последний из вымирающего вида

Любоваться спящим Чонгуком упоительно, а пропускать его мягкие волосы меж пальцев — ни c чем не сравнимо. Юнги никогда не испытывал подобного душевного порыва, когда хочется человека оберегать, целовать каждую родинку, мычать под мотивы колыбельных, лишь бы ничто не беспокоило чужой покой. Парень даже дышит через раз, захлёбывается в ощущениях и чужом запахе. Кожа Чонгука смуглая и сухая, Юнги уверен, что тот даже в руки не брал солнцезащитный крем, и снисходительно мотает головой. Омега с трепетом наблюдает, как ресницы альфы подрагивают во сне. Мин сидит на заднем сидении, а альфа, положив ему на колени свою голову, дремлет. И заботой наполняется каждая клеточка омеги, когда видит на чужом лице тень беспокойства. Юнги аккуратно гладит лоб Чонгука, шепча «Это просто сон». Юнги привык быть окружённым вниманием и любовью, но его няня и гувернантка не учили отдавать что-то взамен, поэтому с Тэёном у омеги ухудшились отношения за последние годы, а с родителями он всегда держал дистанцию в проявлении чувств. Ему тяжело открываться, поэтому он давно привык скрывать свои эмоции. Но Чонгук со своей неприкрытой лаской словно растапливает неприступную глыбу с табличкой «Мин Юнги», и вся нерастраченная нежность безжалостно сносит альфу с ног. Ничего. Сам напросился. Будучи в Пусане с Чонгуком, Юнги кажется, что он всю жизнь искал это тепло, которым делится с ним альфа. Впервые на душе так идиллически безмятежно. И дело далеко не в смене обстановки, а в Чоне. И Мину жутко хочется отблагодарить, исполнить любое желание парня. Ему нетрудно. Один звонок отцу, и перед альфой будет всё, что угодно. Но стоит вспомнить своего отца — омега хмурится. Инсон не оценил бы, если бы узнал, что его любимый сын самонадеянно поддался нелепым желаниям. Он бы не позволил этой поездке случиться, если бы мог. Юнги возвращает в реальность сухой поцелуй в руку. — М-м-м, твои костлявые колени не очень удобны, крошка, — сквозь пелену сна проговаривает альфа, самодовольно улыбается на поджатые губы Мина. — Тогда слезай с них, если не нравится, — фырчит Юнги, демонстративно отворачиваясь в сторону лишь бы не дать возможность альфе увидеть толику грусти в своих глазах. — Ну-ну, — Чон оставляет ещё один поцелуй на тонком запястье Мина, и у последнего кожа горит, — что ты сразу злишься? — Я не это хотел услышать, — омега пытается не реагировать на пальцы Чона на своём подбородке, — жалуешься тут, а я твой сон стерёг. Засранец. — Мне нравится тебя дразнить, у тебя носик ещё смешнее становится, — Чонгук бурчит в тон Юнги, поднимается и целует надутые губы. Мин не сопротивляется, когда альфа его сажает к себе на бёдра, только ближе льнёт, но для проформы кусается пару раз, — как видишь, не только мне нравится, — улыбается альфа в поцелуй. — Ты с каждой минутой теряешь возможность показать мне Пусан, — у Юнги всё ещё прикрыты веки, а лоб касается чужого, — я увидел пляж, поплескался в тебя водичкой и поел в кафе, а сейчас уже двенадцать, и я до сих пор не посмотрел ничего больше. — Только двенадцать, мы успеем, — альфа мажет губами по щекам Мина, по подбородку, заставляя парня расплываться в умильной улыбке. — Ты слюнявишь меня. — Мне нравится. И тебе тоже. Юнги не возражает, поцелуи Чонгука сладкие-сладкие, а теплота альфы избавляет омегу от тревожных мыслей о том, что тот оставил позади, в Сеуле.

