Черные крылья, белое сердце

      От его чихания показывается свет; глаза у него как ресницы зари; из пасти его выходят пламенники, выскакивают огненные искры; из ноздрей его выходит дым, как из кипящего горшка или котла. Дыхание его раскаляет угли, и из пасти его выходит пламя. На шее его обитает сила, и перед ним бежит ужас. Мясистые части тела его сплочены между собою крепко, не дрогнут. Сердце его твёрдо, как камень, и жёстко, как нижний жернов. Когда он поднимается, силачи, в страхе, совсем теряются от ужаса. Меч, коснувшийся его, не устоит, ни копьё, ни дротик, ни латы. Железо он считает — за солому, медь — за гнилое дерево. Дочь лука не обратит его в бегство; пращные камни обращаются для него в плеву. Булава считается у него за соломину; свисту дротика он смеётся. Под ним острые камни, и он на острых камнях лежит в грязи. Он кипятит пучину, как котёл, и море претворяет в кипящую мазь; оставляет за собою светящуюся стезю; бездна кажется сединою. Нет на земле подобного ему; он сотворён бесстрашным; на всё высокое смотрит смело; он царь над всеми сынами гордости. — Иов. 40:20 — 41:26       — И тебе доброго утра, отец, — парень даже не дрогнул, хотя кинжал мог бы вонзиться в его горло достаточно быстро, чтобы он мог понять, что вообще происходит. — Но что-то я не вижу радости в твоих глазах, или может быть, это мягкий намек на то, что ты хотел бы увидеть не меня, но мой труп? — Он продолжал просто стоять и смотреть на багровеющее лицо командующего. — Если тебе плохо или некомфортно, то пойди трахни свою шлюху, как там её зовут? Серсея? Лианна? Ах нет, как же я мог забыть, её ведь звали Анна!       — Заткни свою поганую пасть и не смей даже вспоминать мою жену, даже не смей вспоминать! — Мардош вспылил, но остался стоять на месте. — Ты и твоя шлюха-мать не стоите даже её мизинца.       — Что же, тогда ты врал моей матери, когда клялся ей в вечной любви, хотя ты уже перетрахал столько баб, что я удивлен, как ты ещё не помер от срамной болезни?       Мардош позвал своего племянника и прошептал ему на ухо просьбу покинуть зал. Ему хотелось побыть с сыном наедине. Он отошел к задней части, где стоял стол и кресла. Йозеф послушно откланялся и вышел, стража и прочие рыцари покинули зал. Юноша прошел к креслу и сел в него оставив двух своих людей рядом с Фридрихом.       Мардош тоже уселся в кресло и принялся сверлить сына взглядом. Тот, однако, наплевав на это безмятежно сидел. Только сейчас Вран увидел то, что сын его — не больно-то и похож на него, что и неудивительно, ибо кровь дотракийцев сильна.       Кожа юноши — бронзового цвета, черные спадающие до плеч волосы, прямой нос без горбинки как у многих в Эссосе. Живые черные глаза, не карие как у него самого и братьев. Во взгляде есть искорки и нечто такое, что выдает великое будущее. Руки, видимо, хорошо знакомы с мечом, мозолистые и грубые. Узкая челюсть также выдает себя.       — А ты весь в мать пошел. От меня взял только острый язык и талант нарываться на проблемы, — пробурчал Мардош, закидывая ногу на ногу, и откидываясь назад, будто на пиру.       — В таком случае, отец, ты ведь правильно понимаешь, что рискуешь… Оставаясь здесь, со мной и двумя моими людьми… Находясь без оружия, против трех человек при полном вооружении… Твой двоюродный брат в расчет не идет, ибо моим людям хватит и секунды, чтобы перерезать ему глотку. — Ганибек ухмыльнулся и, взяв на столе кувшин с вином, отпил прямо из горла и оскалился.       Мардош отлично это понимал, но он шел напролом. Он чувствовал, когда хотят убить, то говорят и делают немного по-другому. Не позволяют противнику сидеть в трех метрах от себя без шлема. Не держат охрану на столь большом расстоянии, при том зная, что в соседней комнате сорок человек готовые прямо сейчас выбежать и зарезать любого, кто посмеет покуситься на их господина.       — Мне подсказывает моё внутренние чутье, что ты не сделаешь то, на что намекаешь, а чуйка не обманывала меня всю жизнь, — ответил он поражаясь, как сильно мальчишка похож на него самого в юности.       — И ты прав, отец. Ты, как всегда, прав. Мне нет выгоды убивать тебя, да и дело это тяжелое, а здесь я по другому поводу. Мы, видишь ли, хотим наконец-то увидеть кого-то нормального на роли лорда Эссоса, а про религиозный мандат я вообще молчу. Там мы хотим видеть хоть что-то путнее… Пришло время положить конец торжеству еретиков на нашей земле за морем. Ибо совет не делает ровным счетом ничего, а лорда Врана мало видно интересуют дела по ту сторону вод.       — Я скажу тебе так, сын мой, — Мардош молчал некоторое время собираясь с мыслями, а когда закончил, то продолжил. — Когда я займу место брата, то первым делом ото всех этих святош я избавлюсь. В первую очередь, конечно, от Мендора, ибо он уже много лет как настраивал Алнара против меня. По его милости меня отстранили от управлением замком. По его милости сослали к Иному на рога, в Королевскую Гавань… Сейчас… послали в эту дыру даже не воевать, но лишь быть подобно разбойнику и убийце. — Он отвернулся к стене на которой висел портрет Мендора Врана в жреческом одеянии. Видно, что в картину частенько кидали ножи, и прямо сейчас там торчало несколько штук.       Сын слушал отца молча и отмечал в своей голове каждое сказанное слово, пытаясь понять всё, что испытывал сейчас его собеседник.       — А с чего ты вял, что твой дядя играет против тебя, может, не брат хочет спровадить тебя? — Ганибек спросил его без интереса, показывая тем, что уточняет, дабы не возникало сомнения в его уважении к отцу, но никой заинтересованности узнать правду или хотя бы поддержать родителя там не было, наоборот холод и расчетливость.       — Потому, сынок, что брат мой — бесхребетный слизняк. — Был ему дан ответ. — Помню, когда мы с Джоном хорошо так позабавились с Таргариенскими выродками, то именно он предложил перевалить всё на Ланнистеров, а подсказывали это ему Мендор и его учитель Когэтэ. Они же предложили ему замучить детей Рогорслава…       Мужчина закашлялся и на мгновение замолк. Он окинул комнату взглядом, вернулся к сыну и продолжил.       — Алнара они не долго уговаривали, за свои услуги захотели править Храмом. С дочерью получилось хорошо, парня забрал Фридрих Менелик и воспитывал его пять лет. За это время Когэтэ помер, а Мендор сумел избавиться от своего брата, нашей матери, и получил полный контроль над Алнаром, после этого он переключил внимание на его детей. — Он посмотрел в окно закрытое слюдой за которым мерцал рассвет.       — Ты думаешь, что Теобальт придумал травануть Менеликов на свадьбе своего брата, или что, упаси Ворон, Тайвину Ланнистеру было дело до трех замшелых прохиндеев в золоте и мехах? Нет, всё это Мендор, он манипулирует им всеми. Даже стариком… Он помыкал им до самой его смерти, не смотря, что по возрасту — в дети ему годится…       Мужчина снова затих. Видно, сложно давались ему все слова. Однако, накипело… вот и продолжил:       — А кто придумал зарезать под видом «покушения Безликих» Барнора? Того самого, которому Алнар под угрозами и посулами Когэтэ и Мейкара завещал всё после смерти? Теперь его нет… Дети моего брата идут в наследстве, но только старший и его потомство. И если, например, в какой-нибудь битве старший умрет, а война только началась и всё ещё впереди… Погибнет первенец, не оставив детей, то получит всё по старшинству не я… Он, дери его грамкины, ибо он — сводный брат нашего отца, следующий после Рогра и его детей. А меня Алнар лишил наследства по наговорам этого ублюдка.       Ганибек хитро посмотрел на отца метавшего громы и молнии и скал ему:       — Ты ведь перегрызешь ему горло, не так ли?       Тут Мардош понял, что его пытаются «взять на слабо». «Ну что же, это становится всё интереснее», — подумал он и продолжил оставаться спокойным и бездейственным. «Я буду бороться всеми силами за жизнь ребенка и плевать какого он пола будет. Всё, что угодно, лишь бы эти святоши не дорвались до власти. Ибо видит Ворон, что же будет когда Мендор займет трон».       — И что с того? — Мардош скрипнул зубами.       — Война! Мендор хочет воевать в Ланнистерами, а победив обратить свой взор за море, где скрывается Дейнерис Таргариен. Если война не пойдет, то Мендор не отступится и будет воевать до последнего. Даже если враг придет к стенам нашей твердыни, то он не встанет на колени, не будет молить о мире, он будет продолжать биться. — Сын подозрительно улыбнулся.       — Это действительно похвально, но вот ради чего это? Да таким фанатизмом он погубит всех нас! Как по мне, не получиться у нас на этой войне, так и пес с ней. Подпишем мир, дадим присягу, король умрет, присяга будет не действительна. А если появится сила, могущая сместить его, так поддержим её и всё. Но Мендор не понимает этого, он ставит свои личные цели выше прочих!       — Что же… Дядя и племянник… Кто же победит… — Ганибек посмотрел на портрет Мендора и спросил. — Как дальше пойдет война? Не думает ли Старк заключить мир?       — Нет, — отец покачал головой. — Он послал послов, но вряд ли они договорятся, слишком много он хочет. И слишком мало делает. Вот почему он посылает армию на Запад, вот почему не бьет по Королевской Гавани, пока ещё можно! Скоординировал бы силы с Ренли и Тиррелами, но нет. Почему нет никаких контактов с Долиной? Нам бы понадобились их всадники, их хлеб, их золото. Почему Теон Грейджой не находится при Старке, а плывет на Острова? Любой дурак знает, что теперь Бейлон рвется к власти! Воистину это полное безумие, не удивлюсь, если мой брат рвёт волосы на своей голове от идиотизма, который сейчас творит Робб Старк. А Мендор, думается, укрепляет сейчас гарнизоны, готовясь к потопу…       Мардош замолчал. Эх, нет более великой глупости думать, будто бы можно списать Мендора и сказать: «Вот он, Мендор Вран, он стар и болен. У него не хватает сил, чтобы сдерживать немногочисленных врагов из вне покушающихся на мир и покой на наших землях. Его будет легко одолеть и забыть о том, что такой человек когда-либо существовал. Большая ошибка так рассуждать. Пусть ему много лет, он плохо чувствует себя себя, но он всё ещё чудовище, подобное тем, что упомянуто во многих религия. И… Храни Ворон тех, кто ошибутся. Он тогда сможет расправится с тем без труда». Отец продолжил:       — Фактически я сейчас даже не пытаюсь открыто иди против него, лишь где-то ограничиваю его власть и приуменьшаю влияние его и его людей. Это даже нисколько не идет с тем, что делал Мейкар и его сын, пытаясь победить Мендора в открытом противостоянии. И чем они кончили? Они мертвы, и семьи их почти все мертвы, и земли их разорены, и родовое гнездо сожжено дотла. И так бывает со всеми, кто идет против него. Наш дядя пошел против него и тоже пал, говорят, что он даже собственного отца в могилу загнал…       — Всё ради детей. — Ганибек встал, прошелся к окну, вернулся обратно и вновь сел. — Знаешь, отец, я заметил то, как теперь стали всё больше переключать акцент убеждения с угроз на веру, что всё происходящее — во имя детей. Да, во имя детей мы сейчас воюем и проливаем кровь. Будто дети умирают во имя себя… Оставляя матерей своих в печали и несчастье, заставляя их сходить с ума и кончать жизнь самоубийством. Мне не нравится такая религиозная доктрина. Одно я понимаю, что в людском сознании мы, скорее всего, останемся ведь отнюдь не самыми плохими людьми, по крайней мере так будет в дальней перспективе…       Мардош поднял виноградинку раздавил пальцами, и сок и мякоть потекли по его пальцам, вперемешку с костями.       — Мир меняется, — сказал он. — Сейчас один, но завтра будет другим. Я, как никто другой, понимаю этот печальный факт. Да, он может тревожит и печалит нас, но я думаю что от этого уже никуда не деться. Нам надо меняться, понимаешь? Не менять вождей, веру, государство, язык или имена, это мы сами должны измениться и тогда всё изменится вокруг нас. Поэтому единственная наша надежда сейчас — это именно наши дети.       «Поэтому в общем-то эти люди говорят правильно, но призывают достичь правильных целей не правильным путем, а это, как известно, плохо кончается. У меня нет иллюзий и мне кажется, что так или иначе мы всё равно обречены, потому что, чтобы мы не сделали, мы сделаем слишком малое и слишком поздно. Это надо было делать ещё лет двести или триста назад. Тогда бы мы сейчас были как все нормальные люди, как те же Старки. Вот, посмотри на них, они управляют Севером уже много лет но ещё ни разу там не было такого, чтобы хоть один из них внезапно восстал и пошел воевать с собственным родом… А ведь все мы от одного человека… Так почему же то, что для них невозможно даже представить, то для нас уже крайне давно стало гребаной нормой, почему блять?»       — Почему, сука, нельзя сделать так, чтобы старший сын старшего сына имел всю власть в своих руках, чтобы была нормальная система лордов-вассалов, а не вот это всё безумие. Почему мы должны постоянно распределять землю только между своими, неужели нет толковых людей вне нашей семьи? Почему наделы нужно постоянно перерисовывать и регулярно перетасовывать их владельцев, почему нельзя было нигде нормально это зафиксировать, тогда половину сегодняшних наших проблем можно было решить лишь одним только росчерком пера.       Мардош закашлялся, но спешно продолжил:       — Что это за идиотская традиция. Зачем так сильно цепляться за Эссос? Ну ладно, допустим, мой брат — идиот и не понимает, насколько наша власть там зыбка, и что всё это продержится максимум ещё пару поколений а потом уже всё… Один набег, понимаешь, один набег… Там дикарей… втрое больше, чем наших сил… Понимаешь, кочевники-дикари… Неужели от них не смогли откупиться, неужели было нельзя запереться по замкам и ждать, но только не идти им навстречу, не пытаться их победить на их же земле, не бороться с ними по их же правилам… Это всё только показывает, как же низко мы пали, и как плохи сейчас наши дела. Воистину брат скоро пойдет на брата и нет смысла и возможности остановить это. Воистину я много прожил там, и знаю только одно: там живут совершенно другие люди, и как Алнар будет с ними уживаться там… Я боюсь даже предположить, как он будет уживаться с ними.       — Так значит, Алнар — это тоже плод всё той же нашей испорченности, сколько раз уже он переобувался как в вопросах наследования, так и в вопросах веры.       — Точно! — Захрипел отец. — Ведь посмотри, Северяне почитают старых богов и почитали их уже многие многие тысячи лет, и все попытки когда кто-то им что-то навязать — заканчивались их победой и сохранением свободы своего вероисповедания.       — А что же у нас?       — Каждый считает себе нужным, что-нибудь нам навязать. Мы так глубоко запутались в этом болоте, что теперь не может оттуда вылезти. Почему, а только лишь потому, что какие-то идиоты считали своим долгом придумать постоянно там что-нибудь новое. Сначала, мы как и все нормальные люди была поклонниками Старых богов. Потом, когда пришли андалы, каким-то идиотам показалось, что выгоднее будет принять Семибожие. Вот только они не особо-то верующие, поэтому оставили лазейку, и всего-то через пять поколений последователи Старых богов вновь вернулись на арену политики, после того что они сделали… Их ссылка на Север самое малое что было возможно… Понимаешь о ком я? Ссылали предков Арнвранов… И так мы живем вплоть до нынешних дней, религиозного единства у нас нет, а потому нет и понимания об нашей культурной ценности.       Мужчина обхватил голову руками, затем вздрогнул, опустил руки и продолжил:       — Алнар обещает Храму всё большее и большее насаждение веры Ворона и обещает, что придаст этой войне статус религиозной. Но при этом иноверцам были обещаны льготы и поблажки, более того он обещал им полную неприкосновенность… Неприкосновенность их имущества, так что же это, как не попытка усидеть на двух креслах? И если передача власти только началась, что будет твориться при завершении этого процесса… У меня волосы встают на голове дыбом от таких страшных мыслей. Нам надо изменить себя!       