Спасите наши души, или фирменный почерк дьявола

      Раймонд Триэл, ступавший по земле под защитой горячего испанского солнца в далёком 1320 году, отправил посыльного в покои Эргона Первого с известием о том, что он великодушно соглашается на аудиенцию с королём, и уже ожидает в Восточном крыле. Уже через две минуты юноша прибежал обратно и, запыхавшись, объявил:«Его Высочество уже давно ждёт Вас у себя».       Раймонд Триэл, известный как богослов, писатель и алхимик, увидел короля в горячем ожидании, когда тот, восседая на своём королевском ложе, и вообразить себе не мог, что у Триэла за пазухой спрятано Солнце. — Magnum Opus? — с опаской дрогнул голос Эргона Первого.       Свиток, величиной с крыло заморской серой птицы, развернулся в утончённых благородных руках. «Если ты, сын мой, целью себе выбрал приготовить эликсир мудрецов, однажды именуемый философским камнем, начни с накаливания ртути философского свойства и не прерывайся, покуда не явит свой облик зеленый лев. Прокаливай его пуще, и примет он красные очертания. Далее следует тебе совершить дегидрирование этого красного льва на песчаной бане с кислым виноградным спиртом. Следи и не мешкай, когда вся вода уйдёт в небо, а останется камедеобразное вещество. Оно обещает быть плотным, при правильном выполнении свойства жидкости покинут материю. Дистиллируй на глиняной реторте, по истечении трёх лун ты получишь флегму и спиртовые красные капли. Как только Киммерийские чёрные тени укроют реторту, узри под ними чёрного дракона, кусающего себя за хвост. Переложи его на камень и дай ему то, чего он жаждет — раскалённого угля. Пламя загорится, а сам дракон примет желтый, точно солнечный, облик, но всего через мгновение увидишь пред собой зелёного льва. Далее следует выполнить действия, заставляющие зелёного льва снова пожирать свой хвост, и бесперестанно дистиллируй материю. После ректифицирования, сын мой, ты увидишь горючую жижу и капли человеческой крови».       Через полгода после этого, славный король Эргон Первый Флэнтийский потерпел неминуемую облогу города, и погиб от вражьего клинка апреля 9,1321 года. Однако люди поговаривают, что два года спустя, человек с абсолютно такими же чертами лица, с этой до неприличия высокой линией бровей, высокими острыми скулами и выдающимся подбородком, покупал коней в итальянской провинции.       Если бы кто-то вёл подсчет подобных случаев, рассказываемых народом на протяжении следующих двадцати лет, когда этот «господин с удивленным лицом» появлялся в близлежащих городах, но никогда в крупных, он пришёл бы в некоторое недоумение. «Король жив!» — скандировали фанатики в различных городах, но их численность была ничтожно мала, и о них толковали, как о безумцах. Но эти Флэнтийские фанатики никогда не узнают, что загадочный господин с тощим лицом и острыми скулами, тот самый, о котором толковали люди и узнавали в нем прежнего короля, переедет в Русскую империю, и Его Сиятельство будут именовать графом Егором Фатеевым, и он будет заниматься благотворительностью на благо развития науки в 1825 году.       Все естество Алхимии, или Операции Солнца, заключено в тайне трансмутации неблагородных металлов в золото. Ошибаются те, которые твердят об изобретении Эликсира жизни, потому как процесс этот невообразимо сложный, и стадии этой многофазной трансмутации веществ больше сравнимы с подбором ключа в замочную скважину, когда учёного окружает такое количество вариантов ключей, что оно бы заняло половину запертой комнаты без окон и дверей. Всем известные химические превращения — брожение или дистилляция — мистерии, посредством которых тело природы приводится к Абсолюту, то есть совершенству. Достижение этого совершенства и есть Magnum Opus, то есть Великое Делание в алхимии.