***

На обратной дороге в Сеул Чонгук с улыбкой слушает, как завывающе Мин вторит песням по радио. Стоило накормить омегу после двух часов непрерывной езды, как он довольно растекается блинчиком на сидении. Чон вспоминает, как несколько часов назад Юнги кричал ему на ухо на американских горках, крепко прижимаясь, что устроит ему большую взбучку, когда они выйдут из адской кабинки. Но омега к концу начал входить во вкус, даже заставлял Чонгука не вестись на возмущающихся детей и согласился выйти только после пятого раза. Мин, подпевая артистам, не рвётся попадать по нотам, альфа на секунду смотрит на него и клянётся, что умопомрачительнее картины, чем щёки Юнги, отливающие золотистым блеском, и его спутанные светлые волосы, сверкающие под яркими лучами солнца, он никогда не увидит. Юнги в своей беззаботности самый красивый, ему бы нимб и пушистые крылья за спиной, хотя и без всего этого он дарит Чонгуку рай на Земле. Чонгук чувствует себя благословлённым, он безгранично счастлив с Юнги, и парень чувствует — это взаимно. Страстно хочется быть причиной улыбки на лице омеги, хочется защищать и возложить своё горячее сердце у чужих ног. Но альфа не спешит, слушает, как парень фальшивит, и уголки его губ приподнимаются. Всё бы хорошо, только бьющаяся в голове мысль о временности этого счастья раздражает, не даёт насладиться моментом. Сущность альфы бесится внутри, не хочет принимать жестокие реалии, в которых Чон никогда не будет достоин поцелуев поющего омеги. Гордость Чонгука подрывается, стремится убить ту крохотную, но чертовски живучую слабость к Юнги, потому что альфа с техническим образованием не из престижного колледжа, без известной фамилии и влияния — не тот, кто будет стоять под руку с Юнги. — Эй, мистер вон там, мужчина с красивой улыбкой, именно ты! Ты! — Юнги драматично тыкает пальцем в Чонгука, грубо выталкивает альфу из мыслей, сжимает его свободную руку, подпевая певицам, — Этот мужчина сводит меня с ума-а-а. И фигура, и лицо — глаз не оторвать! На удачу Чонгука Юнги не видит его по-идиотски блаженную ухмылку и продолжает голосить. Юнги не видит, как успокаивает бушующий ураган на душе альфы, причиной которой является он сам. Чонгук позволяет себе наконец-то расслабиться и присоединиться к омеге. — Как северный полюс и южный полюс, мы по какой-то формуле притягиваемся, — зачитывает Чонгук, но Юнги справляется на удивление лучше и показывает язык. Пара заканчивает петь через час, когда Мин уже теряет силы и голос. — Не стоило кричать так громко, крошка, — посмеивается Чонгук, слыша хрипение омеги. — Я лет сто не пел, — ворчит Мин и, ощущая приближающуюся вечернюю прохладу, надевает кардиган. — Оно и видно. — Ах, ты! Это не то, что говорят омегам! — Юнги хохорится и становится похож на взъерошенного воробья. — Зато правдиво, — издевается альфа, — как ты вообще колыбельные детям своим петь будешь? — Ты утром не жаловался, значит, и остальные не будут, — говорит Мин с гордостью и, вздёрнув нос, выносит, — или выйду за певца. Юнги достаёт телефон, слушая чужое нервное постукивание о руль, и открывает инстаграм впервые за день. В сети ничего не изменилось. У друзей появились лишь несколько новых фотографий, уведомления как всегда захламлены комплиментами или желчью. А Мину так хочется выложить такие не сочетающиеся к его профилю, но чертовски красивые фотографии Чонгука, которые омега сделал украдкой, как шпион, и подписать розовыми эмоджи. Но омега видит публикацию Субина, вмиг тускнеет и блокирует телефон. Субин совсем забылся, поблёк, стёрся под натиском Чонгука. У Чонгука есть то, что, кажется, Юнги искал во всех его бывших. Что-то такое, что дарит покой и безмятежность. У альфы крепкая хватка, и когда он обнимает омегу, последний млеет, превращается в желе. У него глаза чернее самой тьмы, большой нос утыкается в щеку Мина при поцелуях, а привычка Чонгука внезапно улыбаться