последний из вымирающего вида

Порой любовь порождает боль, невыносимую такую, которую можно только перетерпеть. Её никак не облегчить, она прожигает дыру в груди и временами кровоточит, заставляя сожалеть о своих поступках, с садистским удовольствием повторяет: «Ты это заслужил». Юнги переступает порог своей комнаты, но душой всё ещё там, в гараже Чонгука, переживает болезненный разрыв снова и снова. Мин не хочет принимать то, что собственными же руками разбил сердце альфы, сжёг своими словами, превратил в пепел, но вместе с тем своё в его руках оставил. Правильно говорят: язык твой — враг твой. Нельзя было беспечно поддаваться эмоциям, теперь он в глазах Чона лжец и пустышка. Вместе с тем омеге тошно от своей медлительности, от того, что сразу не расстался с Субином. Всего этого можно было избежать, если бы Юнги не думал о подлинности своей любви, не сомневался в ней и не испытывал, за что сейчас расплачивается пустотой внутри. Всё хорошее заканчивается. Надежды разбиваются. И люди уходят, оставляя после себя только воспоминания. Это вроде бы неотложные истины жизни, но прекрасно осведомлённый о них Юнги сидит на своей кровати и не хочет верить, что пришёл логический конец их с Чонгуком сказке. С ними такое невозможно. Чон не может оставить Юнги наедине с болью, медленно пронизывающей всё его тело. Но Чонгук смог. От осознания ситуации у Мина болят виски, живот скручивает от переживаний и стресса, режет, а рот постепенно наполняется слюной. Омегу ощутимо потряхивает, пока он бежит в ванную, прикрыв губы ладонями. Юнги кажется, что он выблёвывает вместе с ужином и бабочек, что порхали в животе, щекоча внутренности. Пытка длится недолго, и после Мин плачет, вытирая губы полотенцем. Его прорывает как фонтан от обиды на Чонгука. Человек, которого омега ближе всех к себе подпустил, душу распахнул, не поверил, даже не выслушал. Омега обнимает себя крепко, впиваясь ногтями в кожу, лишний раз убеждаясь, что это действительно не сон. Точно не сон. А казалось бы любить так просто. Просто держать руку альфы крепко, встречать с ним рассветы, не думать ни о чем. Позволяя поцелуям случаться, знать, что ничего не решено, жить моментом. Однако любовь — не только чувство томления, безудержное счастье, потные ладони от смущения, но и ссоры, и недопонимания, оставляющие невыносимый привкус горечи. Слёз не остаётся. Юнги смотрит в зеркало, и ему немного становится жаль себя. Но в ту же минуту на ум приходит мысль о том, что где-то далеко остался Чонгук и, возможно, ему ещё хуже, она отрезвляет и выклёвывает всё живое, съедает остатки самолюбия. Потому что Чон не заслуживает боль. Омега едва не разрыдался в гараже, слыша надломленный голос альфы. Если бы Мин мог, то забрал бы всё плохое себе. Мин прикрывает глаза, снимает с себя вещи и идёт в душ в надежде унять мигрень, но видит лишь альфу в его потёртой фланелевой рубашке, которую тот нередко носит дома. Юнги жмурится сильнее, включая холодную воду, которая резким напором бьёт по лицу, но с чонгуковым «Уходи» по силе всё равно не сравнится. Омега мёрзнет, а пожар внутри него только разгорается, обдаёт солнечное сплетение жаром. Парню бы его потушить, но это пламя, убивающее изнутри, единственное, что даёт жалкую надежду, заставляет чувствовать, как сильно любовь живёт в нём, как она борется. Юнги заменяет воду на горячую, стоит несколько минут и выходит из душа. Он не вытирается полотенцем, мокрым плетётся к кровати. Сил ни на что нет. Завтра он, возможно, пожалеет об этом. Парень накрывается одеялом по уши, но оно особо не греет, не хватает Чонгука, обнимающего и дышащего в затылок, всем существом источающего тепло. Омега не замечает, что мочит подушку не только влажными волосами, но и пониманием того, что, возможно, сегодня в последний раз он целовал свою любовь, своего альфу. Так и засыпает. Медленно, с засохшими следами от слёз.