***

      Эту лабораторию скрывали тени подвалов в средневековом сооружении из крупной каменной кладки по улице N, где сквозь пелену жуткого кружева из паутины и пыли на крохотном полукруглом окошке, лениво сочатся лучи дневного света. Подобный белбурский архитектурный раритет перетягивает внимание на себя, находясь по соседству с иными, практически идентичными по своей манере постройки жилыми новыми домами. Их стены ещё не успели обрасти плесенью, их крыши ещё не видали такого обилия воды, проливающегося весной и осенью; в конце концов, не так много драм они видели, — истории их были пусты.       Учёная, обладательница необычного здания была юна и красива. Агатовые брови аккуратными дугами возвышались над глубокими лазурными глазами. А взгляд до того холодный, быстрый и оттого острый, что иной раз жутко делается. Анемичное овальное личико с высокими скулами обрамлялось длинными чёрными волосами, которые иногда заплетались в свободную косу и покоились на правом плече. Тонкий стан, всегда облачённый в какое-нибудь тёмное платье, скрывался под чёрным пальто, вырисовывающим талию, вздёрнутый вверх воротник и уверенная твердая поступь с крупицей некой неприступности и надменности, создавали впечатление чего-то неземного.       В сферу научной деятельности молодой исследовательницы входили многие области физиологии, анатомии, ботаники и прочих естественных наук, так и не заслуживших какого-то жизненно необходимого значения у местного населения конца 19 века. Определённые лучи внимания исходили от знающих и знакомых с этой сферой естествознания людей, но витаистический Белбург не был богат такими личностями. Они, если не отсутствовали вовсе, то отыскивались такие престранные персоны с таким суетящимся прыгающим разумом, к которым достучаться было крайне затруднительно.       Обстоятельства выстроились таким чудесным образом, что однажды Аннабель была изумлена, когда закрыла толстую тетрадь с расчетами, после чего бросила в воздух «всего доброго» очередному гостю, и осознала, насколько уже длительное время люди обращались к ней за помощью по разнообразным поводам, нуждам, которые только могли возникнуть у народонаселения. Чаще всего это были консультации по состоянию своего здоровья, родной, или двоюродной сестры, маленького сынишки какой-то важной госпожи, бабушки и прочих, и тогда их спасали травы, настройки или собственноручно изготовленные мази из кладовой в кабинете Никольской. Однажды к ней ворвалась женщина внушительно зрелого возраста и умоляла продать приворотное зелье. В таких случаях представить себе сложно, какую странную вещь могла сказать ей хрупкая молодая девушка с серьёзным багажом научных познаний, но эта женщина испарилась из её кабинета и покинула дом так быстро, и с таким изумлённым, едва ли не испуганным лицом, хоть святых выноси, и помчалась прочь кварталами Белбурга. Случаи происходили действительно разнообразные, поэтому Никольскую не удивили слухи, уже давно гуляющие по городу, и наконец дошедшие до неё самой, о пристрастии к чёрной магии, оккультизму. Склочными и набожными натурами воспроизводились звуки, в народе обозначающие какое-то там богохульство, или кощунство, из-за чего в некотором обществе о ней отзывались как о чернокнижнице, знахарке или ведьме. Понятия «ученая», или «доктор» последними приходили в их дремучие головы.       Если взять всех людей, обитающих в Белбурге и привести их отношение к Никольской к общему знаменателю, совсем не удивительно, что мы узнаем по их словам амплуа некой сдержанной замкнутой личности, которая не выносила светское общество. Такие люди предпочитали остерегаться чудного долговременного сохранения учёной инкогнито, и не решались водить дела с такой личностью. Никто не был знаком с этой инкогнито близко, поэтому о её нраве не намеревалась судить ни одна душа. — Только посмотрите на её облик! — говорили некоторые посетители, — Красота заморожена на бледном лице, которое никогда не улыбалось.       Преследуя одну цель, проходя эти годы сознательной жизни по одной единственной сжимающей ее сердце стезе, Никольская все силы вкладывала в познание герметичного ремесла Царского искусства. Изучение, расшифровка и толкование текстов выдающихся алхимиков и герметистов давно минувших столетий стали её главной целью. Алхимические трактаты, составленные адептами, необычайно трудны и чаще всего невозможны для перевода оттого, что непостижимы в толковании скрытых символов, живущих своей жизнью на пожелтевшем пергаменте. И все же, невозможно было позволить им кануть в лету. История ведь, на самом деле, скрывает намного больше, чем мы можем себе представить. Тайна вечной жизни ни на секунду не покидала её разум, и однажды Никольская сказала себе, что именно для этого и росла. А как известно то, к чему ведёт нас наша сумасбродная душа, то, по сути, и случается. И это также не осталось незамеченным небесами, фортуной или даже преисподней, но Никольская решила, что это именно благосклонная судьба подарила ей толкового наставника. Тем не менее, фаталистам никогда не везёт.       