Поражение

9

      Русские уже приступили к ремонту боевой машины, которая скоро решит их судьбу. Волчонок и Тетеря чистили танк снаружи, Василенок копался внутри, а Ивушкин сидел в углу на какой-то старой табуретке, вытираясь грязной тряпкой. Спина до сих пор ужасно ныла, поэтому ночью он почти не спал. Тяжело уснуть, когда каждое движение приносит за собой тупую, ноющую боль. Но с утра приходил тот фриц, который у них за главного, вместе с врачом. Спину обработали, нормально забинтовали и обкололи каким-то обезболивающим так, что чувствительность на несколько часов вообще пропала. Сейчас эффект от лекартсва почти прошел, а просить ещё Ивушкину не хотелось, – гордость не позволяла. Это дали и то ладно.       Уже третий день они возились с этой громадной машиной, от которой из целого осталась только оболочка. Ивушкину хотелось ещё раз, наверное уже десятый, обсудить их дальнейшие действия. Он хотел поскорее свалить отсюда, вывезти товарищей да убить по пути пару десятков фрицев. Ему становилось тошно от одной мысли, что сейчас они по сути работают на тех, против кого его собратья, члены Красной Армии, борются на военном поле. Но Ивушкина уже не хотели слушать, – каждый его план оказывался безумнее другого, так что решили действовать по ситуации.       Ни Тетере, ни Василенку и даже Волчонку уже не хотелось воевать, они потеряли в этом смысл. Они хотели только отомстить и уйти на покой. Никто из них не думал, что доживёт до этого года и тем более до этого момента.       Николай даже не догадывался, через что они прошли в момент их разлуки. А ведь это не месяц и даже не год. На их лицах застыли глубокие морщины, в глазах почти не появлялись веселые, живые искорки. По ночам кто-то из них, кажется Волчонок, кричит во сне, страдая от кошмаров. А ведь они ещё молодые парни, только-только увидевшие жизнь, но уже прошедшие через адское военное пекло. Даже выбора у них не осталось, – или умереть среди фрицев, или попытаться бежать, устроив им напоследок взбучку.       Смогут ли они сделать хоть что-то против немецких Пантер? У фрицев будут боеприпасы, танки, оружие. Да даже банальное численное превосходство. Единственные выход – обвести их вокруг пальца. Ягер не глупый малый, он перестрахуется, зная, но что способный русские, потерявшие надежду. Ивушкин был уверен, что немец до сих пор видит кошмары с той их ночи.       Так вот, русские постараются обвести фрицев, сделать вид, будто бы они совсем выжили из ума и пытаются угнать пустой танк без запасов топлива. Враг расслабленно пустится в погоню, даже не подозревая чего-то неладного, и тогда нужно постараться вывести как можно больше техники из строя минимальным количеством зарядов. До ближайшей деревни недалеко, топлива хватит, а там можно подзаправиться. Ночь они переждут в лесу, что окружает весь концлагерь по периметру и тянется в сторону Чехии на несколько десятков километров.       План, конечно, не шикарный, достаточно опасный и рисковый, но… есть ли выбор?

