Два угла и все острые

Всё в тумане. Всё перемешалось. – Уилл? Что ты наделал? – дергает меня мать посреди огромного зала, десятки глаз поражающе смотрят то на неё, то на мальчика 10 лет. Общество того времени, той стати готовы всё были променять лишь бы сохранить свое высокое положение. Они засовывали свой моральный выбор прямо в зад всему блестящему и вылизанному. Наш дом был тем местом, где предпочтительнее было мнение общества, чем любовь. Не замечать своих детей, относиться к прислуге как к мебели, эти люди позволяли себе все мерзости черного света, и представляли себя чище, чем луч. И если вдруг появится кто-то, кому по несчастью придется увидеть всё со стороны, то должно быть в этот миг он будет самым несчастным человеком. Все эти люди сначала вызовут у него чувство мерзости, потом злости, потом жалости и на послевкусие останется разочарование, горькое разочарование во всем человеческом. Он обязательно задастся одним единственным вопросом: как и зачем люди могут терпеть подобное лицемерие, чванство и открытые гримасы? Огромная люстра освещала зал, гости, кто, где разместились по углам и компаниям. Желтый свет разливался по комнатам. Голоса слышались повсюду. Гроб Лизы стоял в дальней комнате, там было много цветов, и по дому разносился запах лаванды – её любимых. Проводы. Я был вынужден находиться здесь, я был вынужден терпеть эти черные взгляды. Меня бы никогда не заметили бы, если бы только целью их визита не было бы посмотреть на меня, теперь, и без того белую ворону, среди этих черных гарпий. Я равнодушно смотрел на мать, осознавая свою вину, но чувствуя её слёзы, которые были и о своих упущениях. Это был и её провал, и её конец, она чувствовала это. Она не справилась со своими детьми, да и не хотела, поэтому им пришлось справиться друг с другом. Я не мог вымолвить и слова после того дня, мой язык замер, а сердце остыло. Я не мог никому ничего объяснить, даже под угрозой смерти я выбрал бы смерть. И смерть моя комом слухов и домыслов подкреплялась неизвестностью. Никто не мог знать настоящей правды, кроме меня и Лизы, но мы с Лизой уже ничего не могли сказать. О, Лиза, что сделала за эти года с тобой моя память? Мне трудно вспомнить твое лицо, хоть образ я ношу всегда с собой и не отступают от него не на шаг. А как мог бы я отступить? Мне и тошны мысли об этом. Не смотря на то, что Лиза была любимицей родителей, они всегда любили и её издалека, не подпуская близко и не мараясь о переживания и взросление. Что уж говорить про меня? Лиза была красива и талантлива. Я всегда был прозрачным стеклом для них, или ещё слаще, пятном на этом стекле. Я никогда не мог и не умел испытывать зависти к своей сестре, ведь мы были частью друг друга. Она умело поддерживала меня и всегда находила улыбку в нужный момент. Родители были не готовы к нам ни душой, ни намерениями. Мы были лишь аксессуарами, которые показывали гостям, добавляя, Уилл, конечно подрастет, станет мужчиной, а пока... Они не смогли привить нам ни любви к жизни, ни стремлений, потому что и сами не любили жизни и не имели никаких целей. Моя мать и без того истеричная особа, которая сидела на наркотиках в обычные дни, сейчас была тревожна и поспешна. Люди нашего света не могли вынести такого вида, такой дамы, таких кровей. Они испытывали бы жалость, если бы жалость была присуща их нравам и стати, но увы, они испытывали лишь омерзение и винили в этом их чувстве меня, не находя в себе сил признаться своей слабости, когда находили страх в глубине своего нутра. Такое поведение из года в год воспитывало в людях равнодушие, и они более не могли чувствовать, слышать и понимать. Это не та жесткость, которую человек получает вдруг от случая, что ударил его ниже пояса, эта жесткость, которая поддерживается обществом и желанием всегда выгладить лучше, чем остальные. А Лиза была особенной и необыкновенный, не смотря на явное её превосходство – это был единственный человек, который меня любил. Она ловко встроилась во взрослую игру, улыбаясь и поддакивая на каждые слова, совсем их не слушая. Но когда мы оставались одни, мы могли часами смеяться и строить рожи, рассказывая свои