Кто был ничем, тот станет всем.
27 июня 2020 г., 08:32
И когда я узнал о гибели Мейкара, то самой первой потерей, которую я ощутил, была потеря одного из лучших моих полководцев. Возможно, Мейкар не был гением, не мог он и хорошо управляться с оружием. Но это был очень нужный мне, в то время, человек. Он хорошо понимал солдат, тех людей, которые умирали за прихоти королей, которые ели черствые корки, пили гнилую и грязную воду. Именно за это его любили. Он понимал быт солдат: походный и боевой. Он мог, например, спокойно ходить по походному лагерю, разговаривать с разными людьми, садиться с ними за один стол, говорить с ними об одних и тех же вещах. Этим он и отличался. Мендор знает войну, как страшную и бессмысленную бойню, где люди умирают просто потому, что так хотят короли, а мирные люди страдают потому, что не могут защитить себя, а помощи у них нет. Мардош знает войну, как кровавую и пьяную удаль. В битвы он вступает пьяный в хлам, режет мечом и своих, и чужих, его не смущает ничего. Он может грабить и разорять даже свои собственные деревни. Если какой-то город пытался откупиться о него, он всегда принимал подношения, но, нарушая обеты, вырезал всех людей и забирал всё, что мог. Теобальт видит её, как святое дело, на которое он идёт помолившись и попросив у бога прощение, а свои возможные ошибки… А потом… По сравнению с ним, даже мой брат невинное дитя… Алнар Вран, автобиография «Дети Грома» II том, I часть, XV глава
Утро у Алнара началось с головной боли и опухшей рожи. Продрал он свои пьяные в стельку глаза только к обеду. И едва не ослеп от яркого света. Когда удалось чуть привыкнуть, то он понял, что сидит в своем кабинете. Рука сама потянулась к кувшину с вином, стоявшему на столе, среди писем, отчетов и счетных книг. Но, внезапно, он почувствовал, как ему хорошенько ударили: по щеке, по другой, снова по той же самой. — Эй. Хватит уже! — Нет, племянничек, — раздался откуда-то с боку хриплый голос Мендора. — Хватит только тогда, когда ты, наконец, бросишь надираться! Нет, я тебе, разумеется, не мешаю… можешь продолжать пить. Но тогда ты закончишь, как твой дед, прикованный к постели, во цвете лет с кучей родни у кровати и бардаком в наследовании. Мой кузен явно не для того прибирал власть к своим когтистым руками, чтобы ты пропил всё. — Да понял я, понял! — Алнару оставалось только спасовать, дядя был человеком упертым, он не отстал бы просто так. — Зачем ты пришел? Явно, что твоя цель была более значима, чем навешать мне оплеух, дядюшка… — Ты прав, племянничек, — Мендор отплатил ему той же монетой неприязни и глумления. — Пришли письма. Причем несколько. Причем важные. И требуют, чтобы ты срочно ознакомился с ними. — Что же такого сверх страшного и безотлагательного случилось? — тут Алнар взял одно и писем заботливо подсунутых ему кастеляном. — Письмо от лорда Теодора. И что же старик хочет мне сказать? Ну вот, что может быть в этом письме важного? Он сломал печать и развернул пергамент. И так, приступим: Дорогому властителю и внуку, лорду Равентауэра и прочей земли — Алнару Рогру Вран-Харгельму. — Надо же, съязвил Алнар, — теперь старый хрыч именует меня так. Помнится, когда мы играли мою свадьбу, он меня последними словами оскорблял. А прошло вот пятнадцать с малым годов и теперь — на тебе. Слова-то какие у него. Сложные и высокие… Ну-ка что это дальше-то у него… Здоровья тебе, дорогой внук. — А не ты ли, тварь, года три назад жаловался в письме к своей дочери, что я ещё жив? — Ты в прошлом письме обращался к моему пасынку с тем, чтобы он, собрав войска с окрестных крепостей, оборонял бы земли свои от дотракийской орды, которая могла бы подойти. К беде нашей с тобой, внучек… Это ничтожнейшее порождение моей неверной жены, той грязной шлюхи, которую я приютил, накормил напоил, себе в жены взял, а она, тварь такая, нагуляла от псаря моего… Так вот, Мейкар, щенок-то неблагодарный, обокрал он меня. Взял своих людей и уехал он на орду, которая шла на наши крепости с юга. — Я как-то не удивлён. Виделись мы с Мейкаром не часто, раз пять или шесть. Но в каждую нашу встречу производил он и