***

      Ягер, сидя за широким лакированным столом, думал о том, что же делать дальше. Сейчас ему нужно все хорошо продумать, чтобы не оставить ни единого шанса, ни одной лазейки Ивушкину. А Клаус знал этого солдата очень хорошо, чтобы понять, – такой не сдастся.       Учитывая, что у них на руках имеются боевые снаряды… Ягер прикрыл глаза, концентрируясь и собирая мысли в кучу. Кажется, он допустил ужасную ошибку, позволив им унести снаряды. Может, стоило их конфисковать?       Но начинать нужно не с этого. Во-первых, кто этот Ивушкин? Что он из себя представляет? И, главное, почему так легко согласился пойти на "помощь" немцам, стать пушечным мясом, подводя под это ещё и свою новую, в скобочках старую, команду? Было видно невооружённым глазом, что все они знакомы — видимо Ивушкин откуда-то знал, что в концлагере есть его товарищи. Но откуда? Может все это спланировано с самого начала? Но зачем? Даже если допустить мысль, что Ивушкин заранее знал, что в концлагере есть свои и зачем-то собрал их в одну команду, то они не могли знать о снарядах в танке. Не сходится. Или все это дело случая, или же гениально спланированная стратегия, но… Можно ли так спланировать? Нет, вряд ли.       Ягер провел рукой по коротким волосам, прикрывая глаза.       Второй вопрос: что же всё-таки делать со снарядами? С одной стороны – интересно, что русские предпримут на этот раз, с другой – в их руках эти несколько снарядов превратятся в реальную угрозу, что нарушит все планы Ягера. Хотя… Ну нарушат, ну что с того? Все станет интереснее, горячее. Немцу стало скучно в этих четырех стенах, в этих серых тюрьмах, в которых лишь один смысл – убивать и мучить. Прошли уже годы, когда Клаус рвался выслужиться, стать достойным солдатом. Он разочаровался в самом смысле войны.       Любой здравомыслящий человек, особенно побывавший на военном поле, ясно видел, к чему это приведет. Казалось, не видел этого только фюрер, слепо верящий в свою миссию по очищению арийской крови. Так что, ну его, «пусть щенки поразвлекаются с игрушками, — подумал Ягер и усмехнулся. — Если это щенки, то только бойцовской породы».       Немец задумчиво прошел к окну, вглядываясь в свое отражение. Шрамы испещряли все его тело, они стали напоминанием и какое-то время даже поддерживали в нем внутренний огонек, который уже почти потух. Но сейчас он снова разгорался из любопытства. Кто же всё-таки такой этот Ивушкин?       Удивительно, как он оставался до сих пор жив. На его счету уже десятки успешных побегов, блистательных операций и разгромленных немцев.       Гениальный стратег и тактик, отчаянный солдат, жадно вцепившись клыками в жизнь и не желающий отпускать ее так просто. Такой точно просто так не сдастся. Из него выходил отменный командир и лидер, за которым идут, не раздумывая. Вот и Ягер, кажется, попал в число тех, кто упал, сраженный силой и харизмой.       Но что думать, если можно сходить и проверить тех, кто не оставляет в покое разум Ягера?       Немец, как само воплощение галантности и жизнерадостности, постучался в хлипкую дверь и зашёл, широко улыбаясь. Застать удалось только Ивушкина, всего грязного, пыльного и уставшего. Он, заметив посетителей (Ягер пришел не один, а с той самой Аней, русской переводчицей), отложил инструменты и пошел к груде тряпок, чтобы найти что-то более-менее чистое и вытереть руки и лицо. Казалось, он обрадовался больше переводчице, нежели самому Клаусу, что даже немного оскорбило последнего. Он попытался завести диалог, но русский явно не хотел помогать врагу в этом начинании: отвечал коротко и сдержанно, делая вид, будто занят важным поиском тряпки. Тогда Ягер предложил пойти к нему в кабинет, чтобы обсудить дальнейшие действия и в целом тактику прохождения предстоящих испытаний, но и это не заинтересовало Ивушкина.       Это уже начинало раздражать Ягера. Нет, ему, конечно, плевать на этого грязного оборванца (именно так он сейчас и выглядел), но можно же проявить хоть каплю вежливости! Всё-таки сейчас они не такие уж и враги, да и Ягер в целом русскому ничего злого не сделал. Подумаешь, в прошлом пару раз насолил. Но живём же сейчас, а не тогда!       Немец не понимал, почему его охватывает такое раздражение из-за полного равнодушия Ивушкина к нему. Хоть бы в лицо, что ли, плюнул, – это хоть какое-то проявление эмоций. А тут заперся в своей скорлупе, превратился в камень, и достучаться невозможно.       Но ничего, он разговорит Ивушкина, чего бы это не стоило.       До кабинета дошли в полной тишине. Ягер считал, что начать диалог сейчас будет сродни унижению, а русского общение не интересовало. Он бросал взгляды на Анну, думая, что делает это незаметно. Но внимательный взгляд немца прекрасно видел и его интерес, и ее смущение. И Ягеру это не нравилось. В кабинете он попытался снова завязать диалог. Достал виски, снял серый военный мундир, оставшись в одной белоснежной рубашке, которая так ярко контрастировала с чумазой майкой Ивушкина, что никого, собственно, и не смущало.       Стараясь расположить русского к себе, Ягер спросил его имя. В прошлый раз он его так и не услышал, разобрал только фамилию.

Николай.

