В компании волков

      Ветер, усиливаясь, распахивал ставни окна, тонкий прозрачный тюль мелко дрожал в воздухе, высоко поднимаясь над землей. Начинало смеркаться, небо постепенно чернело, приобретая все более темные оттенки синего. Не дождавшись отца, мама поужинала только в моей компании, ее настроение быстро сошло на нет, когда папа не вернулся ни к обеду, ни к ужину. В своем привычном сером халате она прилегла на диван, ожидая скорое возвращение мужа, но, не дождавшись, погрузилась в глубокий сон.       Я прижимал к уху телефон, разгоряченный моим теплом, в динамике тянулись долгие протяжные гудки. Билл не отвечал мне, как не ответил ни на первый звонок, ни на второй, ни на пятый. Мои многочисленные сообщения с просьбой о встрече висели непрочитанными блоками в диалоге. Нервно крутя круглый камень в руке, я смотрел в окно с прижатым к щеке телефоном. Тишина.       В небе сверкнула молния, черные тучи медленно сгущались над лесом. Моему терпению пришел конец, я не мог больше протянуть ни секунды наедине с маминым прошлым, зажатым в моей ладони. Я хотел обсудить это с Клевенем в ту же минуту, поделиться своим немым беспокойством, поведать о постоянно преследующим меня чувстве недосказанности. Закрыв окно, с силой налегая на его ставни, я вышел на задний двор. Собаки тихо скулили в вольерах, и только адская троица, надрывая горло, выла. Я подошел к холодной решетке, цербер высоко вскидывал все три головы, истошно взвывая. Их черные глаза зловеще сверкали в темноте вольера. - Что с вами? - обеспокоенно я погладил влажные металлические прутья.       Глюск сдавленно заскулил, прижимаясь ледяным носом к моей ладони. Он бросил на меня печальный взгляд, но, как только Хатэт и Ноделёс снова принялись за вой, пес в тот же момент подключился к ним, вскидывая голову вверх. Я отшатнулся от клетки, смотря на три собачьих силуэта в ее глуби. Мои псы беспокоили меня, их поведение больше не подвергалось никакому объяснению, они вели себя как совершенно чужие для меня сарлосы. Я покидал их с неспокойным сердцем, клятвенно обещая себе, что завтра обязательно обсужу это с отцом.       За стройными рядами вольеров шла еле заметная тропа. Она проходила вдоль леса, уходя прямиком к саду фру Клевен. В такое время суток Билл однозначно должен был быть дома, и, пусть даже его бабушка не пустит меня в дом, я смог бы поймать его в саду. Ни дождь, ни надвигающаяся гроза не могли меня остановить. Я слишком долго ждал, томясь в вездесущих секретах. Мне нужен был хоть какой-то ответ от того, кто был самым главным вопросом в этой истории.       Раскатистый оглушительный гром прокатился по небу, разливая холодный как лед дождь. Он с шумом ударялся о землю, отбивая по каждому колышущемуся листочку, по каждой острой травинке. В непроглядной стене ливня показался сад фру Клевен, зажженные окна дома теплым светом искрились в пролетающих каплях. Весь промокший до нитки, я прибавил шаг.       Небо озарила яркая вспышка и на секунду стало светло как днем. Недалеко от меня на лужайке показались два высоких тонких силуэта. Вглядываясь в неподвижно стоящие фигуры, я узнал в одной из них Билла. Его узкие бедра, маленькие плечи и длинные полностью мокрые волосы. Он стоял рядом с незнакомцем настолько близко, что между ними можно было поместить яблоко, и оно бы зависло в воздухе, застревая меж тел. Я подошел к паре ближе, присаживаясь за неподалеку растущий куст, дождь любезно скрывал мое появление от их глаз. Возле Билла стоял высокий мужчина, он гладил лебединую шею Клевена, задевая большими пальцами его щеки. Мое сердце сжалось, по телу прошла ощутимая дрожь. Я почувствовал, как руки наливаются силой, до боли вжимая ногти в мягкие ладони. Мне изо всех сил не хотелось верить, что Билл позволяет кому-то еще касаться его так, как это делал я, что он смотрит на какого-то мужика так, как смотрел на меня. Мой мальчик интимно близко стоит рядом с мужчиной, и по нему никак не скажешь, что он против такого расклада событий.       