на меня, и на прочих людей впечатление: то ли придурка, то ли шута, а быть может и того и другого. Так или иначе талантами он не блистал… И говорил я, и говорил ему лорд Аргхфейр, и прочие из семьи нашей говорили, и даже адмирал Ринтар говорил ему, чтобы обождал. Чтобы он — нас с Аргхфером дождался, чтобы прибыли рабы из Астапора, мы б тогда ими от дикарей бы тех и откупились. Ну, а коли бы не откупились, так бы хоть были бы люди, много войска было бы. И пошел он с двумя сыновьями своими, с братом своим и племянником своим на степь. И хоть бы шли недалеко. Но на сто миль на юг ушли они-то. И понятно же дураку-то всякому, что не надо-то было ехать туда. Ведь какое же там гнездо дикарей тех: простых, грязных и диких варваров. Так ехали они туда и была битва под крепостью Каставейна, что как думаю известно тебе, стоит едва ли не в самом сердце Травяного моря. И там они пали все до одного. И бежали от туда лишь сто всадников, да и часть тех дотракийцев прибыли. А погибло там десять князей, а ещё пять в плен к ним попали, сколько уж воинов там мы потеряли, то уже не сосчитать теперь мне, грешнику. Но коли бы была беда лишь в том, но нет. Ведь когда крепости лишились трети своих воинов, орды вторглись в наши земли. Осадили они сорок замков, из которых больше половины пали, разорению и разрушению подвергли они одиннадцать городов. И я против них выступил, и под городом Карамурла был я бит ими, ибо было лишь со мной три тысячи воинов. Против их… семнадцати. И таки я платил им цену за то лишь, чтобы Портнау выстоял, подготовившись к осаде долгой и штурму. А пришли они через неделю, и осадили меня и сожгли они Подол, но мы разрушили мосты через реку, и они не прошли там на другой берег. И спасли мы так почти половину жителей в первый же день. И осадили меня они на горе. И в замке голодом морили нас там две недели. И молились мы Ворону, чтобы помиловал он нас. И услышал, видно, он молитвы наши. Ибо пришла мне весть, что разбили мы неприятеля рядом с Шиголием. И хоть они и взяли родовой наш замок и всю родню упокоившегося ныне Мейкара. И вошли в твердыню, эти безбожники. Они шли через мосты и реку, мы бились несколько часов. Вода покрылась кровью. И сам я был ранен там столь сильно, что уж вот писец пишет за меня это письмо. И они прорвались на главном мосту и взобрались на гору, и мы сражались в крепости. И только ночью они отступили назад. А ночью орда бежала на юг, умер их кхал Дрого и жена его, будто бы, возродилась из пламени погребального костра и родились у неё трое детей, сотворенных из пламени. Многое говорят, племянник. На небе взошла красная комета, ты знаешь, что она означает… Пришло наше время. Назначь же теперь нового наместника Эссоса, нам теперь нужен великий воитель… — Вот, что пишет мне дед. Так ответь мне, дядя, что же теперь делать? А хотя… Подай-ко мне гобелены. Да, вот те, что лежат в углу. Так, вот теперь смотрим. Мейкара и детей его, и братьев его, и жену, и внуков его мы вычеркиваем отсюда. Хорошо же, что всевышний лишил моих противников разума, хотя и жаль, что не всех. — Теперь я так думаю… Эссос не спокоен и слаб. Это может быть угрозой нашим интересам, Алнар. Теперь нет сильного и великого вождя, чтобы отражать вторжение врагов. Из двенадцати городов пали одиннадцать, из шестидесяти крепостей — сорок были осаждены и почти половина воинов перебита. Думаю я теперь, что придется много времени потратить на восстановление региона. Что же до наместника… То я думаю, что Ринтар был бы достойным человеком. Пусть он и адмирал, но и на суше может показать всем нашим врагам где зимуют раки. — Ты прав, дядя, ты как всегда прав. Но уже слишком поздно, чтобы остановиться. Орда ушла и три миллиона золота отправятся в Эссос, также отправлены будут драгоценные камни и ткани. Корабли прибудут в порт через неделю и надеюсь, всё уже подготовлено. Что же до армий. То вскоре прибудут ещё три тысячи воинов из отдаленных замков, и у нас будет в распоряжении почти десять тысяч воинов. Прикажи заложить самых быстрых лошадей в повозку, я поеду в Винтерфелл. — Долго будешь ехать, племянничек, хотя… если