прямо в губы Юнги бьёт по левой стороне груди. Проведя с Чонгуком едва целый день, Юнги кажется, они были друзьями с самого детства. Именно друзьями, ибо с Чоном дышать легко. Он слушает и слышит, соблюдает личные границы омеги. И весь день Мин без макияжа, растрёпанный ходил по Пусану, и ему плевать было, что могли подумать люди вокруг. Это в новинку и дико совсем. Но Юнги повторять точно не будет. Воспитание больше не позволит такой роскоши. — Чонгук-и, ты такой, такой другой, — кончиками пальцев Юнги прикасается к чужому лицу, автомобиль уже минуту как стоит у дома омеги. — Меня так только папа называет, — мягко улыбается Чон с закрытыми глазами, чувствуя как тонкие пальцы ласкают мочку его уха. — Не на то ты обращаешь внимание, альфа, — усмехается омега, но часто-часто дышит, запах чужой в себя забрать пытаясь. — Ну, то, что я для тебя другой, это и ежу понятно. — Вот вывернешься из любой ситуации — ко всему слова найдёшь, бесишь, — улыбается Юнги, идя в объятия Чонгука, чувствует, как макушку альфа по-родительски целует, — этим и привлекаешь. — Кто ты и что ты сделал с врединой Мин Юнги? — Чонгук пытается шутить, пока чужая рука гладит его грудную клетку, но сдаётся перед таким неожиданно погрустневшим омегой, — ну же, крошка, что с тобой? — Я хочу в душ и поспать, но домой не хочу, — бормочет Юнги, пытаясь держать язык за зубами, проболтать истинную причину грусти не хочется. С Чонгуком и его теплом расставаться — оставлять с альфой лучшую, настоящую часть себя. Мин тянется к губам парня в прощальном поцелуе. Он этим поцелуем благодарит за впечатления, необыкновенные ощущения и новые вопросы, на которых пока нет ответа. Чонгук тягуче, со вкусом отвечает. Тому тоже есть, что хочется передать. Но Юнги слишком погружён в себя и расстроен, чтобы заметить. — Ладно, я пошёл? — парень неловко отстраняется, надышавшись Чонгуком. — Беги, — кивает тот и улыбается так треснуто. Юнги, схватив ленту с их общими фотографиями из фотобудки, выходит из Audi и, не оборачиваясь, уходит под открывшимися воротами, вновь оставляя от себя только дурманящий голову запах. Только в этот раз Чонгук не проветривает и не спешит домой. У альфы перед глазами Юнги, крохотный такой, нежный и необыкновенно открытый. И нечто, подавляемое множеством раз, парадоксально здравому смыслу зарождается в Чонгуке. Любовь.

***

Чхве Субин — лучший из лучших, единственный прямой наследник процветающего семейного бизнеса одной из самых влиятельных семей Кореи. Этот альфа всегда выглядит безупречно, как с обложки журнала. Его укладка даже в дождь не испортится, а сам Мин даже после года отношений не осмелится предположить истинное число всех костюмов Субина. От Чхве несёт великолепием за километры. Этим он Юнги когда-то заинтересовал. Но Мин сидит напротив, за столиком на очередном свидании в очередном ресторане, и рассматривает своего альфу уже другими глазами. Несмотря на двадцатипятилетний возраст, Субин кажется Юнги таким ребёнком впервые. Омега сам такой же, он не отрицает. Они оба — дети, выросшие там, где правит роскошь и власть. Они созданы друг для друга. Так твердят разум, родители с двух сторон, но не сердце Юнги. Отец бы рад проводить к алтарю Юнги, подающего огромные надежды сына, где будет стоять тот, кто сможет омегу обеспечить до конца этой чёртовой жизни. Инсон запомнился Юнги в далёком детстве, как огромный альфа с двумя охапками цветов и игрушек, которые всегда доставались ему и Тэёну. Отец приучал маленьких омег к тому, что именно так о них должны заботиться их возлюбленные. «Я хочу для вас самого лучшего», — говорил Инсон и целовал в щеки сыновей. Вот Мин и вырвал для себя альфу, не знающего себе равных в богатстве. — Я так скучал по тебе, Юнги, — говорит Субин, а омега всё ещё занят десертом. — Ага, — выдыхает тот. Юнги дышать тяжело рядом с альфой, стоит ему представить их в будущем как семью. Субин