***

Пустота. Она внутри Чонгука обживается, паразитирует, не торопясь, съедает всё хорошее, оставленное в памяти о возлюбленном. А альфа и не против. Всё, что угодно, только бы не чувствовать рассекающей боли разорванного сердца, только бы её заглушить, притупить. В душе Чона пустыня побольше Сахары разрастается, песчаные бури засыпают бьющуюся в агонии любовь, заживо хоронят, не давая шанса на спасение. Но странно, что альфа до сих пор чувствует холодок, пробегающий по пальцам, которые крепко сжимал Мин. Чонгук всё ещё сидит в гараже, облокотившись на исстрадавшуюся Audi, и прокручивает в последний раз произошедшее. Память воспроизводит надсаженный плачем голос омеги, и парень душит в себе желание поехать к нему. Не после такого. Чонгук всё может простить, на многое закрыть глаза. Но человек, который заставил его почувствовать себя особенным, невероятно сильным, вытер о него ноги и не заслуживает прощения. Потому что нет ничего унизительнее для альфы, чем быть вторым, неким запасным вариантом для того, кому он сердце и душу раскрывает, без остатка отдаётся. Юнги — Солнце. А Чонгук изначально был обречён сгореть, умереть, остаться жалким пеплом. Но даже самая большая любовь того не стоит. Чону даже смешно. Он ведь знал, что всё в конце концов закончится, повторял себе о временности их отношений, которые сейчас стыдно таковыми назвать. Он готовил себя к расставанию с Юнги с самого начала, но шрам всё-таки остаётся, напоминает о своей недалёкости в любви. Было бы намного легче, если бы омега ушёл, сказав, что достоин большего, чем то, что Чонгук способен ему дать. Альфа бы это пережил с большими потерями, но пережил бы, смог бы выкарабкаться и больше никогда бы не стал испытывать судьбу, влюбляясь в непостижимых, недосягаемых. Мысли подкидывают воспоминания о тех моментах, в которых Юнги особенно казался уязвимым, слабым и доверчивым, и Чонгук хочет себе вмазать за то, что он как последний дурак верил, шёл на поводу у омеги, пытаясь узнать, что у него внутри. А внутри ничего, как у самого Чона сейчас. Вытканный из золота и драгоценных камней, слишком прекрасный, чтобы быть реальным. Такой вот Юнги. Чонгук у него, наверняка, не первый и точно не второй. И альфа проклинает день их встречи, ибо она — начало его жалкого конца. От Мина долго лечиться, собирать себя по мельчайшим осколкам, учиться вновь верить людям. Чон всё ещё сидит в гараже, его голова будто тяжелеет от размышлений и их не утешающих последствий, он жмурится сильнее, пытаясь отогнать проскальзывающие мысли внутреннего голоса о том, что надо было выслушать Юнги, судить его потом, он ведь так хотел его внимания, почти умолял, а альфа бесцеремонно выгнал его. Но разве пустые слова Мина изменили бы то, что Чонгук оказался для первого какой-то непривычной, экзотической заменой другому? Альфа устаёт от всего, долго смотрит на экран телефона и набирает номер в быстром наборе. — Джун, приезжай, — Чонгук слышит сонный голос и находит силы на усмешку, — мою Audi снова спасать нужно. Тут куча работы, один не справлюсь. — Чёрт, говорил же оставить её у меня. Еду, — устало отвечает друг на том конце провода, и Чон отключается. По приезде Намджун видит, что помята и разбита не только машина, но и Чонгук, ищущий что-то в коробке с инструментами, и вздыхает. Парни не спят всю ночь, «воскрешая» автомобиль бок о бок. Намджун почти каждый час говорит, что им повезло, что двигатель не тронут, вмятины он подравняет у себя с ребятами в автосервисе за несколько дней и царапины закрасит, потому что не особо настроенный на разговор по душам, кажется, нуждается в этом. — Смешно, что колёса проткнули. Явно кто-то не шарящий поработал, — хмыкает Ким, подметая осколки стекла, чтобы залезть под машину, и вытирает пот со лба. — Плевать, кто это, — хмурится Чонгук, возясь с проводами под открытым капотом. Джун не отвечает и тут же матерится, ползя под Audi, за то, что Чон умеет вляпываться в дерьмо и в ненужные передряги, но после молча нащупывает гаечный ключ и берётся за дело. А Чон чувствует, что вот он — настоящий друг, и благодарно улыбается, несмотря на то, что тот его не видит.