до Мераквары, а оттуда до Белой гавани, то успеешь. Мальчишка Старк написал тебе письмо, где призывает тебя поучаствовать в войне. А ещё это северное ничтожество — лорд Харрион пишет письмо, мол надо ему видишь ли знать, от чего там откинулся его любимый братец… — Кабы я помнил, что ты там им налил. Но вроде, это была… огненная вода, причем отжатая из дерева. Но, конечно же, это мы ему не скажем. А напишем мы ему, что природа той отравы была не определена нами. Пусть сам… труп Рикарда потрошит и ищет там то, что желает. А мы с тобой отвертимся от всех обвинений. Никто не видел ничего и не знает, а кто знает, тем жить не долго. Если проговорятся, конечно. Все те, кого мы с тобой убили были нам опасны… — Смотри, племянник. Как бы правда не вышла на свет божий. Думаю у многих и без того есть желание повидаться с тобой… — Может у них оно и есть, только у меня нет никакого удовольствия говорить с ними. Кто они такие, чтобы судить меня, что они знают обо мне? О том, какой ценой я взял всю эту землю? Ну это ладно, а что же пишет Харрион? Здравствуй дорогой шурин. Ты знаешь, что у нас с тобой довольно натянутые отношения, по многим причинам. Не буду говорить об этих причинах, это наше дело и только лично с тобой, я бы мог говорить об этих вещах. Но сейчас похоже на то, что нам следует забыть разногласия, по той простой причине, что война может нас погубить. Робб Старк созывает знамена, призывает он и тебя, мальчик, очень надеется на твои армии, на твоих генералов. К тому же он надеется на солидарность с тобой. Ланнистеры многим попортили жизнь, взяли в заложники Неда Старка, убили Люциона, Рикарда и ещё многих людей. Сейчас нас с тобой в чем-то объединяет эта ненависть. Мы должны мстить. Ворон и Старые боги любят месть, для нас с тобой она сладка также, как и для наших общих предков — Старков. Я знаю. Ты не любишь вспоминать об этих далёких временах, да и я не люблю. Но времена сейчас поворачиваются так, что нам надо как-то преодолеть этот раскол. Мы должны сейчас вернуться к первоначальному состоянию, когда весь Север вышел против андалов. Та война была священна для нас, пусть же и эта будет иметь точно такое же значимое место в истории и наших сердцах. Алнар, я понимаю, что ты не любишь Робба Старка, да и отца и дядю его ты на дух не переносишь. Но сейчас именно этот мальчик есть самый удобный инструмент для получения власти… Если бы мы с тобой и Карстарками приручили этого волка… Мы бы объединили Север, как на твоём знамени. И ворон, и лютоволк, и сердце Севера грелось бы под лучами солнца, что не зайдет никогда. Хоть и между нашими домами были разногласия. Твои предки и родственники, и мои предки и родственники убивали друг друга, но сейчас этого нет. Последний раз мы сходились на бранном поле по разным сторонам во времена войн Черного пламени. Но дракон пал, мы с тобой собственноручно отрубили его головы. Отрезали крылья и вспороли брюхо. Неужели мы не сможем сделать это с Ланнистерами? Ведь если боги с нами, то кто против нас? — Так вот он мне пишет. И всё правильно пишет. Но я не знаю, я правда не знаю. Я не боюсь смерти, я боюсь глумления. Я боюсь того, что если я умру, то моё тело выставят на всеобщее обозрение. Чтобы все видели на позор всех Вранов, и живых и мертвых, и ещё нерожденных. Мартин погиб, причем страшно, не каждому пожелаешь умереть с расколотой головой, на полу: в крови, дерьме и вине. Но если бы он был жив, то, наверное, я тогда был бы на месте моего покойного племянника. Скажи, Мендор, кому я доверю «Убийцу Зимы» — есть ли в моей семье достойный воин, который покарал бы им моих врагов? На тебя я оставлю замок. Марош поедет с авангардом, Теобальт возьмёт на себя правый фланг, я в центре, а кто на левом? Возможно Магнар, но я не верю ему, слишком уж долго он служил Старкам. Послушай, дядя, напиши Старкам, что я прибуду совсем скоро, мои знамена уже собраны и ждут только других северян, чтобы устроить самую страшную бойню. — Хотя, конечно, понятно и тебе, и мне думаю, что война будет трудной. Тайвин не тот человек, которого можно просто так победить. Он хитёр, слишком хитёр. Но