наблюдения за тот или другой вечер в нашем доме. Днём мы могли убежать так далеко, что никогда не слышали зова кухарки или няни. Колосья и травы обнимали нас и ласкали наши щёки, река, что сейчас передо мной, была с нами нежна и мелодична. Обрыв не выглядел устрашающе, а солнце жгло лишь наши белые волосы, и мы были счастливы. Мы наблюдали за природой и изучали, порой изнутри, разных насекомых и мелких птиц. Мы были спасением друг для друга в нашем холодном мире, где мы сразу уловили отчуждение и беспомощность. Мы дети солнца-с веснушками на всё лицо- не понимали, что для жизни в обществе недостаточно валяться в траве и смеяться. Мы возвращались снова и снова в холодный дом, где порой боялись произносить слова и скрывались в черных углах комнат. Мы были бесконечно одиноки, и тоскливыми были наши вечера. Мы не находили ничего интересно в балах и праздниках, что устраивали наши родители. Это было бременем, которые мы должны были нести, во имя того, что избежать наказаний и боли. Наш мир был расколот. –Уилл? Что ты наделал?!– Опять и опять. Проводы Лизы были ужасными и липкими. Это второй мой по омерзению день в жизни. Тогда для меня всё ещё не было понятно и важно то, что называется репутацией. Моя мать держалась, но всё же устроила истерику, которая по-прежнему отражается в туннелях воспоминаний. Она знала, как всё произошло, ей всё рассказал следователь, но она трясла меня. –Уилл? Что ты наделал?!– Снова. И снова. Все родственники и не-родственники, которые пришли на вечер были для меня всего лишь тенями. Прошло пару дней после того, как случилось то, что случилось, этого было слишком мало, чтобы я понимал, что происходит внутри меня и вне меня. Я слышал как тени шептались обо мне и наводили страх, словно я и без того не имел страха. А я боялся, всем телом дрожал и боялся того, что я сделал, я боялся жизни без неё. Я не боялся осуждения, всё это проходило мимо меня, я уже был сломан и видимо давно, Лиза умела спрятать от нас наши же шрамы. Все гости приняли сторону моих родителей без разбирательств, хотя и до них доходили правдивые слухи, но газеты и СМИ уже успели нашуметь и выпустить несколько версий случившегося и одна веселее другой. В эти газеты до сих пор завёрнуты мои заначки. Мать кричала, что отправит меня в больницу для сумасшедших, а отец был груб и равнодушен, а в целом, как всегда. Но всё же мне удалось увидеть его с одной слезой, когда он украдкой отвернулся к окну. Эта слеза сказала мне о многом: во-первых, что ему действительно было жаль, что у него действительно когда-то было сердце, мечты, надежды, но всё это угасло и затвердело, казалось, что навсегда. Однако сердце его сжалось в тот момент, как он увидел Лизу мертвой. Это сердце забыло, как чувствовать сквозь долгие годы, а теперь, кажется было не способно выдержать весь шквал. Во-вторых, это означало, что у меня большие проблемы. Это означала, что мне больше нет жизни в этом доме, ни одна комната и ни один угол, больше не могли терпеть и волоса, что случайно падал с моей головы. –Уилл? Что ты наделал?!– Вновь и вновь. Вокруг меня зажигалось тысячи искусственных огней, внутри меня затухала жизнь. Я был раздавлен своим горем, и люди вокруг были готовы уничтожить меня за это. Они делали вид, будто мне недоступно чувство любви и жалости, будто я ненавидел её. Они видели мою слабость, кажется, они всё понимали, я мог видеть это в глазах некоторых, но почему-то они не хотели говорить что-то правдивое вслух, а из глоток их только и вырывались мерзкие вещи, что не могли меня задеть, но я и не могли оставить в стороне. Я стал позором не только для семьи, но для всего общества, которое сулило мне хоть не славу и любовь, но принятие и терпение. Теперь у меня не осталось ничего кроме крох жизни в виде воспоминаний, а сама жизнь была закопана вместе с телом моей сестры. Похороны прошли издалека. Я наблюдал, как её гроб медленно опускают под землю. Я прятался за дубом. К четвертому дню я уже устал быть в центре внимания, под прицелом непонимающих, глухих людей. И даже не надо было иметь уши, чтобы услышать меня и мою тоску. В то утро я видел её в последний раз.