Спасите наши души, или фирменный почерк дьявола

      Согласитесь, иногда случаются моменты, когда забываешь, для чего находишься сейчас здесь, и о чем говорят все эти люди, что от тебя требуется делать, и как вообще играть свою роль.       Душа требовательно повлекла Ребекку на свежий воздух. Ещё мгновение, и она выпорхнет через служебный выход за сценой, и вдохнёт весенний аромат с нежными нотками утренней прохлады.       Все слова из роли полетели к черту, подумает она, не будучи до конца уверенной, что говорит сейчас фигурально. Из-за чего, поинтересуетесь вы? Некто инкогнито, вероятно с неплохим актёрским прошлым, врывается на сцену и падает перед красавицей Линор на колени. Довольно-таки симпатичный, размышляет теперь она, но наверняка такой же напыщенный разгильдяй, как и Транси, если не хуже. И Ребекка снова проклинает свою чрезмерную впечатлительность. Пока её сердце колотится где-то под ребрами, она прикрывает глаза и перед её лицом снова возникают эти тёмные глаза с медовым отливом, и безмолвно о чем-то просят. И почему от того актриса чувствует себя беспомощным созданием, которое стремительно летит вниз, словно с высокой горы, совершенно не умеющее летать, и которое теперь мечется в усердных попытках понять, что делать дальше? Моли о помощи, плачь или просто падай.       Тем временем Ребекка преодолела фасад и вышла за высокую изгородь, очерчивающую все изгибы архитектуры театра и площадь с лица парадного входа. Территорию театра с двух сторон обнимали торговые ряды, заманивающие ценителей высокого искусства и простой народ взглянуть одним глазком на богатые прилавки, и наконец погрузиться в них полностью. Специи, ткани, высушенные травы и хозяйственные средства — и не было такой вещи, которыми не могли похвастаться торговцы самых разных рангов, от заграничных купцов до обыкновенных бедняков, пускающих в продажу последние запасы со своих огородов.       Прогуливаясь мимо обширного павильона со всевозможными сладостями, Бейзелиэн заметила чёрную фигуру, явившую себя из тени прилавков, торгующих высушенными целебными травами, и улыбнулась. Она узнала в ней Аннабель Никольскую, свою давнюю приятельницу, как любила повторять Ребекка, «родную душеньку», и направилась в её сторону. Дело в том, что видеть человека и поддерживать с ним самые тёплые дружеские отношения с самого детства, часто принимает лик фантастического явления, но это именно такой случай, ибо если попросить Никольскую или Бейзелиэн рассказать при каких обстоятельствах произошло их знакомство и как давно это было, ни юная учёная, ни известная актриса не смогут этого припомнить. — Bonjour, ma cherie, — Ребекка коснулась плеча чёрного длинного пальто и заиграла улыбкой. — Здравствуй, дорогая, какими судьбами? Мне казалось, ты в это время на репетиции. — Употреблять слово «казалось» человеку науки совсем не комильфо, — подстебнула актриса, — Ариславский отпустил нас подышать воздухом. Вчера наша встреча так и не состоялась, а ведь мы так хотели посетить выставку живописи этого голландца. — Случились непредвиденные обстоятельства, там, лаборатории, — Никольская виновато отвела взгляд на крышу собора. — Какое счастье, что мы сейчас увиделись, наш разговор освежит мои мысли, ну точно уже восьмой раз одну сцену повторяем, и мне кажется, что Ариславский скоро помешается. Ладно, — Ребекка махнула рукой, чтобы отогнать эти «театральные» мысли, — лучше расскажи, как твои успехи? — и на мгновение, то ли в шутку, то ли нет, помрачнела. — Что вчера произошло? — Знаешь, дорогая Ребекка, всё чем я занимаюсь сознательную часть своей жизни, больше походит на некую охоту на облака. Ты видишь их над собою, однако их нет, ибо когда ты решаешься приблизиться к этому водному испарению, оно уже не будет прежним, оно успеет преобразиться десятки тысяч раз. И действительно, лицо молодой учёной напоминало грозовую тучу. — Что у тебя в ближайших научных планах? — осторожно спросила златовласая актриса.       