***

— Юнги, можно? — Тэён осторожно открывает дверь в комнату своего брата, который никого не впускает к себе уже неделю. Юнги умудрился как-то заболеть после того вечера, когда отказал Субину, и два дня не пил таблетки, надеясь, что «всё рассосётся», толком не ел. Тэён пытается все эти дни поговорить с ним, утешить, а тот только просит оставить его в покое, но как омега послушается, видя, как брат чахнет в четырёх стенах. — Нет, — тихо отвечает Мин, сильнее укрываясь одеялом и смотрит в телефон. — Не хочешь по-хорошему, буду по-плохому, — омега заваливается, несмотря на отказ, и плюхается рядом с братом, — что с тобой? — Я в порядке, — вздыхает Юнги и отворачивается, а тот через него же перелезает на другую половину кровати под возмущения блондина, — оставь… — Меня в покое, слышу это всю неделю. Не надоело? — Тэён убирает с чужого лица одеяло, — Юнги, скажи мне, с тобой всё нормально? Посмотри на себя! Что ты делаешь?! Где твоё чистое лицо? Ты когда мыл голову? Ты с ума сошёл из-за Субина или что-то ещё. Я точно знаю. — Прекрати, — ноет омега, стыдясь впервые своего внешнего вида. Мин и вправду запустил себя. Грусть и тоска сместили всё на свете. Юнги все эти дни только и делает, что ждёт, когда боль утихнет, пропадёт. Говорят же со смелостью, время лечит. Нужно только пережить. Только Юнги не живёт, а ведёт бездеятельный образ жизни, будто он какое-то дикое растение, сорняк. Омега сам себе душу потрошит, не жалеет. Не может простить себе ошибку и с каждым часом и другие вспоминает. Это уже как ритуал — чувствовать себя грязью из-под ногтей в шикарной спальне огромного особняка. — Что прекрати?! Ты забыл, кто ты?! — Тэён выходит из себя, а брату уже не по себе, — Мин Юнги, которого я знаю, никогда не стал бы пугалом, которое я сейчас вижу. Особенно из-за какого-то альфы, — он приподнимается, с лёгкостью поднимает брата и встряхивает ощутимо, — ещё и исхудал совсем, идиот. — Не смей так со мной разговаривать, — зло шепчет Юнги в руках омеги, а последний только улыбается от понимания того, как можно вернуть брата обратно. — Что, Субин все свои бриллианты даренные забрал, и ты им поминальную вечеринку устроил? Только что-то она затянулась, братец, — усмехается Тэён, зная, что бьёт по самому драгоценному омеги — по гордости. — Пошёл вон, — голос к Юнги возвращается, его глаза вспыхивают, младший на верном пути. — Злишься? — ухмыляется омега, — Но не я ведь выгляжу как ходячий скелет. Мне кажется, что даже тот гонщик, с которым ты приехал, когда собирался забирать меня со старой трассы, на тебя не взглянет. Одно только упоминание о Чонгуке, и сердце Мина пронзает острейшей иглой. Тэён попадает в цель, Юнги перестаёт строить стены вокруг себя, они с трещинами рассыпаются. — Уходи, Тэ, — голос омеги дрожит от кома в горле, отталкивает от себя удивлённого юношу, — не надо, пожалуйста. — Юнги, — брат без слов сгребает плачущего парня в охапку и гладит успокаивающе по спине, а тот только больше плачет, воет, освобождает своих демонов, что беспощадно разъедают душу, — прости меня. Я хотел, чтобы ты пришёл в себя. Не