В компании волков

      Тишина. Ветер слабо колыхал серый тюль, проникая через прикрытое окно. Пасмурное небо, едва видневшееся сквозь стекло, изредка переливалось нитями-молниями в глубине объемных туч. Моя собственная комната словно прекратила принадлежать мне, она казалась совершенно холодной, пустой, чужой. Облезлые нагие стены, накренившись, сдавливали меня. Потрескавшийся потолок грудой бетонных обломков прижимал мое безвольное тело к постели, не давая даже пошевелиться. Тело безумно болело, его ломило от пресеченных попыток мышц содрогаться под гнетом рыданий.       Я не спал, не мог спать. Каждый раз, закрывая глаза, я видел его. В своих объятиях на колючем сухом сене под тусклым светом ветхого амбара, улыбающегося, позволяющего делать с собой все, что мне захочется. И я делал. Но сейчас я лишь хотел раздавить его, уничтожить как надоедливую весеннюю букашку, присевшую на плечо. Я видел его в крепких мускулистых руках отца, как он цепляется за густые черные пряди, сжимает их своими тонкими белыми пальцами. И хотелось давить его только сильнее, переломать хрупкие кости, увидеть долгожданную боль на нежном лице. Как только мои глаза закрывались, я видел его лицо, улыбчивое, до боли милое лицо, такое любимое и ненавистное одновременно. Я не знаю, спал ли я хоть минуту, было ли это моими снами или призраками минувших дней. Я чувствовал, будто вовсе не спал.       Прошла неделя с тех пор, как я не покидал комнату, хотя мне казалось, что это длилось месяцы. В семье, где болен человек, легко затеряться, погрузившись в страдания. О тебе никто не вспомнит, никто не подойдет к твоей постели просто потому, что долгие годы акцент был смещен на совершенно другого члена семьи. Отец пропадал целыми днями, я слышал, как он покидал дом ранним утром и возвращался только ночью. Мама не далеко от него ушла. Как только парадная дверь закрывалась, она тихим шагом спускалась на кухню, пила кофе и уходила в лес до позднего вечера и после ничем не отличающегося от завтрака ужина она ложилась спать. Отец сам не замечал того, как собственными руками начал рушить годами собираемую по кусочкам мать, как ранил ее приглушенные таблетками чувства своими не имеющими конца изменами. Я хотел спуститься и попросту ударить его, избить, ввязаться с ним в драку и проиграть с достоинством. Но силы покинули меня.       Первые дни я рыдал, не в силах остановиться. Воспоминания наседали на меня, душили, забираясь в голову, скребя ледяными пальцами сердце. Истерзанные губы, сухие как осенний лист, трескались от каждого движения, покрываясь мелкими алыми бороздами. Я плакал, вгрызаясь в мягкую плоть, дабы унять нарастающее с каждым новым рыданием чувство всепоглощающей боли. А потом слез будто не стало, мне хотелось плакать, биться в истерике, заходясь в новых рыданиях, но я не мог. Мои глаза словно вовсе разучились плакать. И больше я не вставал, со временем даже прекратил ворочаться, сохраняя одно и то же положение день ото дня до боли в костях.       Мое тело ослабло. Я не ел и не пил. Желание пропало и не появлялось, будто мое тело вовсе не нуждается в этом. В моем горле постоянно тянуло, во рту становилось сухо и одна мысль даже о стакане воды вызывала во мне только слезы. Я винил во всем отца и Билла, ведь это их бездумные действия наносили бесконечные удары по моей семье, но со временем я стал винить себя. Я чувствовал, что только на мне лежит ответственность за все свершенное и, если бы меня не было, ничего бы не произошло. Я стал ощущать себя такой же букашкой, какой видел Билла, и меня, несомненно, тоже требовалось раздавить.       Мама стала последним человеком, с которым я говорил. Сцена возле дома фру Клевен забрала мой голос, все мои слова забрала. Я разучился говорить, но мне и не хотелось. Каждый раз, когда я пытался начать диалог с самим собой, любое слово моментально обращалось в какое-либо воспоминание, связанное с Биллом, и я снова начинал ощущать боль. «Когда встретимся?» - стало последним, что я прочитал. Дурацкое сообщение от ненавистного Клевена, так не вовремя дошедшее до меня, насквозь мокрого, разбитого и уничтоженного. Если бы ты не обжимался с моим отцом, у тебя было бы больше времени для ответа. В слезах, пачкая гладкий металл телефона в крови и воде, я разломил его дрожащими руками и, вынув из него аккумулятор, бросил части гаджета под кроватью, где они и покоились по сей день.       