Зов крови

От внезапно установившейся тишины Баки слегка ведет. Невольно он подается навстречу большой ладони, вдруг заглушившей сводящий с ума хруст льда внутри него, но ловит сам себя, заставляя непослушное тело сохранять вертикальное положение. А когда поднимает глаза на своего спасителя, едва сдерживается, чтобы не рвануть к выходу. «Бежать! Бежать!» - вопят инстинкты внутри него. Потому что перед Джеймсом стоит тот самый блондин на ретро-шевроле, в дом которого он так нагло вломился накануне. На прилавке, словно узнав своего хозяина, в безжалостном свете, льющемся с потолка, сверкают часы и запонки, будто умоляя забрать их обратно в уютный плен домашних стеллажей. Баки сейчас очень хорошо понимает выражение «провалиться сквозь землю от стыда», и если бы пол под ним вдруг разверзся, он позволил бы себе безропотно скользнуть в жаркое нутро преисподней. А блондин все смотрит, буквально пожирает взглядом, и в нем Джеймсу мерещится такое, от чего он приходит в совершенный ужас: в глубине голубых глаз ворочается нечто темное, первобытное, хищно скалящее зубастые пасти. Баки мерещатся алые всполохи, заливающие небесного цвета радужку, но он тут же спохватывается, оправдывая привидевшееся отсветом темно-красного костюма. Медленно шевелятся розовые губы, но Джеймс сначала не слышит слов. Лишь когда блондин настойчиво повторяет это «Сколько?», он вздрагивает и хмурится. Баки не понимает, о чем речь, чего тот хочет узнать. Сколько ждать, если вызвать копов? Сколько ему дадут за взлом и хищение? Сколько стоит его гребаная жизнь? Щеки вспыхивают, и огонь стыда распространяется до самых кончиков ушей, торчащих из-под грязно-серой кепки. Нервное напряжение требует выхода, и Джеймс, повинуясь детской привычке, начинает покусывать и без того обветренные сухие губы. Руки, опущенные по швам, сами собой накрепко сжимаются в кулаки. И словно в ответ на это в его сторону тянется доверчиво раскрытая, беззащитная рука: крупная ладонь с нежной кожей без единого шрама или мозоли. Баки непонимающе пялится на нее, торчащую из красного рукава пиджака, обрамленного черным пальто, потом машинально поднимает свою и кладет ее поверх чужой. Пальцы блондина обхватывают его руку крепко, но не настолько, чтобы захотелось высвободиться, а подушечка большого щекотно поглаживает кожу с тыльной стороны его ладони. От этой нежной щекотки мурашки разбегаются по всему его телу, Джеймс судорожно сглатывает, снова облизывается, переступает с ноги на ногу. Такое ощущение, что рукопожатие запустило в нем какую-то цепную реакцию, заставляя мышцы сокращаться, как от воздействия током. Блондин же спокоен и незыблем, он ждет, когда напряжение немного отпустит Баки, а потом мягко выпускает его ладонь и лезет во внутренний карман пиджака. Джеймс в ужасе ждет, что он достанет сотовый и наберет 9-1-1, но тот достает кошелек. Зачем? Что вообще здесь происходит? По ощущениям Баки выпал из реальности не меньше, чем на полчаса, и просто не успевает за событиями. Блондин отсчитывает десять сотенных купюр, делает шаг навстречу, отчего Джеймс оказывается заключен в облако цитрусовой горечи его парфюма, и кладет деньги в карман кожанки. Близкий контакт обрывается так же неожиданно: мужчина отступает, подхватывает с прилавка ноутбук и выходит из ломбарда. Хозяин тоже в свою очередь отдает Баки заранее оговоренную сумму и спешит спровадить странного клиента, который ведет себя словно под кайфом. Нет, наркоманы ему тут ни к чему, от них вечно одни неприятности. Звук зуммера выбрасывает Баки на улицу. Холодный сырой воздух тут же забирается под расстегнутую куртку поближе к телу, которое успело отогреться в тепле помещения. Джеймса тут же охватывает дрожь такая сильная, что она передается даже на челюсть, которая ходит ходуном. Он пытается успокоиться, собрать себя по стремительно рассыпающимся кусочкам, но выходит из рук вон плохо. Трясущиеся пальцы с трудом захватывают замок молнии, Баки не попадает штифтом в гнездо ни с первого, ни со второго раза. Он делает глубокий вдох, шумно