плачь, пожалуйста, мне страшно за тебя, — тихо приговаривает он, крепко держа брата как одну из хрустальных ваз в доме, — я никогда не видел, как ты плакал. Пожалуйста, прости. С каждым словом Тэёна Юнги всё больше хочется выть, обнажать свою слабость, чтобы кто-то понял, что он зачастую на словах такой из себя сильный и непробиваемый камень, что тоже нуждается в тех моментах, когда можно сильно порыдать в жилетку. Он устал переживать трудности одному. Никто из домашних о Чонгуке не знает, не с кем поделиться, высказаться, попросить совета. И Юнги держится за младшего как за спасительный круг и плачет, скулит, рассказывает сбивчиво, но доходит до конца. Тэён прижимает омегу ближе, улавливает урывками «Чонгуку врал», «Я чудовище», «Не достоин его, но не могу без», чувствует кожей глубину чужого горя и сожаления, качает в своих руках Юнги как ребёнка, давая ему выплакать всё, что душит, не даёт покоя. — Такой взрослый, но такой маленький, — тянет слова младший, когда Юнги понемногу приходит в себя, всё ещё всхлипывая, — прости, что сразу к тебе ещё тогда не вломился. Я бы тебя обратно заставил поехать, — говорит Тэён, а потом только осознаёт, что омегу надо отпустить поговорить к Чону, иначе тот захлебнётся в чувстве вины, и осторожно спрашивает, — он тебе так сильно дорог? — Не представляешь, как, — заикаясь проговаривает Юнги, обнимая брата. — Так чего ты сидишь здесь? Сегодня между прочим большая гонка на объездной Сувона, я слышал, Чон должен быть там. — Он меня не захочет видеть, — омега качает головой и уводит взгляд. — Почему? Ты же говоришь, что он к тебе то же самое чувствует. — Я бы на его месте не стал бы даже смотреть на себя. — Слушай, ты, Мин Юнги, — горячится Тэён, — ты реально думаешь, что парень, который с тобой возился не из-за денег, пиара в инсте, и даже не просто потому, что твоё имя в списке его бывших омег красиво будет смотреться, а потому, что ему было хорошо с тобой, не выслушает тебя? То, что случилось, — просто обстоятельства. Ты ведь только потом понял, что у вас действительно всё серьёзно. И ты даже толстый мешок с деньгами выбросил из дома со скандалом ради него. Ты, скажи мне, глупый? Да, твоя вина есть, и Чона можно понять, но ты-то должен был ему всё рассказать, а не уходить, оставляя его самому всё додумывать. Ему сейчас в десять раз хуже, чем тебе!.. Альфы ведь такие слабые в таких делах, — усмехается он, — Да и машина — мелочь, ваши чувства дороже, Юнги! Старший слушает самозабвенно брата, не понимает, как так незаметно для всех Тэён успел повзрослеть. Его слова, несмотря на эмоции, имеют зерно здравого смысла. В Юнги рождается надежда. И он улыбается впервые после той ночи. — Иди в душ, я тебя соберу за полчаса, и ты едешь! У тебя мало времени, гонки через два часа, а туда только час ехать, — младший берёт на себя бразды главенства, выталкивает омегу в ванную и добавляет снисходительно, — Благодарностью приму честь назвать твоего первого ребёнка. Это ведь из-за меня ты нашёл его. — Кровь гуще воды? — Юнги говорит фразу из детства, которую они выучили когда-то у папы. — Кровь гуще воды.