Никто не мог позвонить мне, никто не мог написать, ведь меня больше нет, я, должно быть, вовсе мертв. Я слышал, как приходила Туне. Она ломилась в парадную дверь, стучала в окна и даже заходила со двора, но никто ей не открыл. В доме не было никого, кроме меня, а значит дом был целиком пуст. Целыми днями, с утра и до поздней ночи. Туне кричала под окнами, поднимая собачий лай, она кричала, чтобы я открыл ей и поговорил, но мне не нужны ее слова. Ни чьи не нужны, я не хочу слушать очередную ложь и пытаться поверить тому, кто снова обманет меня. Она приходила несколько раз и все разы уходила ни с чем.       Разбитые о ствол дерева кисти рук покрылись грубой бордовой коркой, между пальцев и на ладонях появились темно-синие синяки. Выдранная замком вольера кожа высохла, став колючим жестким ребром на моей руке. Я не мыл руки после бессмысленной драки с сосной, и тем более не промыл ни одну рану, потому теперь мои кисти были похожи на два серо-бурых отростка, лишь местами напоминавших человеческие руки.       Былые дни стали для меня будто кадрами из кинофильмов. Я оглядывался на свою жизнь, и она была похожа на яркий калейдоскоп, пестривший разнообразными цветами. Но теперь тянувшиеся дни стали пустыми и серыми, будто я разучился видеть цвета, словно все окружающее меня в один миг стало черно-белым, немым, холодным. За всю неделю я ни разу не слышал своих собак. Они ни лаяли, ни выли, даже скулежа не было слышно. Я должен был забеспокоиться, не заболели ли они после прогулки под ливнем, или не умерли ли вовсе, но я не мог. Чувства покинули меня, оставляя место только боли. Тяжелой вязкой боли, в которой я тонул, уже скрываясь с головой в ее густых объятиях.       Щека, прилипшая к когда-то мокрой от слез подушке, слилась с посеревшим постельным бельем. Я лежал на боку, мой взгляд упирался в израненную руку, покрытую грязью и запекшейся кровью. Она покоилась на простыне неподалеку от подушки, под ней виднелось бурое грубое пятно. На одну из разодранных костяшек приземлилась муха, черным носиком она скоблила блестящий слой засохшей лимфы. Корка под ее маленькими лапками треснула и из разлома потек желтый гной, окутывая ни в чем не повинную муху липкой вязкой жижей. Я заживо гнил.       С шелестом отрывающейся от кожи ткани я поднялся на постели. Тело отозвалось головокружением и темнотой в глазах на первые движения за последние семь дней. Ноги затекли, сначала мне казалось, что я вовсе не чувствую их, но прохладный влажный от постоянных дождей пол пробудил их чувствительность, коснувшись голых стоп. С трудом, но я смог встать. Меня слабо покачивало из стороны в сторону, ослабевшие ноги тяжко переступали с места на место, выдерживая над собой мое безжизненное тело. Я плелся в ванную, скользя босыми ногами по полу, голова начинала понемногу шуметь от запущенного тока крови. Включать свет я не стал, не хотелось видеть отражение разлагающегося Тома в зеркале. Я сунул руки под проточную воду, сильный поток разбил слабые корочки, высвобождая наружу бело-желтый гной, смешивающийся со стекающей грязью дождя и кусочков коры. Сползающий мертвый слой открывал розово-синюю поврежденную кожу, слезшую со своих привычных мест и лоскутами застывшую по всей поверхности руки. Кисти не двигались: отеки, гематомы и затянувшиеся в одном положении раны сковывали их движения, не позволяя ни сжать руку, ни распрямить ее. Туго закрученную крышку бутылька с антисептиком удалось открыть только с пятого раза, потоки прозрачной холодной жидкости хлынули на покалеченные кисти, в одно мгновение покрывая кожу грязно-розовой пеной. Раны тихо шипели, наполняясь очищающим раствором, но боли я так и не чувствовал, она проходила мимо меня.       