выдыхает, напрягает все мышцы и, наконец, возвращает себе контроль над собственным телом. Застегнутая молния не позволяет холоду так откровенно прикасаться к коже, Джеймс закидывает на плечо пустой рюкзак, прячет руки в карманы, но, наткнувшись на сложенные купюры, тут же вытаскивает их. Пусть лучше мерзнут, он не хочет прикасаться к этим деньгам. Больше семисот баксов за продажу ворованного барахла и тысяча в еще хрустящих сотнях за ноутбук, выкупленный его же хозяином. Подсознательно Джеймс ждет, что его вот-вот повяжут, что блондин-таки вызвал копов. Еле передвигая ноги, он медленно идет прочь из грязного переулка, но погоня остается призрачной фантазией. Никто не спешит заламывать ему руки, сцеплять запястья блестящими браслетами наручников и зачитывать его права. Выйдя на освещенную многолюдную улицу, Баки поднимает воротник, прячется в него как в детстве, делает шаг и замирает, когда слышит тихий ледяной хруст. Он опускает глаза и едва сдерживает рвущийся изнутри хохот: Джеймс стоит одной ногой в подмороженной луже, темная вода лениво лижет истрепанный кед. До квартиры Баки плетется, хлюпая мокрым носком и поджимая мерзнущие пальцы. В коридоре у двери квартиры стоит большой черный мусорный мешок. Джеймс пинает его ногой, и тот падает, обнажая свое неприглядное нутро: порванные джинсы, старый ботинок, скрученные свертки одинаково-серых носков, несколько пар застиранных боксеров, какие-то футболки, о существовании которых Баки успел забыть. Далеко в угол к лифту укатывается чашка с отбитой ручкой. С еще теплящейся отчаянной надеждой Джеймс пытается вставить ключ в замочную скважину, но ничего не выходит: личинка замка в тусклом свете коридорных ламп сверкает новизной. - Блядь! – вполголоса ругается Баки. – Блядь! Блядь! – он с силой бьет ногой по ни в чем не повинному мешку, внутри что-то тонко звенит, разбиваясь вдребезги. - Вот дерьмо! – он бы заплатил за эту гребаную квартиру! У него куча денег, хватило бы на несколько месяцев. Вот они, шуршат, похрустывают в кармане. Джеймс запускает туда руку, мнет купюры, чтобы только почувствовать, что они есть, они настоящие. Кончики пальцев начинают гореть огнем, стоит только вспомнить, как это богатство ему досталось, и Баки, пристыженный, тут же вынимает руку. Что делать дальше, Джеймс совершенно не представляет. Время приближается к полуночи, и так поздно снять комнату он вряд ли сможет хоть где-то. Остается только муниципальная ночлежка, в которой он как-то раз перекантовывался несколько ночей. Баки прекрасно помнил, каково это было: спать полностью одетым в казенной постели, укрываясь колким серым одеялом Армии спасения, с рюкзаком вместо подушки под головой. Один чокнутый нарик как по часам принимался голосить в три ночи, что его душат черти, и Баки, выдернутый из тревожного забытья, не мог заснуть до самого утра. Он боялся, что украдут его вещи, и потому судорожно сжимал лямку рюкзака так сильно, что пальцы сводило. Он боялся, что кто-то из бомжей прирежет его просто потому, что ему так повелели голоса в голове, и потому дремал чутко, нервно вздрагивая от каждого шороха. Но это был хоть какой-то кров, крыша над головой. И Джеймс, решившись, обреченно запихивает в пустой рюкзак пару носков, трусов и футболок. Больше из разворошенного мешка он не берет ничего. Ночлежка всего в нескольких кварталах, но сейчас это расстояние кажется Баки непреодолимым. Он долго стоит в подъезде у самой двери, не решаясь толкнуть ее и выйти на холод. Он чувствует, как лед внутри него хрустит почти торжественно, будто в предвкушении скорой победы. С каждым вздохом Джеймс слышит этот резкий звук все громче, в груди сжимается тугой комок, и Баки прижимает к ней ладонь. «Надо идти, надо, просто передвигай ногами, вперед!» - командует он сам себе и послушно делает шаг, другой, спускается по каменным ступеням на мостовую, поворачивает за угол и движется вниз по улице, идущей под уклон. Он успевает перебежать на зеленый ярко освещенный перекресток, минует круглосуточный супермаркет с его огромными