***

Старт. Чонгук концентрируется на дороге, словно щелчком выключателя выкидывает тревожные мысли о том, что, возможно, проиграет одной из четырёх машин справа от него. Альфа смотрит на толпу в последний раз с затаённой надеждой и застёгивает ремень безопасности. — Эй, Чон, не моргай! — кричит Тэхён, подмигивая за рулём соседнего автомобиля. Чонгук не отвечает. Девушка по середине взмахивает платком. И напряжение альфы сходит на нет с продавленной педалью газа. Недельная усталость будто размывается с шумом мотора, а адреналин и жажда победы застилает густой пеленой всё остальное. Цифры на спидометре — единственное, что имеет значение сейчас. Альфа наслаждается визгом покрышек, подрезая одного из соперников, и только входит в раж, распаляется. Дорога совсем не знакомая, рядом с уже давно не работающими промышленными заводами, что только придаёт некую таинственность и очарование этим гонкам. Дикий темп гонок приносит экстаз. И невольно в голове появляется образ омеги, ради которого Чонгук решился на что-то новое. Сущность альфы безумствует, Чон даёт газу и оставляет хозяина следующей машины глотать взбившуюся пыль и любоваться бампером S4. Чем больше Юнги в сердце Чонгука, тем выше скорость Audi. Парень подравнивается с тёмно-синей машиной Тэхёна и, просигналив, подмигивает другу, прежде чем оторваться от его хвоста. Чон самозабвенно мчится, мыча какую-то попсовую песенку, но инстинктивно взглянув на соседнее сидение, умолкает. Злится. Стрелка спидометра от ста шестидесяти опускается до ста девяноста. Сколько бы альфа не игнорировал Мина в себе и сколько бы не переключался на какие-то дела, тот не желает уходить, заставляет вспоминать о до боли нежных, интимных моментах. Юнги вроде как оставил его тогда в гараже, но из жизни не исчез. Думается, сотни людей, а Чонгуку безразлично, отвратительно, не понимает, как ещё один день переживает без того, кто его душу сожрал. Ветер бьёт в лицо, парень крепко держится за руль, вдыхая запах жжёной резины, и мчится, стараясь не отвлекаться на объект высокопробной боли, что разливается внутри жидким свинцом. Машина Чонгука несётся на всех порах, и тот ощущает себя невообразимо хрупким и уязвимым, поворачиваясь обратно и чувствуя, как сзади белая Honda Civic подравнивается с ним. Чон жмёт на газ, но слышит несвойственное кряхтение двигателя. Чёрт. Audi не в состоянии выдержать такую большую скорость из-за своего всё ещё нестабильного состояния. Намджун говорил об этом, просил включать голову при езде, иначе автомобиль выйдет из строя. Как во время Чонгук об этом вспоминает. Владельцы белого и черного автомобилей летят на одной скорости, что даёт некоторое время Чонгуку собраться с мыслями. Он делится на две части: одна желает показать настоящий поединок, другая, более разумная, приказывает не прибавлять газу во имя безопасности. Эти крайности, дополняя друг друга и борясь между собой, никак не помогают принять решение. Если Чонгук зайдёт за двести километров в час, то потеряет контроль. Пока альфа думает, Honda решается, удаляется на пять метров и спустя минуту пресекает финишную черту. Чонгук впервые потерпел поражение на уличных гонках. Приходит вторым и слышит, как толпа возносит не его, а другого. Досадно. Неожиданно. Жалко. Он смотрит на Тэхёна, приехавшего третьим и идущего к нему. — Ты нормально? — В порядке, — отмахивается парень, видя явное сожаление в глазах друга, и внезапно сталкивается взглядом с Юнги, стоящим немного позади скопления людей. Альфа отворачивается, не позволяет своей сущности потерять рассудок при одном только виде омеги, идёт к победителю, пожимает ему руку, снисходительно принимает слова и похлопывания по спине от расстроенного Намджуна, который