Шаркающей походкой я вернулся обратно к постели. Нога наступила на выглядывающую из-под кровати крышку телефона, отрывая ее от земли. Равнодушным взглядом я окинул разобранный на части гаджет и, потянувшись к нему непослушными руками, одними пальцами вытащил металлические детали. Медленными движениями я поставил аккумулятор на место. Как бы мне ни хотелось двигаться быстрее, я не мог. Все было будто в замедленной съемке и сколько бы усилий я ни приложил к своим действиям, они выполнялись все так же медленно. Черный экран зажегся, отражая пустую полоску заряда батареи с одним красным делением у самого конца. Как только я подключил зарядное устройство, телефон перешел на рабочий стол. Сразу же после этого сотнями поплыли уведомления, это были пропущенные звонки и тысячи уведомлений о сообщениях. Один диалог с Биллом был переполнен, переваливая за сотню новых входящих. Последним из них было: «Пожалуйста, поговори со мной». Пять часов назад. Меня мелко затрясло, к горлу подступил комок, в носу неприятно защипало, но слезы так и не потекли. За ним шел диалог с Туне, ничем не уступающий своему предшественнику. В своих сообщениях она кричала на меня, срывалась, с напором заставляла поговорить хотя бы с ней, но сейчас она была для меня ничем иным как сильно разбавленным Биллом: не таким любимым, не таким ненавистным и уж точно не спящим с моим отцом. После Туне шли два диалога с Уве и Гораном. Если первый даже пытался шутить, выискивая меня, то второй писал о том, что все они волнуются, не находят себе места после моего исчезновения, и даже упомянул то, что любая проблема может быть решена, если ее обсудить. И я понял, что, кому я и должен позвонить, так это ему.       Журнал звонков был переполнен непринятыми вызовами, среди которых было штук пятьдесят от Билла и немногим больше от Туне. Эти двое никак не могли успокоиться в попытке достать меня, но их чрезмерное упорство вызывало во мне только отвращение. Пролистнув ненавистные номера, я нажал на номер Горана, и телефон в ту же секунду перешел в режим звонка. Долго ждать не пришлось, не прошло и трех гудков, как друг принял звонок: - Том! Поверить не могу, это ты. Где ты пропадал? Мы с ума сошли, пока пытались тебя найти. Что случилось? Как ты? Мы места себе не находили! - трещал в трубку Горан обеспокоенным голосом. - Я в порядке, - сиплым низким голосом ответил я, в горле тут же запершило. - По голосу и не скажешь, - расстроенно отвечал друг, сбавляя свой напор. - Все у меня хорошо, - несколько нервно сказал я, зашипев от лопающихся под действиями губ. - Ты где? - Мы тут, в убежище. Я и Уве. Туне с Биллом пару часов назад ушли. Они всю неделю искали тебя, Том. - Я сейчас приду, - сдавленно выдал я, сбрасывая звонок.       Мне не хотелось никак комментировать сказанные им слова. Сталкиваться с этой парой неразлучных подружек не хотелось совершенно, смотреть на Билла сейчас было бы самой большой пыткой в моей жизни. Мне нужно было спокойствие, поддержка верных друзей, только моих. Я хотел увидеться с ними, казалось, что этого будет достаточно, чтобы боль хоть немного утихла.       Ледяной ветер продувал засаленную недельную одежду, липшую к несвежему телу. Дреды стучали по сутулой спине, колыхаясь от тяжелых широких шагов. Птицы больше не пели, их не было вовсе. Вместо них на ветвях деревьев сидели крупные черные вороны, они зловеще каркали, провожая мою спину мрачными взглядами, но теперь мне было плевать на них. Они могли начать клевать мое тело хоть сейчас, я не был бы против. Может, хоть это уняло бы мою тупую боль.       Старый покосившийся сарай выглядел совершенно разрушенным. Заплывшая грязью косая дверь поскрипывала от порывов ветра, ветхие унылые стены обросли темным мхом. Меня словно не было годами, я перестал что-либо узнавать. Дверь грустно заскрипела, поддаваясь моей руке, и я увидел темную пустоту когда-то любимого места, тусклая лампа едва освещала стол, на котором стояло множество банок пива. Ободранные засаленные диваны молили о собственном сожжении. Это место тоже стало чужим. - Том, - облегченно вздохнул Горан. - Ты и вправду живой. - Хотели уже собирать тебе на похороны, - съязвил Уве. - Но не удержались и потратили все на пиво. - Что случилось? - Горан следил взглядом за моим безвольным сгорбившимся телом, как оно мешком падает на диван возле него.       Я потянулся рукой к одной из не начатых банок, и комната наполнилась синхронным перепуганным вздохом. - Черт! Что с твоей рукой?! - прошипел Уве, подскакивая на месте и наклоняясь вперед, дабы лучше рассмотреть мои раны. - Упал, - бесцветно ответил я, открывая дрожащими пальцами банку. - Упал? - он напряженно усмехнулся. - Ты кому это говоришь? Кто вообще должен в это поверить? - Они очень плохо выглядят, - осторожно сказал Горан. - Ты если не хочешь говорить, так не говори, но хотя бы не ври нам, - выпалил Уве, хмурым взглядом окидывая мое равнодушное лицо.       