Молния снова сверкнула в небе, озаряя небольшую полянку подобно огромной настольной лампе, и тут я увидел его. Густые черные волосы, клетчатая рубашка, продранные собаками штаны и мой профиль на улыбчивом лице. Отец. Это мой отец стоит меж наших домов и гладит шею Клевена в то время, как должен быть дома или, в крайнем случае, в дороге. Мой отец, который клялся больше не смотреть на других женщин, не ложиться в постель с другими. Мой отец, который почти довел мать до смерти, который валялся в наших ногах и молил о прощении. Мой отец.       Билл медленно поднял тонкие руки, обнимая его за шею. Он улыбался, я не видел этого, но точно знал. Руки отца спустились на выпирающие ребра Клевена, и он крепко прижал к себе худощавое тело. Мое тело. Склонив голову, Билл приблизился к лицу отца, и я крепко зажмурил глаза. Я не мог смотреть на это больше ни секунды. Сердце бешено колотилось в груди, ноги дрожали от нарастающего напряжения, отказываясь слушаться. Камень, все это время сжимаемый моей рукой, выскользнул в темноту мокрой травы, совершенно слившись с землей. Развернувшись, я хотел бежать, но ноги не слушались меня, и я свалился на колени. Земля влажным холодом окружила мои ладони, наполняя дождевой водой ткань джинс вперемешку с грязью. Я слышал собственное дыхание, с гулким шумом вырывающееся из груди, в ушах барабанило надрывающееся сердце. Приложив все силы, я побежал, так быстро, как позволял затуманенный взгляд, сквозь тьму и дождь, по скользкой траве.       Мой цербер, прежде уныло воющий, теперь бросался на кованную решетку, расшатывая хлипкое крепление вольера. Мокрыми онемевшими пальцами я судорожно скреб замок, пытаясь открыть мокрый скользящий затвор. Тело ощутимо колотило, но не от дождя, не от холода. Меня наполняла постепенно разрастающаяся грусть на пару с неистовой злостью. Я чувствовал, как внутри меня вспыхивают все новые очаги зараждающейся ненависти, пускающие липкие щупальца по моим непослушным мышцам. С силой ударив неподдающуюся щеколду словно не своей рукой, я закричал: - Давай же, черт подери!       Псы громче залаяли, прыгая на шаткую ограду. Резким движением я, наконец, открыл затвор, защемляя кожу на ладони между полосами грубого металла и выдирая кусок ледяной плоти из руки. Кровь горячим потоком хлынула по моей кисти, смешиваясь с прохладными каплями воды, но я не ощущал боли. Боль была лишь внутри, колючая, тягучая боль, заволакивающая взгляд, забирающая контроль над податливым телом.       Дверь высокой клетки заскрипела, под порывом ветра отшатываясь в сторону, и из черной глубины вольера пулей вылетела адская троица, сопровождая глухим лаем свое долгожданное освобождение. Они принялись прыгать под разошедшимся дождем, с громким клацаньем кусая воду.       Тяжелым шатким шагом я направился в лес. Слезы подступали к моим глазам, противно обжигая веки изнутри. В горле вырос гигантский ком, сдавливающий стенки, до боли скребущий глотку. Мои руки дрожали, хватаясь за каждое встречное дерево в попытке удержать неустойчивое тело. Дыхание сбивалось, постепенно превращаясь из шумных вдохов в утробный крик. Три крупных собаки бежали за мной, весело прыгая вокруг стройных стволов сосен, иногда игриво кусая друг друга то за шею, то за хвост.       Я остановился, передо мной стояла высокая сосна, ничем не отличающаяся от всех других. Подняв до боли сжатую в кулак руку, я ударил по ее гладкой бурой коре. Затем, так же сжав вторую, пережимая открытую рану на ладони, я ударил еще раз. И еще. И еще. Я принялся колотить стойкий ствол, сбивая с него тонкую молодую кору, обнажая белизну многолетнего дерева. Кости с плеском ударялись о сосну, но я не чувствовал боли. Ее как и прежде не было, только ноющая нарастающая боль внутри.       Я не мог поверить, что они оба предали меня в один и тот же момент. Человек, который растил меня и человек, которому я доверил свои чувства, сплотились за моей спиной, своими в тайне проделанными действиями ударяя по мне, по моей недолгой счастливой жизни. Трещина ползла по темнеющим воспоминаниям: первая улыбка Билла, преподнесенная мне, отец, снова готовящий завтрак для себя и мамы, застенчивый взгляд из-под густых черных ресниц, родители на садовой качели, впервые за долгое время провожающие закат вдвоем. Мама. Что теперь будет с ней? Что будет, когда она узнает, что отец снова изменяет ей, да и к тому же на этот раз с малолетним мальчишкой? Что теперь будет со мной?       