Ребекка очень гордилась родом деятельности своей давней подруги, в особенности тем, что она находит в себе смиренность и покладистость перед металлически непробиваемыми для понимания страницами научных книг; что она оперирует биологическими процессами и терминами в своих экспериментах, создавая что-то новое, или получая результаты, которые ранее достигались едва ли не в смертельных муках выдающимися учёными ушедших эпох — Парацельсом, Аквинским или Николя Фламелем. — Необычайно большая совокупность, в которую совмещены мои светлые, немного нездоровые стремления, устоявшиеся убеждения, путающиеся мысли и давние страхи. И если же ты своим кротким вопросом намекнула на ТО деяние — скажу, закрывая свои же уши, ибо они не верят даже сейчас, — продвижения имеются и, увы, немалые. Как только ЭТО предастся огласке, никто, Бэкки, никто не будет прежним.       Аннабель закрыла рукой в чёрной ситцевой перчатке рот, представляя эту картину. — Искренне желаю успеха Николь, — тщетная попытка ободрить собеседницу, — но, позволь спросить, видимо всему виной это моё вечно мятущееся состояние, оно не позволяет понять, от чего же у тебя эта меланхолия? — Однажды придётся заплатить очень высокую цену, как это бывает всегда, когда делаешь то, что до тебя ещё никто не делал, или делаешь то, о чем все вокруг предпочитают молчать, а при невольном упоминании крестятся, или проклинают нечистого, — размышляла она, не сводя взгляд с чистого золотейшего купола колокольни, необыкновенно выделяющегося среди холодной синевы майского неба, — однажды кто-то потревожит меня в темноте.       По невероятно задумчивому лицу Ребекки было видно, что она собирается что-то сказать, но мы уже этого не узнаем, потому что среди толпы, окружающей почти со всех сторон участок за вишнёвым деревом, где находились актриса и учёная, начала распространяться суматоха.       Повышенные тона откуда-то слева, из глубины собравшегося народа, кидали в пространство обрывки фраз. Наконец толпа начала испуганно рассыпаться в стороны, освобождая место для блестящего, эпатажного и дерзкого выступления ещё одного персонажа.       Его появление сопровождалось одним прискорбным пренеприятным случаем. Какого-то молодого человека, еще мальчишку, вытолкнули из толпы, и два совершенно одинаковых полицмейстера подхватили его под руки, как только он с какой-то необъяснимой силою впечатался в прилавок с тканями и товарами для рукоделья, и свалился на землю.       Лохмотья, в которые было облачено его худое костистое тело, едва ли можно было назвать одеждой.       Тем временем, на пыльную «сцену», построенную блюститителями порядка в синих мундирах, широким шагом и с тяжёлым дыханием выступил высокопоставленный господин, представитель элитарного общества, высокий и статный мужчина средних лет. Его светлорусая шевелюра уложена назад, передние пряди проявляли неприятное свойство падать на его светлое аристократическое лицо с прямым носом и аккуратными устами, и ему всякий раз после какого-либо импульсивного движения, или казырного взмахивания головой, приходилось своей широкой пятернёй зачесывать их обратно. — Ты что это вздумал, выродок, ты у меня не на эшафот, ты у меня в темнице до скончания лет гнить будешь, — звонкий голос с потрясающей дикцией, говорящей о его образованности и наличии светских манер, обратился к задержанному, — выворачивайте его карманы, живо!       Мальчишку встряхнули, и из его одежд посыпались спелые яблоки. — Я заплатил, — буркнул задержанный, но его никто не слушал.       Мало, что могло привлечь интерес зрителей, то есть, извините, народонаселение, когда среди их скромного общества сияет золотой значок деятеля правительства, или, по обыкновению, чиновника. Публика либо восхищалась, пожирая взглядом его изящный сюртук из дорогого сукна вызывающего цвета, либо публика, напротив, робела и побаивалась, отводя свой взгляд куда угодно, страшась ненароком столкнуться с его глазами, или просто спешила удалиться. — Я своей занедужавшей сестре, — попытался добавить молодой человек, но тут «ястреб» с золотым значком прервал его невнятное щебетание. — Да ты посмотри на себя, откуда у тебя, — и ткнул в его грудь указательным пальцем, превосходя взглядом, — откуда у тебя деньги? Уберите его уже, надоела эта суматоха. Надо будет к твоей сестре наведаться, спросить, как её здоровье.       