Прижав горячие от ран губы к холодному металлическому краю банки, я сделал первый глоток, затем еще один, и еще, и еще. Лишенное воды тело поглощало пенящуюся жидкость сквозь боль и горечь в горле, жжением отдаваясь в пустом желудке. Я опьянел буквально сразу же, и, хотя желудок начал болезненно ныть от количества выпитого за раз пива, мне стало легче. Боль притупилась, отходя на задний план. Теперь в моем сознании было чисто и пусто, никаких мыслей, ничего.       Откинувшись на спинку дивана, я смотрел в потолок. Последний раз я сидел так с Биллом, его теплая рука касалась моей и я с ума сходил от одной этой мысли. Но теперь рядом был Горан, тихо о чем-то переговаривающийся с Уве. И хотя я был в желанной компании близких друзей, я чувствовал себя одиноким. Чуда не случилось, и только алкоголь гасил накатывающие воспоминания на волнах прибывающей боли. Мои пальцы дрожали от удерживания алюминиевой банки, так давно лишенные внимания, они с трудом выполняли возложенные на них обязанности. Вслепую я вернул почти допитое пиво на кофейный столик, перенося трясущуюся руку на диван возле себя. Мои пальцы коснулись чего-то гладкого, идеально ровного, не схожего по ощущениям с обивкой. Я покосился на свою руку, не отнимая головы от спинки дивана. Под дергающимися пальцами лежал альбом, в почти не различимой темноте сарая на обложке я узнал знакомого котенка, ловящего бабочку. Я уже видел этот альбом в саду фру Клевен на столике возле гамака, это был альбом Билла.       Я больше не уважал Билла, не испытывал к нему никакого сочувствия. Мне было совершенно плевать на его чувства, на то, как он относится ко мне, потому без зазрения совести я взял в руки тонкий бумажный предмет. Он открылся сам под дуновением ветра, словно приглашая меня взглянуть на таящиеся в нем рисунки. На первых же страницах была Туне, ее лицо было выведено тонкими плавными линиями карандаша. Короткие волосы, сплетенные в косу на виске, были вырисованы мелкими штрихами. Она улыбалась, смотря прямо на меня. На другой странице была она же, лениво развалившаяся в гамаке. Перелистнув очередную страницу, я столкнулся с собой. Собранные в хвост дреды, хмурый взгляд, повернутая в сторону голова. Дальше снова я, но с улыбкой на лице, дреды лежали на обнаженных плечах и я смотрел прямо на него. Похоже, он рисовал меня каждый день, когда мы встречались, но в его рисунках были запечатаны только эмоции моего лица, застывшие воспоминания карих глаз Клевена.       Миновав еще одну страницу, я застыл. С листа бумаги на меня смотрел отец, но не привычным грубым взглядом, а с некой нежностью, по-доброму тепло, как он смотрел на маму в день их первого совместного завтрака после многолетнего затишья. «Я рисую людей, которые мне очень нравятся,» - пронеслись у меня в голове слова Билла. Мои руки мелко задрожали, нижняя губа дернулась, в носу снова знакомо защипало. Я ненавидел его, всем сердцем ненавидел. Резкими движениями я листал пресловутый альбом, пытаясь избавиться от портретов отца, но на каждой открывающейся странице снова был он. От нервных грубых движений альбом вывалился из моих рук, падая на пол, оставляя кусочек бумаги в моих пальцах. Мое тело мелко дрожало, нарастающее внутри напряжение будто сорвало замки, запечатавшие мои слезы, и они хлынули из глаз, горячими потоками спадая на шею, руки, колени. Я сжал побледневшими от давления пальцами глаза, изо всех сил сжимая лицо горящими от ран руками. - Эй, ты чего? - послышался голос Уве. - Ты, что.. плачешь? - Горан неуверенно прикоснулся к моему плечу. - Что с тобой? - Билл спит с моим отцом! - прокричал я хлюпающим от слез голосом. - Что? - переспросил Уве. - С чего ты взял? - Горан сел ближе. - Я видел, как они сосались недалеко от его дома, - я завыл, всхлипывая и пытаясь стереть с лица накрапывающие слезы. - Черт.. - на выдохе произнес Уве, берясь за голову руками. - Как такое возможно.. - вполголоса сказал Горан. - Вот же ублюдок, - Уве ударил кулаками по столу. - Я же говорил, не надо его к нам брать. Он сразу мне не понравился. - Похоже.. - глотая слезы, пытался