Зов крови

Комкая в руках билет, Джеймс топчется на автобусной станции в толпе людей, обычных живых людей, таких, как он сам. По крайней мере, Баки на это очень надеется. Никто не отсвечивает глазами с вертикальными зрачками, не размахивает волшебной палочкой, не дымится в солнечных лучах, так что он может быть спокоен. Тянет курить, но последнюю мелочь, которая нашлась в кармане рюкзака, он уже потратил на кофе. Дрянной, куда хуже даже той бурды, которой потчевал его Джек в своей забегаловке, но Баки выпил все до капли: горячий, горький, отдающий пережаренным зерном, он до сих пор чувствовался на языке. И закурить после такого кофе хочется до дрожи в коленках. У входа в здание автовокзала рядом с урной трутся подростки, затягиваясь напоказ, стряхивая пепел на асфальт, и Джеймс решается. - Хэй, парни, не угостите сигаретой? - А что нам за это будет? – усмехается высокий крепкий брюнет. Его университетская куртка с нашитой на груди синей буквой «S» хвастливо распахнута, открывая вид на мускулистую грудь, плотно обтянутую серой футболкой. На шее на кожаном ремешке болтается равносторонний крест из какого-то матового металла, запястье правой руки украшает массивный браслет часов. Баки подмечает все детали, подвисая, цепляясь за них, словно за ускользающую реальность. - Чего пялишься? Понравился? Джеймс мотает головой, ему не нужны неприятности. - Мне бы покурить, ребят – голос звучит жалко, а рука, тянущаяся к чужой пачке, немного дрожит. Он пихает в рот чуть помятую сигарету и едва не отшатывается от вспыхнувшего у самого лица пламени зажигалки. - На здоровье! Для сирых и убогих не жалко! – здоровяк ржет и отворачивается, теряя к нему интерес. Баки отходит в сторону, воровато прячется за колонной и глубоко затягивается. Крепкий ароматный дым ползет по гортани прямо в легкие, и с непривычки Джеймса скручивает приступ кашля. Сгибаясь пополам и сплевывая мокроту, он вдруг осознает, что за несколько месяцев, проведенных в доме Роджерса, не выкурил ни единой сигареты. Роджерс, Стивен, Стив. Мысли Баки крутятся вокруг него по спирали, сужая радиус, неизбежно возвращаясь к тому моменту на крыше, когда он увидел, как дымится, стремительно покрываясь волдырями, живая плоть. Джеймса мутит, но очередная затяжка спасает от того, чтобы исторгнуть из себя паршивый кофе прямо на новые купленные Стивом кроссовки. Баки выпрямляется, облокачивается на ледяной бетон колонны, дышит глубоко. Сигарета дотлела до фильтра, обжигает пальцы, но боль отрезвляет, держит на плаву. От дороги доносится протяжный гудок клаксона. Джеймс выкидывает бычок, подхватывает рюкзак и направляется к автобусу. Он выбирает место в самом хвосте у окна и кидает рюкзак с курткой на сиденье рядом, избавляя себя от общества нежеланных соседей, пусть салон и заполнен едва ли наполовину. Надвинув капюшон поглубже, Баки откидывается на спинку и закрывает глаза. Он спит всю дорогу до конечной остановки. - Эй, парень! Приехали, давай на выход! – от зычного голоса над ухом Джеймс едва не подпрыгивает. Водитель, крупный пожилой афроамериканец в голубой форменной рубашке и темно-синем свитере, склонился над ним и трясет его за плечо. Сердце Баки бешено колотится, готовое выскочить из груди. Перед глазами мелькаю черные мушки. - Я… да, простите, вырубился. Уже выхожу! – хрипит он и пытается подняться. С первого раза ноги не слушаются, трясутся, и Джеймс падает обратно на сиденье. - С тобой там все в порядке, мальчик? – от неподдельной заботы, прозвучавшей в словах водителя, Баки хочется плакать. - Я в норме, просто ногу свело – он хватается за спинку переднего кресла и с усилием тянет себя вверх. На улице морозно и темно. Крохотный городок в отличие от Нью-Йорка не встречает феерией рекламных огней и подсветкой витрин магазинов, и Баки, пожалуй, это даже нравится. На остановке под тусклым светом единственного фонаря он провожает взглядом отъезжающий автобус, потом поправляет лямку рюкзака на плече и выходит за пределы освещенного круга. Переметенный снегом тротуар обледенел. Джеймс то и дело оскальзывается, но каким-то чудом умудрился не свалиться еще ни разу. Он проходит длинную улицу одноэтажных домов, силуэты которых лишь угадываются сквозь метель и темноту, маня редкими огоньками окон. Где-то слева, почуяв чужака, тявкает, но тут же умолкает собака. Джеймс продолжает идти вперед, пока не цепляется взглядом за высокую постройку из красного кирпича, огороженную кованым забором. Калитка приглашающе открыта, через внутренний дворик темнеет расчищенная тропинка до ступенек, ведущих к массивным деревянным дверям. Баки поднимает голову, видит прикрепленное над ними распятие и направляется было к входу. - На ночь тут запирают! Джеймс резко оборачивается, ноги разъезжаются на прикрытом снегом ледке, и он чудом не падает, подхваченный сильной рукой. Спустя полчаса он вымытый, распаренный сидит на чужой кухне в огромном белом халате и вяло, разморено наблюдает, как высокий худощавый мужчина разогревает на плите что-то пахнущее до одурения