поставил на него. И продолжает чувствовать на себе чужой взгляд. Чонгук уходит подальше от всех, чтобы легче дышалось. Юнги стоит, потирая рукава пиджака, и смотрит так виновато, что противно. Он похудел, видно по щекам, и даже как-то посерел. Омега выглядит измученным, но всё таким красивым, что желудок Чонгука словно завязывается в несколько узлов, когда он проходится по нему глазами. Снова пришёл терзать меня, сжечь остатки того, что от меня осталось? Чонгук пьёт пиво и немного расслабляется. Ему не особо нужны были эти две тысячи долларов, особенно после того признания Юнги, которое до сих пор отзывается ударом в груди при воспоминании о нём. Альфа хотел получить эти деньги, чтобы сделать «своему» омеге что-то особенное, поэтому проигрыш не особо выбивает его из колеи, он оказывается не так важен. В этот раз. Парень слышит, как кто-то идёт к нему сзади, и моментально догадывается из-за стука ботинок о камни и по до боли знакомому «Ай», сказанным тихим голосом, кто это. — Мне не нужно утешение, поэтому можешь уходить, — говорит альфа на автомате, не оборачиваясь. Мин чувствует обиду Чонгука, пытается пробить чужую броню, но пока не знает, как и чем. Он сам еле-еле отходит от шока после гонок, где альфа чуть не рискнул всем ради какого-то одобрения и надежд сегодняшнего сборища. Всем этим наблюдавшим людям нужно было только захватывающее зрелище, кровь и мясо, но благо Чон оказался умнее и дал победу другому вместо того, чтобы столкнуться с другой машиной, поддаваясь огромному риску. Чонгук цел и здоров, Мину больше ничего и не надо для спокойствия. Но омега внутри него воет, хочет обнять и приласкать своего альфу, всем существом тянется, несмотря на то, что Чон в его любви, кажется, не нуждается. Юнги ранит чужое безразличие до глубины души, но обижаться на любимого смешно, когда сам дал поводы для этого. — Нам нужно поговорить, — просит шёпотом Юнги, тянет за рукав косухи, однако Чон отстраняется, встаёт к нему лицом к лицу и смотрит устало, безжизненными глазами. — Я не хочу. — Пожалуйста, мне надо объясниться, — слабеет омега перед полным боли взглядом, хочет забрать всю себе. — Разве твои слова что-то изменят, Юнги? Думаешь, у меня осталось хоть какое-то доверие? Нет. Ничего не осталось кроме горечи предательства. Мне хватает того, что я с ним просыпаюсь и засыпаю. И что ты мне всё равно скажешь, я ведь, если забыть о твоей лжи, не пара тебе. Я — обычный парень, которых полон Сеул. Я только заканчиваю колледж, у меня нет ничего, что я могу тебе предложить, дать то, что ты хочешь. Ты мне всё ещё не безразличен, но мы не сможем быть вместе. Мы совсем разные, из совсем других миров, понимаешь? Я даже жалею, что встретил тебя, что поддался слабостям, из-за которых мне хреново сейчас. — Чонгук смотрит в наливающиеся слезами итак опухшие глаза Юнги, но остаётся непреклонным, — И ни одно извинение не изменит того, что я тебе совсем не подхожу. Мина ломает от последней брошенной фразы, он даже отступает на шаг от парня. Всё подсказывает ему, что стоит уйти, залечить свои раны и отпустить Чонгука из своего сердца. Парень смотрит на альфу, на его искажённое глубокой печалью лицо. Ему, наверняка, нелегко пришлось сказать это глаза в глаза. Юнги теряется, не знает, что сделать. Ему хочется просто остаться, обнажить кровоточащее закрытыми ранами сердце. И он поддается душевному порыву ответить. — А я не жалею, — тихо говорит омега, — слышишь, не жалею! Не жалею, что ты бесцеремонно ворвался в мою жизнь, перевернул её верх дном. Не жалею, что ты открыл мне родину с другой стороны, снял с меня розовые очки, что заставлял меня пробовать уличную еду и газировку. Я совсем не жалею о наших поездках и долгих разговорах. А