витринами, облепленными наклейками о головокружительных распродажах. Вмонтированные в стену банкоматы провожают Баки, подмигивая цифровыми экранами. Мимо проносится полицейская машина, сияя мигалками, будто новогодняя елка, и Джеймс инстинктивно жмется к стене, словно пытается слиться с ней воедино. От постыдного страха он весь, несмотря на холод, покрывается потом. Футболка под толстовкой тут же неприятно прилипает к телу. Осталось всего полквартала, и Баки знает, где можно срезать. Сразу за супермаркетом он ныряет в проулок, заставленный мусорными контейнерами. Там царит густой мрак, только маленькая лампочка освещает дверь черного хода магазина, отражаясь на мокрой брусчатке. Оставив этот единственный источник света позади, Джеймс прибавляет ходу, но это не спасает. Споткнувшись о подставленную ногу, он со всего размаху падает на тротуар и успевает вовремя выставить вперед руки, едва не разбив лицо. Принявшие на себя весь тела запястья ноют, ладони все в крови, изрезанные осколками битого стекла. Джеймс переворачивается на бок, держа руки на весу, шипит от боли и только тогда замечает, что в темноте он уже не один. - Не рыпайся и останешься цел! – голос раздается у него над головой. Баки чувствует несвежее, пропитанное табаком дыхание и инстинктивно отворачивается. – Что несешь в рюкзаке, Красная шапочка? - Пошел ты! – огрызается Джеймс в ответ. Он пытается хотя бы сесть, но неуклюжие попытки обрывает пинок в живот, от которого замирает дыхание. Баки инстинктивно сворачивается в клубок, закрывает лицо руками и отчаянно, бессмысленно пытается сделать вдох. Легкие горят от недостатка кислорода, а по всему телу разливается тупая боль от ударов ногами. Наконец спазм отпускает, и Баки жадно хватает воздух ртом. – Ублюдки! – хрипит он в отчаянной злости. - Смотрите-ка, а у Красной шапочки, оказывается, грязный ротик! – тот же голос смеется, издевается над его беспомощными ругательствами. С плеч рывком сдергивают рюкзак, с силой рвут молнию, и та сдается, расходится. На мокрую брусчатку летят пожитки Джеймса. Кто-то в белых кедах глумливо прыгает по ним, потом бледные узловатые пальцы подхватывают грязные боксеры, бросают Баки прямо на лицо. - Крот, в сумке нефига нету! Кажись, пустышка! - Закрой пасть, мелкий, и проверь карманы! – рявкает уже знакомый голос. Баки замирает в ужасе. Если они найдут деньги, его просто прирежут. Паника охватывает все его существо. Он каким-то образом ухитряется вскочить на ноги, но рывок на свободу угасает в мертвой хватке, зажавшей будто в тисках воротник его кожанки. По инерции Джеймс успевает сделать пару шагов и обвисает, пойманный за шкирку как котенок. - Куда собралась, красавица? – мягкий, почти ласковый шепот струится Баки прямо в ухо. - А ты, мелкий, обшарь-ка его как следует. - Не бойся, в жопу не полезем. Если, конечно, сам не попросишь! – Джеймс слышит, как хохочут подельники, а потом чувствует чужие руки, бесцеремонно проникающие в карманы куртки. - Крот! Крот! Ты глянь, да тут куча бабок! – перекочевавшие в тонкие пальцы купюры весело шуршат, подписывая Баки смертный приговор. - Ай-ай-ай, красавица, мы ведь по-хорошему просили тебя отдать все, что есть. Ведь так? – Джеймса встряхивают и бросают обратно на тротуар. Он сильно стукается локтем, и на короткий миг острая обидная боль затмевает все вокруг. Кто-то что-то говорит, Баки снова слышит смех, а потом воздух с хищным свистом рассекает серебряная молния, и в области живота вдруг становится горячо и влажно. Удачливые обогатившиеся грабители убегают, топот их ботинок глухо разносится по темной кишке узкого проулка. Баки же спокойно лежит на холодных камнях и смотрит вверх в мрачное осеннее небо. Локоть больше не болит, вообще ничего не болит. Он дышит судорожными рывками, и с каждым выдохом с его губ срывается облачко пара. Тело медленно деревенеет, и Джеймс поворачивает голову, смотрит на откинутую в сторону руку, сгибает и разгибает пальцы. Он еще может это, еще может. Против его воли из уголка правого глаза чертит влажную