Где-то около десяти лет назад доктор биологических наук Рудольф Хоффман был одной из самых экстравагантных и незаурядных личностей Белбурга. Он читал студентам несколько дисциплин в центральной белбурской гимназии, а также заседал в министерстве института прикладных наук. Однажды профессор Хоффман удостоил блеском своего внимания одну совсем юную учащуюся на занятии по морфологии растений, когда на лекции, вместо необходимой информации, 19-летняя Аннабель черкала в своей тетрадке причудливые символы, совершенно непохожие на обыкновенный полёт фантазии, навеянный скукой. И в тот момент, когда Аннабель почувствовала сверху чей-то взгляд, судорожно бросила перо и закрыла тетрадь, она ожидала от профессора в огромных квадратных очках и густой щетиной на широком лице воплощения одного явления из двух: колкую шутку, которая взорвет смехом всю аудиторию, или просьбу покинуть занятие. Рудольф помешкал, затем наклонился к ней и кинул полушепотом: «задержитесь после занятия».       Именно в тот день алхимический трактат «О трёх основных сущностях» Парацельса, встретил восхищенный взгляд ученицы, за что нужно было бы поблагодарить Рудольфа Хоффмана, как оказалось также имеющего склонность к интересу сферой секретных знаний, что и молодая перспективная особа. Он с особым воодушевлением стал посвящать её в основы герметизма и алхимии.       Шли годы, а совместные эксперименты не давали результатов. Однако, ясно было одно — ученица освоила Царское искусство с такой быстротой, которая только может быть присуща юркому молодому уму.       После необъяснимого и совершенно неожиданного исчезновения господина Хоффмана, её интерес к запретным наукам не угас — он преобразовался и стал частью её сущности. Однако то была другая, тыльная сторона её деятельности, о которой никто не знал, но она была самой верной и правильной, если говорить о сущности этого человека.       Для приёма народонаселения учёная выделила небольшое ничем не примечательное помещение на первом этаже. Необычной архитектурной особенностью её можно было назвать то, что ввысь эта комната была больше, чем вширь. До потолка невозможно было добраться без самой высокой лестницы. Рабочее место Никольской состояло из большого письменного стола, лампы, в ящике лежало несколько восковых свечей — верных хранителей света. Микроскоп занял непростительно много места слева от нагроможденной горы всякой литературы, бумаг и тетрадей с пометками. В двух шагах от входа, под полукруглым занавешенным прозрачной голубой тканью окном, расположилась кушетка. И когда какой-нибудь человек, придя сюда со своей бедой или вопросом, опускается на кушетку, взгляд его цепляется за громадный серый шкаф, снизу доверху напичканный книгами и атласами, различными многотомными изданиями и методической литературой. «Эх, вот это громадина! Столько книг в жизни, если собрать все, что видел за всю жизнь, столько не наберётся» — снисходительно отводили взгляд, а после припоминали о своей проблеме. В одной из стен размещалась арка, которую обычно перекрывали ящики, вмещающие в себя лабораторное оборудование, медицинские препараты: там теснились флаконы с настройками целебных трав, мази с редкими минеральными веществами и прочие баночки. Этот высокий закругленный проход в коридор, который так тщательно и безрезультатно пыталась заслонить владелица дома (верхняя её часть, как не старайся, выглядывала чёрным полукруглым пятном на серых стенах), служил проводником в просторные подземные залы для умов, воспевающих науку как единственное солнце человеческого существования. О том, какие тайны скрывались в подвальных помещениях, где не бывало ни одной живой души последнюю сотню лет, никто не мог вообразить. Никто, кроме Александра Красовского. Ему грёзятся эти тёмные холодные помещения, эти ступеньки, сопровождающие души вниз к запретной двери, холодные каменные стены и железные столы. Эти тайны мучают и дразнят его воображение, они создают манящее ощущение до дрожи близкого присутствия, будто это эфемерное видение совсем близко — за высокой пыльной дверью болотного цвета, требуется одно усилие, чтобы дотянуться до истины.       