знаешь, почему? — альфа ждёт, но всё ещё не верит словам, что злит Мина, — Потому что ты, Чонгук, дал мне то, в чём я больше всего нуждался. Ты научил меня жить, дышать полной грудью, раскрыл меня с новой стороны своей заботой и лаской. Ты окружил меня вопросами, о которых я в жизни не задумывался. А я, дурак, медлил со своим женихом, боялся своих чувств, но каждый раз слабел перед ними. Да, моя вина в том, что я не рассказал тебе о том, что у меня был другой почти год. Моя вина в том, что я забывал о нём, будучи с тобой. Но я его бросил с таким скандалом, что мои родители до сих пор со мной особо не разговаривают, — Юнги усмехается грустно, опускает глаза, не подозревая, как сильно Чонгук ждёт конца его пламенной речи, как сильно он сдерживает себя, чтобы не обнять, — а ты, наверняка, надумал, что я шлюха, что у меня свербит в одном месте, да?.. Не выслушал, отказался от меня. Но я тебя понимаю, я бы тоже такое не простил. А я ведь всё равно не жалею, что всю неделю провёл как овощ, выплакивал себе глаза. Знаешь, почему? Потому, что мне не важно, кто мой альфа. А ты — мой, и я это хоть маркером везде тебе на коже напишу. Мой альфа не богат, не имеет связей и ещё всякой ненужной чепухи. Мне важно, чтобы только мой Чонгук-и знал, что я люблю его, — шепчет омега, поднимая взгляд на ошеломлённого Чона, — я люблю тебя, — Юнги дрожит, произнося эти слова, одинокая слеза скатывается по щеке. Чонгук не верит, его руки трясутся от признания омеги, он неосознанно тянется к Юнги, обнимает подрагивающее в рыданиях тело вплотную, прикладывает чужую голову к груди и чувствует там разжигающееся пламя. По венам словно проходят разряды электричества, руки немеют. Ничего не кажется важным, кроме Мина, прижимающегося ближе. Омега, стирая расстояние в минус, впивается ногтями в спину, разделяет нахлынувшее счастье на двоих, впитывает как губка. Объятие ощущается для них как возвращение домой после долгого, нелёгкого пути. Дыхание омеги из пепла по кусочкам сердце Чонгука собирает, возвращает на место. Юнги чувствует себя избранным, благословлённым быть с таким чудесным парнем. Клянётся себе, что никогда не отпустит. — Я люблю тебя, — хрипит Чон еле слышно, прикрывая спиной всё ещё шумящую толпу, оберегая воссоединение их душ от чужих глаз, — люблю тебя. Слышишь? — Поцелуй меня, не медли, — Юнги цепляется за ворот футболки альфы и нетерпеливо приникает к губам, по которым неописуемо истосковался. Омега осмеливается сравнить прикосновение губ к чужим с тем чувством, которое испытывают путники в пустыне, завидев оазис. Альфа целует отчаянно, так страстно, будто в последний раз, Юнги его пылу не уступает. Любовь переполняет его сердце до такой степени, что он поднимается на цыпочки, лишь бы не останавливаться. Чонгука слишком много и одновременно недостаточно. Чон шарит по телу омеги руками, острая нужда чувствовать чужую кожу заставляет его проникнуть ими под водолазку Юнги и гладить выступающие тазобедренные косточки, играться с серьгой в пупке, осознавать, что действительность — не сон. А Мин не насыщается, льнёт ближе от захлестнувших эмоций, надорвано дышит, подставляя шею и подбородок под губы альфы. — Господи, — омега выдыхает еле-еле от возбуждения, а Чонгук отзывается, смешит его. Мин горит весь и вновь целует, нежно и робко, не обращая внимания на кого-то, проходившего мимо и весело сказавшего «Мотель в получасе езды отсюда». Чон узнаёт по голосу Тэхёна, но не отпускает Юнги из рук. Нацеловавшись, Чонгук смотрит на Мина и видит в нём родственную душу, понимает, что не под силу уйти от любви, которая суждена ему с рождения. Надо же, как иронично — он сегодня проиграл, чтобы обрести самую большую победу в своей жизни.