порой ведь даже хитрейший погибает глупейшей смертью. Если бы мы только могли бы хоть как-то обмануть его прихлебателей из столицы. Пицеля, или, быть может, Паука, то нам бы удалось заманить его хотя бы в Долину, на так сказать переговоры, там и прирезать. А без него и войну выиграем. Ибо из детей его, только Тирион хоть что-то может понять в политике. А уж мы-то с тобой, далеко не одного человека сожрали непоморщась ни разу. Впрочем, решать всё равно тебе. Сохранят тебя боги, Алнар. — Такое вот послание, не могу сказать о нем как о хорошем, да и как о плохом не смогу. Говорит, Харрион, конечно, не своими словами, это видно. Не его это ход мыслей, вот если бы он написал сражаться в честном бою до последнего, идея была бы его, а тут ему, по всей видимости, подсказал его отец или зять. Но то, что сказано здесь — нравится мне, хотя это ослабит Ланнистеров и тем самым усилит Старков, что не выгодно мне. — Лучше усилить Старков, чем Ланнистеров. Старки предсказуемы и слишком честны, а Ланнистеры беспринципны. Роббом Старком будет гораздо легче манипулировать, чем той же Серсеей или её детьми. К тому же, здесь, из игроков, один только Русе Болтон, опасный конечно человек, но как бы-то ни было, он только один. И один дуб будет легче свалить, чем пять таких дубов. Одного Болтона, тем более бездетного, с бастардом-то живодёром, я опрокину легко. А вот Мизинца, Вариса и других интриганов — нет, как бы не пытался. Знаешь, Мендор, ведь жить страшно, а вот умереть не страшно. Я хочу, чтобы в этой войне я был победителем… Многое готов сделать и сделаю многое для этого. Что же, бывай, — он встал, и, опираясь на костыль, прошел к двери, кивнув Мендору. Старик тоже поднялся, и они оба вышли. В коридорах бегали слуги. Грузились телеги, которые должны были через пару часов отправится в порт, чтобы оттуда плыть в Эссос. Джон сидел на огромном камне, что когда-то, во время очередного пожара отвалился и теперь лежал во дворе. Великан точил секиру, делая это с любовью, относясь к топору как к своей жене. Но это не интересовало людей. Они поднимались по лестницам вверх. Они шли на верх, почти под самую крышу башни. Эта беготня несколько утомила обоих. Мендор чувствовал что уже задыхается. Алнар же несколько раз прислонялся к стене. Его белки налились кровью, тело начало трясти, из носа хлынула кровь. Мендор, увидев это, пришел в некоторое замешательство, он прямо сейчас смотрел на человека, который рисковал умереть прямо тут же, на лестнице. Несомненно, кастелян уже часто видел смерть, но такую смерть он точно не хотел видеть…***
Отец слабел с каждым часом, он уже не мог вставать и вынужден был лежать в постели. Всё больше людей от этого приезжали в замок, даже те, кого парень не знал. Их было всё больше, и каждый день они проводили на коленях у постели отца. Каждый хотел получить по завещанию как можно больше. Многие молились. Мейстер не отходил от больного. Мендор приехал из Мераквары, специально, чтобы последний раз увидеть папу. Медору тогда было уже тридцать и он чувствовал себя дряхлым стариком. Он уже многое видел и смерть и боль и страдание. Поэтому, входя в горницу, он не чувствовал ничего, даже страха потерять единственного хоть сколько-то близкого человека. Наверное, этого чувства не было потому, что отца он никогда не любил, или наоборот? Хотя так или иначе они не общались уже очень давно. И поэтому, Мендору было как-то всё равно. Приехал в замок он вечером, в такое отвратное время, когда солнце уже село, но лучи его сверкают ещё в воздухе и слепят тебя. Утром он увидел за завтраком своего дядю, Джона Врана. Одного из немногих людей с которыми Мендор общался. Годы не пощадили его родственника, он стал стар, толст и сед. Но глаза были всё те же — глаза война. Человека, готового биться за свою правду до конца. — Храни тебя бог, племянничек, тоже приехал сюда делить имущество несчастного отца своего? — приветствовал он Мендор, а у входа в главный зал. — Ты слишком плохого обо мне мнения, дядя. Земля сейчас не волнует меня, да и раньше мало волновала. — Извини меня за то, что может я как-то слишком был груб, но