Невиновного обвиняемого увели через толпу, а сам превосходитель всего и вся сущного в этом городе неспеша двинулся дальше по торговым рядам, прихватив яблоко из ящика какого-то торговца, и, смакуя его, скрылся в толпе. — Красовский, — презрительно протянула актриса и скривилась, заметив, что внимание её подруги приковал этот статный мужчина.       Презрительному упоминанию фамилии Александра Красовского сопутствовал рассказ Ребекки о его крайней неприязни к театральному искусству, даже запреты на некоторые спектакли, о его, по слухам, скверной и властной натуре, жестоком цинизме и склонности к совершению непозволительных поступков.       «Красовский», — фамилия отозвалась эхом у Никольской внутри, потом ещё раз, «Красовский», и ещё. Учёная поменялась в лице. — Бэкки, сожалею, но мне нужно идти. — Что-то случилось? Ты его знаешь?       Никольская сделала крайне неопределенный жест, поначалу означавший смутное «да», а потом выразила уверенное отрицание. — Он не так давно в нашем округе в департаменте заседает, едва ли месяц будет.       Тем временем, Красовский снова появился на виду, покидая продовольственный павильон. Ученая украдкой следила за ним, и Ребекка это заметила. — Послушай, — она с заботой коснулась её плеча, — уверяю, тебе нечего опасаться, люди много чего наплести могут, ты же знаешь. — Знаю, Бэкки, но у меня действительно ещё есть дела в лаборатории, время безжалостно мчится. — Ладно, увидимся завтра.       Никольская кивнула и тревожно улыбнулась.       Тем временем, какие-то силы заставили Красовского поменять направление своей ревизии сельхозрынка. Он передвигался в потоке толпы, ныряя между людьми, приближаясь к устремившейся к выходу Никольской.        Поток людей, разделяющий их, был единственной преградой, которая спасала девушку от нежелательной встречи. Боковое зрение говорило, что он уже близко. Она клялись себе, что не посмотрит в его сторону, она должна держаться как камень, твёрдо и уверенно пройти мимо. Однако дамочка в синем платье, с огромным лукошком продуктов, которая шла впереди неё некоторое время, вдруг свернула вправо и махнула рукой какой-то торговке. Поток рассеялся, и точно какая-то необъяснимая сила дёрнула в тот момент Никольскую поднять голову. Необычайно пронзительный и невыносимо едкий взгляд Александра Красовского, в котором никто никогда не знал, что творилось, поймал её голубые глаза.        Это мгновение зрительного контакта прожгло её душу.

* * *

      Аннабель, моя заветная звезда, сколько загадок скрывает твоё трепетное сердечко? Позволь мне растопить лёд твоей души, посвяти меня в свои тайны.       Я задержался на углу продовольственного павильона, наблюдая за своей звездочкой, затмевающей всех своим холодным светом. В тот момент она говорила с какой-то барышней, кажется, актрисой этого чёртового театра, то ли Равена, то ли Ребекка.       Взгляд моей молчаливой загадочной девочки растерянно бегал. Без сомнений, она знала, что я здесь, она чувствует на себе мой взгляд, и ей неудобно — какое наслаждение наблюдать за этим!       Вдруг она взяла свою сумку в руки и попрощалась со своей знакомой — идёт к выходу.        Я шёл ей на встречу, властно подняв голову и опустив взгляд. Хоть прохожие и мелькали, создавая преграду между нами, поверь, ничто не станет преградой, и никто.       Когда расстояние оставалось совсем невелико, я охватил её взглядом и не отпускал. Да, я поймал взгляд моего солнышка, но светило оно не для меня. Её глаза казались мертвы в тот момент, и на душу мгновенно опустился тяжёлый камень.       Через пару мгновений, обернувшись, я увидел лишь подол её платья, исчезающего в тени торгового ряда, и тьму, тьму, что меня охватит, и я от неё не избавлюсь, если не увижу это прелестное создание снова. — Ты не представляешь, как моё сердце зависит от тебя, милая.