Сердце болезненно заныло, наполняясь черной тяжелой ненавистью. Как они могли. Моя рука врезалась в ствол. Как они посмели предать меня. Костяшки захрустели, приминая поверхность дерева. Почему я, почему сейчас. От ствола отлетел мокрый мягкий кусок. За что ты так со мной, Билл, за что. Удары часто приходились на исколоченное в труху дерево. Почему ты предал меня. Почему? Я ненавижу тебя. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу твои карие глаза, ненавижу идиотскую широкую улыбку, ненавижу твои девичьи шмотки, ненавижу уродливое худое тело. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Я изо всех сил колотил ни в чем не повинное дерево, сдирая натянутую на костях кожу. Она лопалась от постоянных ударов, выпуская тонкие струйки крови, стекающие по раскрасневшимся пальцам, расползаясь мелкими красными веточками по выступающим костям. Из моих глаз хлынули горячие слезы, градом скатывающиеся по ледяным щекам, их горько-соленый вкус обволакивал искаженные в рыданиях губы. Я рыдал, избивал дерево, кричал и снова рыдал. Мои руки двигались в быстром темпе, и я перестал себя контролировать. Мое сердце вдребезги разбилось, оставив в напоминание о себе мелкие черные кусочки. Меня предали.       Покрытые свежей кровью руки постепенно начали слабеть, и каждый мой удар теперь был лишь легким поглаживанием розовой от крови коры. Мой крик терялся в раскатах неугомонного грома, я взялся руками за нагревшееся от ударов дерево, прижимаясь лбом к разодранной коре. Соленые слезы капали с моих щек на землю, снова и снова, снова и снова. Я скулил, сползая на колени, и продолжал рыдать. Мои руки онемели, раны мелко щипало от попадающих в них капель, но я даже не пытался услышать свое тело. Я слышал лишь звенящую злость, закипающую в моих венах, расцветающую в груди ненависть. И горечь, растекающуюся по моим губам, заполняющую каждую клеточку моего тела. Во мне не осталось ничего от прежних теплых чувств ни к Клевену, ни к отцу. Их вытеснило грязное всепоглощающее чувство безумной ненависти.       Я прижался спиной к прохладному дереву, опускаясь на противно мокрую ледяную землю. Мои губы мелко дрожали, выпуская горячий воздух из груди. Хатэт сел между моих ног, его влажная шерсть жутко воняла псиной, но я прижался к пышущему жаром телу. Щекой я прильнул к мохнатому плечу, руками обхватывая послушную собаку. Я не прекращал кричать, мое тело содрогалось в новых рыданиях, распространяя тупую боль. Пес жался ко мне, тихо скуля где-то неподалеку от моего уха. Я гладил его мокрую липкую шерсть, водил тяжелой ладонью по прямой горячей спине, а он продолжал неподвижно стоять. Ноделёс и Глюск сидели неподалеку от нас, протяжно завывая. Их голоса скрывались за бушующим ливнем, и только я мог слышать их скорбящую песнь.       Мы сидели вчетвером на промерзшей земле, ставшей грязью после контакта с дождем. Я безустанно наглаживал спину терпеливого Хатэта, изредка всхлипывая. Это были похороны. Мы молча оплакивали все светлое, что блестящими лучиками переливалось во мне день ото дня, оплакивали светлый лучезарный образ прекрасного доброго Билла, смотрящего на меня с любовью и теплом в нежном взгляде, оплакивали верного любящего отца, держащего свое слово перед немногочисленной семьей. Все они умерли сегодня, раз и навсегда уничтожив Тома Эклунда, мальчика, доверявшего людям, человека, верящего в любовь.       Они разбились подобно елочным игрушкам, избавляясь от красивой блестящей обертки и показывая полную пустоту и черноту внутри себя. Острые края их плоти, будто насмехаясь надо мной, вспарывали мои ладони, резали в кровь руки. Я так хотел к ним прикасаться, увидеть, что это лишь какая-то глупая шутка и все сейчас снова будет в порядке, но этого не происходило. Раны затягивались вокруг глубоко впившихся осколков, пульсирующей болью отдавая в измученное сердце. Они лишь куски черного стекла, застрявшего в моей огрубевшей плоти. Им больше никогда не стать блестящими хрупкими ваяниями из тонкого стекла, теперь они навсегда останутся окровавленными осколками в моем измученном сердце.