же запрёт его как птичку в золотой клетке, выводить на мероприятия как декоративную собачку в красивых нарядах с вышитыми бриллиантами и держать будет под мышкой. Но вместе с этим будет позволять скупать всё, что угодно. Однако только сейчас приходит осознание, что это того не стоит. Раньше такая жизнь казалась омеге сказочной, привольной, и он сейчас почти этой мечты достиг. Он будет купаться в золоте. Отношения с Субином рассчитывались на пока не скорую, но свадьбу. И сейчас омегу чуть ли не тошнит от себя и от своей расчётливости, которую взращивали его воспитатели с ранних лет. Субин кладёт руку на ладонь скучающему Юнги, и последний поднимает на него глаза. Альфа красивый, с прекрасным телом благодаря занятиям в зале почти каждый день, и пресс у него классный. Мин знает «возлюбленного» наизусть. В их отношениях о любви речи никогда не было. Была страсть, выливавшаяся в бессонные ночи и люксовые подарки друг другу. Юнги находил в Субине утешение, потому что они были похожи друг на друга, их воспитывали одинаково, с недостатком родительской заботы. Чхве цеплял тем, что против него никто не пойдёт, поперёк слова не скажет. Омега чувствовал себя в безопасности, отдавался воле Субина, но искра, проходившая между ними, никогда не разжигала настоящее пламя. Юнги постоянно мёрз. Ему тепла не хватало. — Я плохо себя чувствую, — говорит омега, понимая, что не выдержит больше и минуты рядом с Субином. Ему к теплу надо. К Чонгуку под бок. — Но, Юнги, как же выставка? Ты ждал этого художника так долго… — Я хочу домой, — вспыхивает Мин, а Субин говорит своим людям проводить омегу к водителю. Ни поцелуя на прощание, ни «позвони мне, как доедешь» как уже месяц просит Чонгук, когда Юнги приходится возвращаться домой одному. Омега усмехается от своей смелости сравнивать Чона с Чхве. Чонгук всегда выйдет победителем. Чонгук в течение месяца показывает Юнги мир за приватным районом Сеула, где у деревьев нет своих заборчиков, где бьёт ключом совсем другая жизнь и ценности. Альфа с нежностью снимает розовые очки с Мина и не забывает поцеловать в лоб. А Субин остаётся за бортом. Юнги этот цирк с Чхве жаждет закончить, но ему необходимо проверить то, что он чувствует к Чонгуку. Не запал ли он на последнего только из-за необычного амплуа? Потому что в диковинку? — Чонгук-и, ты где? Можно я приеду? — первое, что говорит Юнги, когда слышит чужой голос, от которого моментально покрывается мурашками. — Конечно, крошка, я дома. Приезжай. Юнги добирается до квартиры Чонгука за сорок минут, так как омега немного задержался в магазинах перед походом в гости к альфе. — Привет, — сверкает омега как начищенное серебро у порога, — скучал по мне? — Мин осматривает альфу в сером спортивном костюме и находит свою полупрозрачную блузку и тесные брюки неуместными. — Жутко, — Чонгук не даёт Юнги отдышаться и дёргает к себе, крепко целуя в уголок губ. — Я тоже, — слабеет омега в чужих объятиях, но вспоминает о пакете в руках, — но не пытайся меня накормить. Я уже поел. Идём к тебе, развлечёмся. Юнги уверенно заходит в комнату за альфой и переодевается в чужую одежду, от которой вкусно пахнет Чонгуком. Мин думает, на этот раз он точно заберёт эту футболку. Чонгук же рядом сидит на кровати, любуется красивыми изгибами омеги и закусывает губу, совсем не ожидая, что Юнги со своим пакетом набросится на него. — Я думал, мы не спешим, — усмехается альфа уже лёжа, усаживая Юнги поудобнее на себя. — Извращенец, — фырчит Мин, но ласково целует, позволяет рукам Чона задержаться на бёдрах и затем приподнимается, высыпая содержимое пакета на чужую грудь. — Что это? — недоумевает Чонгук, беря какую-то красочную упаковку, читает и пытается встать из-под Юнги со смехом, но тщетно, — Крошка, я слишком много тебе позволяю. — Но Чонгук-и… — жалуется омега, зная, что Чон под ним точно сдастся, — Тебе понравится, обещаю. — Ладно, но я в этом