горячую дорожку непрошеная слеза. Баки хмурится – он не будет плакать, нет. Наверное, нужно попытаться встать, позвать на помощь? Эта мысль лениво протекает в его голове и исчезает, не подкрепленная делом. В ушах немного шумит, отчаянно хочется зевнуть, закрыть глаза и провалиться в черное небытие. Он устал, так устал. Веки тяжело опускаются, и Баки ускользает, его почти нет. Но властный голос тянет его, вытаскивает на поверхность. - Не спи! Возвращайся! Останься со мной! «Шершавый» - это слово первое приходит в голову Стива, когда в плен его ладони попадают худые пальцы щенка. Хороший, он не огрызается в ответ на непроизвольную ласку, которую Стив себе позволяет, поглаживая большим пальцем обветренную кожу. Но довольно, тот уже достаточно испуган. Все в щенке выдает затмевающую разум панику: бледное лицо и контрастно пунцовые губы, истерзанные беспокойным языком, пятна лихорадочного румянца на щеках, нервные непроизвольные движения. Стив даже думает, не перегнул ли он палку, и потому быстро отдает деньги и уходит. Видит бог, Стиву отчаянно хочется утащить щенка с собой, швырнуть в машину и увезти в надежное убежище, спрятать за семью замками и, для начала, хорошенько накормить. А потом дать волю своим желаниям: тщательно вымыть худое жилистое тело, подмечая каждую родинку и набитую по глупости татуировку, обтереть пушистым полотенцем, разложить поверх шелковых простыней и накрыть собой так, чтобы он ощутил тяжесть Стива, его безудержную жажду, жадный голод. В плену собственных фантазий, Стив не замечает, что наворачивает бесконечные круги по району постепенно сужая радиус и все приближаясь к дому щенка, чьи координаты он увидел ранним утром на экране телефона. Как вдруг в нос ударяет резкий металлический запах. Стив останавливается, будто наткнувшись на невидимую преграду. Он не может сделать и шага, дезориентированный, сбитый с толку, и ошарашенно вертит головой, пытаясь определить источник. Запах явно идет откуда-то справа, и Стив срывается с места, порывисто перебегает дорогу и устремляется в темный проулок, откуда накатывают удушливые волны, окрашенные алым. Там на грязном тротуаре в растекающейся луже крови лежит щенок. Руки раскинуты в стороны, словно у распятого Христа, лицо залито восковой бледностью. Но он дышит, все еще дышит. Наплевав на дорогой костюм, Стив опускается рядом с ним на колени, берет в свои холодные ладони его ледяные пальцы и чувствует слабое биение пульса. Он ускользает, но Стив не может его отпустить, не сейчас. И потому он приказывает, словно знахарь заговаривает кровь: «Не спи! Возвращайся! Останься со мной!». Тонкие веки трепещут, Стив видит, как движутся под ними глазные яблоки, и, наконец, поднимаются. Щенок скользит рассеянным взглядом по фигуре Стива, но не узнает, и тот шепчет: «Все будет хорошо, ты будешь жить!». Времени тащить его до машины нет - он потерял слишком много крови. Кажется, что весь проулок от стены до стены ею залит. Стива подташнивает от дурманящего солено-металлического аромата, и контролировать дикие инстинкты собственного существа становится все труднее: острые клыки уже ощущаются внутренней поверхностью губ. Но надо терпеть сколько есть сил, сейчас нельзя сорваться, иначе в черную пропасть падут они оба. Одним движением Стив рвет мокрую футболку от ворота до края, вгрызается в собственное запястье, отворяя вены, и льет свою прОклятую кровь поверх раны на животе. Края тут же начинают затягиваться, но этого чертовски мало для щенка, чья жизнь почти покинула тело. Победа или смерть - Стив не готов сдаться и снова ранит успевшее зажить запястье, набирает кровь в рот, а потом склоняется над щенком, нежно гладит восковую щеку, давит на нижнюю челюсть и в почти нежном поцелуе припадает к раскрытым губам. Из проулка в свою машину Стив несет щенка на руках. Тот обвис на нем безвольной куклой, но он дышит. Стив слышит, как глухо бьется его сердце, отдаваясь ровным ритмом внутри него самого. Бережно уложив бесчувственное тело на заднее сиденье, Стив заводит мотор и ведет к дому.