Свет познания лежит через тьму неведения, поэтому, пока Ваши глаза привыкают к темноте, подумайте, нужно ли вам это все, и что даст Вам это, так называемое, знание? Около часа необходимо человеку, чтобы его зрение приспособились к тёмной обстановке, и уже вскоре из сумрака будут рисоваться очертания диковинных предметов и явлений. Над холодной алхимической печью плиткой выложен козырёк, а на нем — вереница химической посуды: штативы с пробирками разного диаметра, цилиндрические и круглодонные колбы из стекла, бутыли, мерные стаканы и дистилляторы, необычные сосуды герметично напечатанные воском, со встроенной сбоку трубкой, выводящей химические испарения наружу. Обернувшись к другому железному столу вас встретит более устрашающая картина, без которой любое другое подобное место никогда не обойдётся — анатомированные органы в широких демонстрационных банках с 40%-ным раствором формалина, благодаря которым вблизи подробно можно разглядеть участки головного мозга и камеры сердца; замершая мертвая улыбка у беззубого черепа и скрюченные кости скелета опочивая в полутьме холодили кровь, внушая присутствие извечного наблюдателя за спиной. Сырость каменных стен скрыта огромными плакатами, таблицами и иллюстрациями, олицетворявшими разные операции герметического действия. Ленивые солнечные лучи падают на выведенные мистические надписи. Там можно услышать Фламеля: «Наше Делание заключается в изменении и превращении одной сущности в другую, одной вещи в другую, слабости в силу, телесного — в духовное». А Гермес говорит: «Измени природу, осуществи превращение и получишь то, что ищешь». И будет воркотать тебе в левое ухо чей-то потусторонний глубокий голос: «. так же, как церковная симфония волнообразно распространяется по криптам, опочивальням и молитвенным залам; так же, как солнечный свет на восходе обнимает все сущее на земле, не пропуская ни единого камешка, вещества, или корпускулы, он не озарим, но его присутствие вездесуще, так же и высшие законы природы, непостижимые человеческому уму, пронизывают пространство и тонкой соединяющей линией проходит через все мистерии человеческого бытия». Эмблема дома Сатурна, инициация Солнца и операция Луны, звезда Соломона, шесть стихов из Зороастра — убедят в глубочайшей древности проклятой науки.

***

      Было около семи часов вечера, когда Никольская возвратилась к себе в кабинет, а мысли о полнейшем крахе уже холодили её кровь. Александр Красовский — это имя она знала слишком хорошо, и точно не могла ошибаться. Но сегодня случилось худшее. Он видел её. Эти проклятые глаза остановились на ней, они сковали и застали врасплох, резко, будто завязался узел, который он обещает развязать самостоятельно. Блудные глаза как-то странно заискрились — для Аннабель это молниеносная перемена, когда ход времени обратился вспять. Начался отсчет, да, теперь она это решительно понимала. «Сколько я ещё смогу так расхаживать от окна до шкафа, заломив руки? Этот плед ни от чего меня не защитит, чего я в него так кутаюсь? Как хорошо, что посетителей нет. Хотя, да что же это я. » — она вышла в коридор и заперла на ключ двери.       Когда она вернулась к себе, в глаза бросился свиток с алхимическими письменами, небрежно оставленный на поверхности стола, и решив, что такой особый исторический документ не должен находиться на всеобщем обозрении, захватила с собой в лабораторию. Ступеньки вели вниз по узкому коридору, который заканчивался массивной старой, как и все здание, нерушимой дверью. Каждый раз, когда она закрывала глаза, спускаясь вниз, ей чудилось, что кто-то очень тихий и быстрый следует на ней, и нервно косилась назад, хотя прекрасно понимала, что дверь заперта и в здании она находится одна. Каменные стены отдавали влагой. Там было в разы прохладнее, чем в кабинете Никольской, или прихожей наверху. Прокрутив ключ в замочной скважине, Никольская всей своей незначительной тяжестью навалилась на железную дверь. К удивлению, она всегда ей подавалась. Возможно все дело в знаниях? Может быть они открывают именно эту дверь?       Тьма обволакивала пространство, пока Никольская не зажгла факелы. Смутное предчувствие того, что она здесь не одна, щекотало нервы уже несколько минут, теперь это ощущение более реальное. Вдруг огонь оживился и заплясал в демоническом танце. Так безумно сотрясается пламя, когда его целует поток воздуха. Почувствовались тонкие нотки непонятного запаха. «Что это был за звук? То ли шипение, то ли скворчание». Внутри от страха будто иглой укололо и мышцы разом напряглись, она резко обернулась.       Из подземелья старого дома на N-ой улице, о существовании которой не догадывалась ни одна праведная душа, раздался продолжительный женский крик.