не один. Себе тоже сделай, — снисходит Чонгук, удобно устраиваясь на подушке под радостный вопль Мина. Юнги вскрывает упаковку и пальцами вытаскивает влажную тряпичную маску, раскрывает аккуратно, стараясь не капать Чонгуку на толстовку, и медленно накрывает ею чужое лицо. Разглаживая складки, Мин слушает о том, что он бессовестно вьёт верёвки из альфы, и смеётся. — Это ты меня послушным щеночком делаешь, негодяй. Поэтому не болтай тут. — Не ври, крошка, это я жертва, — вздыхает Чонгук тяжело и гладит чужие колени, а омега внутри Юнги пищит. — Не болтай, нельзя. — И вот снова, — улыбается альфа. — Нет, ты не понял, с маской на лице нельзя много говорить и улыбаться так, — поучает Мин, поправляя вновь мокрую ткань на несносном парне, выжимает из упаковки лишнюю жидкость и растирает по крупной шее, — папа учил меня использовать всё, на что потрачены деньги. И по шее чаще всего виден возраст человека. Мой отец тоже под прессингом папы маски делает, но ты меня не заставляй ругаться с тобой. Одна маска в неделю, и кожа будет суперски мягкой. Сам сейчас узнаешь, — говорит омега, уже самому себе поправляя смоченную в витаминах и другой бурде ткань. — Смело предполагать, что я так и послушаюсь, — как робот проговаривает Чонгук из-за маски и ловит укор на дне карих глаз. — Значит, я каждую неделю буду вот так вот сидеть на тебе. Тебе это нравится, засранец, — усмехается Юнги, переплетая пальцы с альфой. — Не буду врать. — Не ухмыляйся! — Крошка, я даже не двигаюсь, — смешным голосом оправдывается Чон, поднимая свободную руку в сдающемся жесте. — Мне не нравится твой самодовольный тон, — бурчит омега для вида. — О, я знаю, тебе нравится, — не удерживается Чонгук, за что получает по бедру. Чонгук не может перестать любоваться Юнги. Даже с этой смешной маской он затмевает для альфы всех омег, кого он когда-либо видел. Чон не тонет в своей влюблённости к Юнги, он ныряет в неё с головой, каждый день омегу изучает, ближе становится. Но потом понимает, что только себе этим больно сделает в конце концов. Но Мин Юнги стоит того. Юнги — Солнце, Чонгук — Меркурий. Он выгорает в своей любви. Он знает, что вся эта проклятая система думает, что Солнце ей необходимо для жизни. Но не настолько, насколько Чонгуку. И никогда настолько не будет. Улыбка Юнги способна заставить Чонгука зависнуть на пару секунд и вместе с тем вернуть к жизни, поэтому дразнить, смешить, показывать ему самые красивые улочки Сеула так важно. На кону чувства и жизнь альфы. Он эту улыбку, открывающую десна, запоминает каждый раз и на всю жизнь, на смертном одре стариком клянётся воспроизвести в памяти и с радостью расстаться с жизнью. Ведь потом он помчится к его Солнцу. Только гореть останется уже навсегда. — Надо же, молчишь, — хмыкает Юнги, тыкая пальцем Чона в бок. — Любуюсь тобой, красивый же, — ласково проговаривает тот, не замечая, как весь пыл омеги растворяет в слишком открытой нежности. — Ну тебя, — тихо говорит Мин, а у самого в животе бабочки из коконов своих выпархивают. Юнги бесконечно влюблён. Только сейчас понимает и принимает свою любовь как дитя новорождённое — мягко, боясь спугнуть и потерять. Спустя минут десять Мин снимает маску с себя и Чонгука, нетерпеливо растирает пальцами по чужом лицу остатки и целует самые желанные губы, дыша альфой. Юнги плющат чувства, когда Чонгук переворачивает их и берёт главенство в свои руки, вновь целуя. Омега запыхивается под давлением Чона, тщетно пытается угнаться за ним, когда чужие руки забираются ему под футболку, не снимая и ни на что не намекая, но неожиданно размякает, когда альфа прерывается на минуту. Чонгук смотрит на него, наверно, всего раскрасневшегося и растрёпанного, как когда-то в детстве Юнги смотрел на кольцо с бриллиантом в десять карат, и сердце Мина словно подпрыгивает. Юнги понимает, какую власть имеет над Чонгуком. Понимает, что её сила кроется в нежности.