вкусно. Живот призывно и до неприличия громко урчит, а Джеймсу только и остается, что залиться краской до самых кончиков ушей. - Сейчас накормлю – говорит мужчина и оборачивается. У него голубые глаза и светлые с рыжиной волосы, высокие скулы и тонкие губы. Его зовут Том, и он держит свой бар прямо напротив церкви. «Каждому свое, знаешь ли. Божие – богу, а кесарю - кесарево» - так он сказал Баки, пока они шли сквозь усилившуюся метель к его дому. Рагу оказалось отменным, но Баки с трудом осиливает и половину тарелки. А когда громко хлопает входная дверь, он едва не давится куском мяса от неожиданности и испуга. - Тише-тише, это всего лишь мой друг – успокаивает Том и поднимается навстречу огромному блондину, разом заполнившему собой все пространство небольшой кухни. - Крис, у нас сегодня гости – хозяин всем телом вжимается в громилу, и тот обнимает его, облапливает своими ручищами так, что от напрягшихся мускулов, кажется, рукава на рубашке вот-вот треснут по швам. Баки снова густо краснеет – он совсем не привык к такому бесстыдному выражению чувств. И почему-то некстати вспоминает Стива, то и дело прикасавшегося к нему, смотрящего полным жадной страсти взглядом, который Баки предпочитал не замечать. Наконец отлипнув от Тома, блондин шагает к Джеймсу и протягивает ему руку, которую тот с удовольствием пожимает. - Ты не смущайся, парень, у нас дома еще не такое можно увидеть! – оба партнера искренне хохочут, Джеймс тоже не выдерживает и расплывается в улыбке. Ему стелют в гостевой комнате, и Баки честно пытается заснуть, но тщетно. Лежа в удобной кровати в тепле и уюте, Джеймс пялится в потолок и дрожит от нахлынувшей тишины и одиночества. Он чувствует себя как ребенок, который ночами напролет напряженно вглядывался в темный угол, и однажды увидел, что тьма смотрит на него в ответ: алыми зрачками вампирских глаз, хищными желтыми – оборотней, обманчиво-человеческими – ведьм и колдунов. Да Бог его знает, что еще существует на этом свете, раз в самом центре Нью-Йорка в доме на тихой лице живет Дракула-Стив? Баки тихонько стонет и закрывает лицо руками. Его разум просто не в состоянии переварить все это! Спустя час Джеймсу отчаянно хочется пить и курить, но ни стакана воды, ни пачки сигарет нет на его прикроватной тумбочке. В надежде, что хозяева давно и сладко спят, он накидывает халат и на цыпочках выходит из комнаты. В коридоре горит бра, рассеивая мрак, и Баки мысленно возносит благодарность провидению за то, что ему не придется обивать босыми ногами углы и ножки мебели в незнакомом доме. Он двигается почти бесшумно, спускается вниз по лестнице, утопая в мягком ковровом покрытии, и, оказавшись в холле, поначалу не понимает природу звуков, доносящихся с кухни. Спустя мгновение у него полыхают щеки и уши, а низ живота пронзает сладкий спазм. Теперь он точно знает, что слышит стоны, приглушенные, будто тот, с чьих губ они срываются, от всепоглощающей страсти уткнулся в плечо партнера, покусывая, целуя, вылизывая солоноватую кожу. Возбуждение совсем не к месту, Джеймс накрывает приподнявшийся член ладонью, невольно поглаживает его поверх пушистой ткани халата. Нужно просто развернуться и уйти, но ноги вдруг словно прирастают к месту – с кухни раздается рычание, которое человеческое горло издать просто не в состоянии. Оно повторяется, и Баки бросается туда, сам не понимая зачем. Он просто должен помочь людям, проявившим к нему доброту, обогревшим и накормившим его, давшим кров и теплую постель. По пути руки сами подхватывают с полки шкафа тяжелую бронзовую статуэтку, и та с грохотом вываливается из враз ослабевших пальцев, когда Джеймс застывает на пороге кухни. Поза партнеров недвусмысленна: худой и жилистый Том, обнаженный, разложенный на надежном деревянном столе, под… существом, которое назвать человеком у Баки не повернулся бы язык: в полтора раза крупнее Криса, литые мускулы, торчащие звериные уши и хвост, мать его, пушистый волчий хвост, растущий из того места, где у всех людей копчик! Монстр на мгновение замирает, прекратив поступательное движение бедрами, лицо-морда медленно поворачивается к источнику шума, к Баки, первобытно-дико сверкают льдистые голубые глаза, совершенно человеческие с не вертикальными, а просто страстно расширенными зрачками. Джеймс шумно сглатывает и пятится назад, но интерес к нему уже потерян. Зверь резкими рывками вгоняет в тело Тома член, похожий на дубину, и тот стонет, добела стискивая пальцами край столешницы. Монстр и человек кончают вместе, полуволк-оборотень-Крис всем своим немаленьким весом наваливается на просто-человека-Тома, ласково лижет длинным шершавым языком лицо, шею, плечи, грудь, забрызганную спермой, и Баки не понимает, когда успели исчезнуть хвост и уши. Может, ему все это приснилось? Может, он ходил во сне? Точно, он просто лунатил и ничего больше. Это бред! Полный бред! Джеймс порывисто разворачивается и бежит к себе в комнату, с силой хлопает дверью и совершенно по-детски прячется под одеялом. Ведь так ни один монстр не сможет его найти.