      Приятное имя, мягкое, чем-то похожее на его – Николаус. Но никто его так не называл, только Клаус, да и то редко. Не принято у них по именам, только по фамилиям.       Дальше в ход пошел виски, – возможно они помогут обоим: одному стать более открытым, а другому сосредоточенней. Ягер не понимал, почему безразличие Ивушкина так его раздражает. Он вглядывался в его серые глаза, пытаясь поймать хоть какой-то намек на положительные эмоции, но не находил там ничего. Прямой взгляд русского рушил все надежды хоть как-то наладить с ним общение, хотя Ягер не особо обращал на него внимания, больше думая о том, что такого теплого оттенка радужки он не видел ни у кого.       Интересный цвет, не то, что у него, Клауса, – холодный голубой, словно в глазах застряли кусочки льда.       И немец даже не замечал то, как с каждым разом начинает вглядываться в "коллегу по несчастью" внимательнее, разглядывая и запоминая его черты. Он всего лишь хотел найти к нему подход, чтобы наладить нормальное отношение, втереться в доверие, ведь так надо. Это его работа. Но так ли это?       Именно сейчас, когда они сидели так близко, рассматривая схему поля и определяя, где что встанет, Ягер задумался об этом. Наверное, это не самое лучшее время, но виски только горячил, а не успокаивал, придавая холодную уверенность. На бледных щеках русского появился лёгкий румянец после второй рюмки (Ягер всё-таки смог уговорить его выпить), и немец невольно засмотрелся на него. Всё-таки лицо у Ивушкина красивое, симметричное. Возможно, этим открытым, широким лицом он и внушал доверие солдатам, которые шли и безоговорочно ему верили? Нужно будет над этим подумать.       Они даже невольно разговорились о мелочах, отпустив вражеское напряжение. Наверное, они впервые оказались настолько расслабленными рядом друг с другом. Слово за слово, шутка за шуткой, – даже переводчица не мешала им понимать друг друга. В какой-то момент, слегка забывшись, Ягер положил руку на плечо русскому, одобрительно похлопывая после хорошего анекдота. Сначала он не заметил, как напрягся и дернулся от боли Ивушкин. Но, когда всё-таки обратил на это внимание, сразу же убрал руку и искренне извинился, пообещав срочно отправить лучшего медика и наконец-то разобраться с теми, кто так постарался при допросе.       Ивушкин отмахнулся, но былой расслабленной атмосферы добиться не получилось, – русский снова закрылся в скорлупе, так что встреча после этого продлилась недолго.

10

      Ивушкин без сил повалился на мягкую постель, блаженно вытягиваясь на животе. Фриц не обманул – снова отправил к нему врача, который сделал новую нормальную перевязку и снова вколол обезболевающее. Хоть русский и не был неженкой, но всё-таки приятнее ощущать спокойный холодок, а не ноющие и кровоточащие раны.       Что же сегодня произошло? Николай чувствовал себя в плену прекрасной Ани; ее смущённый румянец, робкий взгляд, пока никто не видит, лёгкая улыбка тонких губ – все это возникало перед глазами, стоило их только закрыть. Она отзывалась в душе чем-то родным, домашним. Возможно, он испытывал к ней такие чувства потому что спас ее.       Хотя, возможно, он должен ее ненавидеть? Всё-таки из-за нее он пошел на сотрудничество с этими фрицами, против которых воевал уже несколько лет. Конечно, он не сотрудничает с ними в прямом смысле, он все равно идёт против них, но… Считается ли это?       Раньше все казалось ясным, а сейчас… С каждым днём он путается все сильнее. Ещё и Ягер этот. Ивушкин не мог поверить в то, что сегодня они сидели и расслабленно болтали. Нет, это все действие алкоголя. Не мог Николай на трезвую голову с интересом разговаривать с этим фрицем. Никак не мог.       Русский перевернулся на бок, удобнее устраивая голову на подушке.       Можете в нем что-то сломалось, когда тот мерзкий фриц навёл пистолет на беззащитную русскую девушку? Наверное, так и вышло. Ивушкин ни в коем случае не позволил бы себе влюбиться в такое время, да и банально на это не было времени, но Аня выбила его из колеи. В груди разгоралось тепло, так давно позабытое. И его хотелось раздуть до пожара немыслимых высот, хотелось закричать во весь голос о том, что он чувствовал. Но нельзя. Они на войне, а на войне нельзя показывать слабости, иначе этим обязательно воспользуются, как Ягер тогда в камере. Ивушкин считал его поступок мерзким, недостойным, но чего ещё можно ожидать от сборища убийц?       Ивушкин беспокойно заелозил, стараясь отогнать неприятные мысли. Не хотелось портить светлый образ Ани этими низостями. Она достойна большего, а не заточения в концлагере на должности переводчика в этих скотских условиях.       Как же русскому хотелось отпустить все, бросить эту борьбу и просто убежать, взяв в охапку друзей и Аню. До этих дней он боролся отчаянно, не надеясь дожить до исхода. Он искренне верил в то, что его народ сможет победить, несмотря ни на что, необходимо только ещё немного времени. И Ивушкин делал все, чтобы приблизить эту победу, ощутить триумф, когда с губ сорвется тихое "ура!", а по щекам потекут слезы скорби за погибших товарищей.       Но сейчас у него снова появились те, за кого он переживал и нёс ответственность. Он не мог допустить, чтобы они погибли от поганых, грязных рук врага. И поэтому сейчас он готов разорваться, но сохранить им жизни любой ценой.