заговорить я. - Похоже насчет Туне ты тоже был прав. - О чем это ты? - сощурившись, он пристально посмотрел на меня. - Он сказал мне, что рисует только тех, кто ему очень нравится, - я подтолкнул ногой альбом. - А в его альбоме только мой отец и Туне. - Твою мать! - вскричал Уве, соскакивая с дивана. Он прошелся к стене, сжимая волосы руками, затем с силой пнул кофейный столик, и все стоящие на нем банки друг за другом повалились на пол. - Мерзкий выродок! Они же сутками время друг с другом проводят, все время вместе! «Он мой друг, Уве», «Не беспокойся, Уве», «Я же тебя люблю, братец», - размахнувшись, он ударил кулаком по спинке дивана, оставив в нем заметную вмятину. Похоже, одна из балок надломилась. - Мразь. - Может, это какое-то недоразумение, - затрещал Горан. - Вы все не так поняли, я уверен, что Билл.. - Я видел их своими глазами, - перебил я друга, с дрожью сглатывая никак не проходящий в горле ком. - Я убью его, - Уве упал на диван, его нога мелко дергалась, и парню пришлось сдерживать ее руками. - Маленькая городская шлюшка. Или нет, - он замер, смотря перед собой. - Я изобью его, изуродую, разобью его блядское личико, чтобы больше не совал нос в чужие семьи. - Что ты такое говоришь? - повышая голос, Горан сжал рукой мое плечо. - Мы что, звери какие-то? Мы не можем так поступить! - Ты сам себя слышишь?! А как он поступил — это нормально?! Или он и к тебе в штаны залезть успел?! - Уве выплюнул последнее предложение, моментально поджигая Горана.       Они ввязались в серьезную перепалку, чуть ли не кидаясь друг на друга. Только стол не давал им начать драку, которая поставила бы точку в их многолетней дружбе. Я смотрел на них словно меня там не было, раскрасневшийся Уве что-то кричал машущему руками Горану, а я лишь слышал его последние слова, заевшие в моей голове: «..изобью его, изуродую, разобью его блядское личико..». В моей голове сами собой всплыли красочные сцены того, как Билл лежит разбитый на полу, его лицо залито кровью, белоснежные зубы окрашены в красный. Он искривлен в немом страдании, беззащитный, уничтоженный. От одного только представления израненного лица Клевена мне становилось хорошо, я будто избавлялся от тяжелой ноши. Вот оно — мое лекарство от боли, целебная мазь для кровоточащей души. - Уве прав, - вполголоса бросил я в разожженный ссорой воздух. - Чего? - прошипел Уве, заходясь в дыхании от собственного крика. - Мы должны его наказать, - я сжал ладонь в кулак, стискивая зубы от поразившей руку боли. Я почувствовал, как внутри меня что-то пробудилось. - Он должен почувствовать боль, молить о том, чтобы это, наконец, прекратилось. Он должен стать тем, на кого никто никогда не посмотрит. Я хочу чувствовать, как он ломается, превращается в темное мокрое пятно подобно раздавленному жуку.       Рука постепенно заплывала теплой алой пеленой, кровь мелкими красными каплями падала на стол, колени, пол, обволакивала растерзанную руку, утешая разошедшуюся боль. - Что ты такое говоришь?.. - снова сказал Горан, но теперь так тихо, что я едва смог различить его слова. - Вы оба совсем из ума выжили? Как вы можете говорить такое? - Если не хочешь принимать в этом участие — просто уйди, - я поднял на парня полный серьезности взгляд. - Но ты должен понимать, что это выбор с последствиями, - добавил Уве, садясь на диван. - Что вы.. - Мы должны договориться, как это будет, - я повернулся к Уве, обрывая очередные попытки Горана вразумить нас. - Я предлагаю заманить его сюда, от домов далеко, дорог здесь не проходит. Никто ничего не услышит. - Как заставить его прийти? - парень сосредоточенно смотрел на меня, опираясь руками на колени. - С этим не будет проблем, он придет на первый мой зов. - Вы сволочи.. - прошептал Горан, садясь на самый край дивана как можно дальше от нас. - Предлагаю притащить твоих собак, чтобы у него даже мыслей не было сбежать, - Уве водил пальцами по столу, представляя свои идеи. Дождавшись моего одобрительного кивка, он продолжал. - Я подберу день, когда Туне будет помогать бабушке, она точно не оставит ее и не будет нам головной боли. И да, руки свои подлечи, а то с такими пальцами тебе больше урона, чем ему, будет. - Договорились. - Не могу поверить, мы действительно сделаем это, - выдохнул Уве, зловеще улыбаясь.