знаешь, сколько народу здесь? И их волнует только земля, деньги и влияние. Совет уже десять дней пилит землю между лордами, меняет хозяев крепостей, прикрепляет крестьян, сгоняет скот с одного куска на другой. И это только ведь начало. Эссос уже поделен, очередь дошла и до нашей родины, а после нас будет ждать самый трудный вопрос. Кто будет хозяином замка и города? — Сколько официальных претендентов на булаву? — Если бы была преисподняя, я бы ответил тебе, что только её обитатели знают, но так как Ворон не предусмотрел её, то не знает никто. Как минимум пять или шесть человек, но только у двоих есть какие-то шансы… Мартин и Рогр будут грызть глотки друг другу. И шансов у Рогра больше. Хоть гвардия и не на его стороне, но найдётся много его сторонников, и у нас тут, и везде. Из-а того, что Эллберт недееспособен, в Совете руководит свояк Рогра. За него и почти весь Совет. Они намеренно раздают сторонникам бастарда жалкие клочки и огрызки, или не дают ничего. В то время, как игроки, поддержавшие, Рогра получают всё. Также, Рогр предложил закрепить землю окончательно. Иными словами говоря, куски станут неизменны и меняться будут только их владельцы. — Как по мне, это вызовет только усиление отдельных людей с ослаблением власти лорда, хотя… Наверное, это лучше чем то, что мы имеем сейчас. — Лорд Мендор! — раздался голос одного из слуг. — Ваш отец хочет видеть вас, как можно скорей. — И добавил чуть тише. — Он не доживет до вечера. Мендор вошел в комнату, где полыхал камин, и от пламени было жарко, несмотря на зиму за ставнями. Старик лежал на кровати укрытый шкурами. В углу комнаты сидел Рогр, у окна стоял мейстер. Джонотор пристроился рядом с отцом, у дверей двое стражников. Некогда прекрасное, благородное лицо человека было теперь в поту, некогда легкие волосы теперь тяжелы. Мендор внезапно почувствовал некий укол совести. Внутренний голос говорил ему: «Это последний родной тебе человек, он умрет, и ты останешься совсем один, никчемный и ни кому не нужный»… Тогда он проигнорировал этот голос. О чем пожалел позже. Отец слегка шевельнул рукой. Никто из присутствующих не увидел этого, кроме Джонотора, он окрикну Мендора: — Отец хочет говорить! Подойди, быстро! — в любой другой ситуации, Мендор прибил бы человека осмелившегося говорить с ним таким тоном. Но сейчас, он впервые стерпел подобное обращение с собой и приблизился к тяжело больному. С каждым его шагом ноги каменели всё больше и больше, голова наливалась свинцом. И наконец он упал у самой кровати и припал губами к холодной руке, пытаясь будто согреть её дыханием своим. Отец зашептал губами так тихо, что не многие бы услышали слова его. — Прости меня, прости меня, сын, я был ужасным отцом. Прости меня! Прости! — внезапно он закашлялся, из носа пошла кровь, а сам он захрипел, изо рта также хлынула кровь. — Ёб твою мать! — Джонотор матерясь подскочил к отцу и попытался приподнять его голову, чтобы не дать крови ударить в голову, мейстер бросился к отцу, Рогр же кинул, что-то Джонотору, после чего также бросился к отцу. — Ублюдок, выебанный! Помоги ему! — зашипел он на мейстера. — Я не могу ничего сделать, если остановить кровь, он умрет от кровоизлияния, а если нет, то от потери крови. — Тварь, — Рогр ударил старика по лицу и мейстер упал на пол. Внезапно отец дёрнулся и затих. Джонотор подошел у Рогру и, положив ему на плечо руку, произнёс: «Король умер, да здравствует король». Воспоминание, стремительно и близко подобравшееся к сердцу, внезапно отхлынуло, оставляя после себя лишь боль, голую и острую, как и камни открывающееся, когда отступает море. И эта боль внезапно сделала с Мендором то, что не смог сделать никто: ни отец, ни брат, ни племянник. На глазах у него впервые за много лет выступили слёзы. Настоящие, как тогда, когда в детстве играл его разум, уничтожая всё на своём пути. Он не видел никого, кроме Алнара который сидел прислонившись спиной к холодным камням. И всхлипывал, видимо, у него тоже хватало своих скелетов в шкафу. Вечером Алнар отбыл в Винтерфелл, и Мендор сохранил навсегда его образ, но он ещё не знал что будет потом…