Мардош вновь замолк. Он внимательно поглядел на сына и продолжил:       — Я хочу, чтобы было постоянство веры, а не как у нас сегодня: один в одно верит, завтра уже в другое, а послезавтра его уже свергли и взяли веру уже в третье. В общем, мы в глубоком дерьме и оттуда… Если и выйдет выйти, то явно не в этой жизни и не головой вперед.       — Так если же всё плохо, то почему, отец… Скажи мне? Почему никто ещё не навел порядок за столько много лет… Почему ты только теперь говоришь об этом? Где ты был ещё лет десять назад, почему ты не пытался хотя бы что-то изменить в те годы, когда был правой рукой лорда Алнара? Ведь теперь, ты по факту становишься немногим лучше Мендора и возможно… даже хуже. Ведь ты когда мог всё исправить не сделал ничего и стал соучастником всего происходящего…       — Нет… не мог, и сейчас не могу, — ответил Мардош серьезным голосом. — Тогда, в бытность мою кастеляном замка, я был зажат между людьми с которыми мы друг друга не понимали. Там жили в основном лишь старики, что привыкли считать золото, или ополоумевшие фанатики, что в свою очередь исполняют любое, пусть даже если самое безумное пожелание Храма. Ну и конечно Алнар не был бы счастлив если бы я попирал его волю, а она теперь такова что и не уследишь. Меняется она часто. И думаю снова изменится. — Он подошел к окну, вернулся до стола с картами. — А теперь… пес его знает, чего он там хочет. Вот смотри-ка… И палец его забегал по пергаменту указывая в спешке на города, реки и куски земель. — Старший сын Алнара находится под Харренхоллом почти со всей нашей армией, там он нужен, чтобы стеречь Старого льва, но если Тайвин попытается уйти из замка, то препятствовать он ему не будет. Это я знаю совершенно точно…       — А не будет ли это нарушением прямого приказа короля? — Ганибек также подошел к карте. — Ведь Старк хочет что бы он любыми силами не позволил армии Тайвина вернуться домой?       — Строго говоря ты прав, но скажу тебе, сын мой, на месте его я бы тоже не стал строить из себя героя. И рваться на рожон, хоть Лев и ослаблен и опозорен своим поражением, но он ещё силен и его силы сопоставимы с силами Генриха и даже превосходят его. Поэтому, пусть Тайвин бы уходил. Этим он создаст пустоту в Харренхолле и пусть бы Болтон занял этот проклятый замок. Тогда Генрих вместе с Гловером придет сюда и вместе у меня хватит сил, чтобы все Королевские земли склонили голову перед Молодым волком. Это конечно только слова, но это лишь пока… Скоро они станут реальностью.       — Ты, по моему, слишком уж бежишь вперед. — Сын посмотрел на карту, и палец его забегал что-то соединяя невидимыми линиями. — Ланнистер вряд ли уйдет не попытавшись пробиться на Север, а если он вырвется, то вернется с войском, и, тогда нам придется туго, ибо речникам его явно будет не сдержать, значит понадобится наша помощь. Всё это одна большая ловушка по моему, и её стенки всё сжимаются, оставляя нам всё меньше и меньше места для маневра. Сначала глупая попытка отомстить а Старка, теперь жажда удовлетворить амбиции сосунка… Зачем мы ведем эту войну? Скажи мне, отец, что все мы получим от этого, ведь по факту ничего, не так ли?       — А ведь это довольно просто понять. Зачем воюет Старк? Он хочет сделать Север и Речные земли свободными. И вроде бы это правильно, и нам бы поддержать это, но… когда он станет королем, его удавка будет и короче и уже по сравнению с Ланнистерскою! Джоффри не может править огромной страной в одиночку, он будет зависеть от советников, а их, как известно, можно купить или запугать… И тогда сборщики податей, например, внезапно потеряет по дороге до столицы пару тысяч монет, на войне не досчитаются пары тысяч рекрутов и всё… Старк… куда более принципиален и вряд ли он будет откладывать решение нашей проблемы. Ему, как и нам всем, хотелось сильного, но абсолютно послушного Винтерфеллу правителя. Мы тоже хотели бы уже давно увидеть командира, но не управленца или монаха или упаси боже интригана… Нам нужен генерал, который не позволит никому более насмехаться или оскорблять дом Вранн.       — Что же, я так думаю, что придет время и мы однажды сможем отомстить и подняться ещё выше, чем мы даже были, — пробормотал сын.       Мардош подумал и сказал:       — Довольно, пойдем, посмотрим замок, в конце концов нам предстоит оборонять его если враг придет.       Они вышли из комнаты с дырявой крышей и прошли через коридор, с которого был виден внутренний двор весь целиком. Выйдя через дверь, они вышли на стену, на которой уже почти не осталось зубцов за которыми можно было бы прятаться от стрел. А многочисленные выбоины и отпавшие камни чего только стоили. Благо хоть деревянные лестницы, по которым должны были взбираться на них защитники, были заменены. От двух барбаканов осталось одно только название. В сколько-нибудь приемлемом состоянии были только башни и только те, что находились на южной стороне, все же прочие пришли в негодность.       Пройдя по лестнице они подошли к башням. Ганибек хмыкнул увидев то, как несчастные рабочие старательно разгребали вход в одну из завалившихся башен, в то время как плотники меняли деревянные полы, лестницы и перекрытия в пяти других башнях.       — Сколько их всего? спросил его Ганибек.       Мардош ответил едва ли не с зубной болью, так ему было унизительно это признавать:       — Около двадцати, а в более менее приличном виде только пять. — Он посмотрел вниз на то, как две сотни крестьян под предводительством какого-то инженера, из очередного вольного городишки, усердно рыли лопатами ров и отвозили освобождающуюся землю к стенам, чтобы насыпать там вал. — Всё в дерьме, сын мой, всё в дерьме. Гурдиций тут никогда не было, а есть только пара дыр-убийц да и всё. Я говорил с кастеляном и квартирмейстером. Они сказали мне, что через две недели большую часть башен скорее всего приведут в божеский вид и тогда они займутся восстановлением зубцов и строительством гурдиций. Затем, продолжат расчищать сам Донжон, хотя это то ещё дерьмо по моему мнению.       — Значит, так и будешь спать под открытым небом?       — Ой, заткнись, ты… — ответил отец сыну. — Я бы с радостью уже приказал им заделать эту дыру, но для начала не плохо было бы добраться до крыши замка… А они, всё ещё не могут разобраться с его стенами, они рассыпаются прямо на глазах. Но инженер скал мне, что шансы сделать из этого что-то более мене нормальное велики.       — Скажи мне, отец, почему ты из всех возможных замков, выбрал самый дерьмовый? Неужели не было чуть более обжитого сооружения?       — Я отвечу тебе так, когда я сюда приехал — это был единственный свободный замок. Я занял его потому, что мне не нужно было тратить силы на его штурм. К тому же он расположен достаточно удобно: не на тракте, но достаточно близко к нему, чтобы приходить и уходить. Займи я Стокворт или Росби, попытайся я пойти на Сумеречный дол или на Хэйфорд, то… Десница послал бы против меня всех, кого смог. Они бы вымели меня оттуда не с первого, так со второго раза, а не со второго раза, так вышло бы с третьего.       Мужчина повернулся кругом и продолжил:       — Здесь же до меня нет никому дела. Местные лордишки могут сколь угодно жаловаться королю, но покуда Генрих не пересек Божье око, угрозы для них я не представляю. Сейчас они просто не обращают на меня внимание, а потом… Как знать, не вопьюсь ли я в горло их… своими стальными зубами? Не разорву ли я их горло и не выпью ли их кровь? Не расчленю ли я их мягкие тела на потеху Ворона?       Он пошли дальше, к воротам, которые старательно обивали железом, и сооружали что-то наподобие захаба к которому подвешивали решетку.       — Что же, пусть приходят, — сказал Ганибек посмотрев на юг. — Мы их встретим!       Королевские земли- по прошествии нескольких недель       Солнце уже медленно заходило, когда Теобальт в сопровождении своей небольшой свиты подъехал к каменным укреплениям. В принципе, эта крепость — казалась получше крепостей и замков, которые он видел по дороге сюда, а таких ведь было много… А уж если сравнить, например, с его лагерем… Не крепость — идеальный замок.       Его небольшая повозка постоянно подвергалась беспрестанным нападениям со стороны паломников, нищих и отчаявшихся людей, что облепляли гроб с телом и не давали двигаться дальше. Из-за этого он опаздывал в столицу уже на три дня.       Сам Теобальт никогда не понимал такой любви народа целовать мертвую, гнилую бабу, причем не первой свежести, тем более, никто даже не знал точно биографии этой старухи. Версии было две: по одной, она была прародительницей дома Врана, по другой, всего лишь матерью первого представителя рода Харгельм Иоганна Врана. И это даже добавляло ей больше святости, ибо так она считалась, что возлежала с самим Вороном и родила ему сына.       Теобальт в эти подробности старался не лезть, ему нет до этого дела, не его это стезя, не его предназначение. Это удел Мендора — соблюдать каноны, писания, совершать обряды и заниматься изучениями прошлых лет.       Задача Теобальта заключалась совершенно в другом, чтобы возжечь в народе гнев и пламя. Во всех них: от последнего и нищего виллана и кончая даже самим королем. Его дело — нести слово Ворона через пустыни, моря и через целые континенты. Дабы там… оно тоже было услышано. Толковать волю «его» он умел, и именно за эти всем и был нужен, но не затем, чтобы трясти кадилом, копаться в древних и прогнивших свитках, и бегать сверять чьи-то родословные… Нет! Тут уж пусть Мендор и Магур сами крутятся как хотят.       Проехав через свежесрубленные и грубо обтесанные ворота, он поехал по узким улочкам и остановился перед вторыми воротами. Там скопилось много людей, в основном военные. Глаза быстро выцепили дядю и Теобальт пошел к нему, спешившись с коня и отдавая поводья подбежавшему слуге. Его малочисленная свита также начала потихоньку спускаться со своих скакунов.       На лестнице стоял дядя в окружении людей. Мужчины стояли в кольчугах и при полном оружии, хотя не обнажили мечи и не направили вперед копья. На лице Мардоша не было ни грамма агрессии или, упаси Ворон, враждебности. Всё это выглядело странным, но довольно ясным намеком, что мол де железом мы тебя не натыкаем, но ты сильно не радуйся.       Впрочем, самому Теобальту было так даже проще. Не надо что-то додумывать или врать. Тут вон и так всё ясно, тем более, скорее всего, дядя был уже готов ко всему, что его племянник собирался высказать ему, и пусть не здесь и не сейчас, но тем не менее…       Ибо на этой стороне мира оставался лишь один человек, которому легко разыскать по первому зову своего родственника. Даже такого, который ничего не объяснил. Какие-то древние мощи… искать… Найдя их, почти неделю уговаривать местное духовенство, чтобы оно так уж и быть, милостиво согласилось ему «их» фактически арендовать. За пятьсот драконов в день, что недорого. И даже согласиться подписать с ними соглашение, загонявшее по сути его в долговую кабалу…       Выполнив всё, целую неделю ехать до нужного замка. Делать огромный крюк и ещё к этому — три дня ездить по всем окрестным деревням и искать людей, знающих дорогу к этому замку. Если такой мазохист и был на континенте, то это точно не Теобальт Вран. Никакого удовольствия от этого он не испытывал, а хотел расцарапать любимому дяде его лицо…       Хотелось расцарапать морду, которая от этой улыбки растянулась так, что видать уже трещала по швам. И поэтому у Теобальта было множество крайне скотских мыслей, когда он поднимался по ступеням в одиночку, оставив всех своих телохранителей там, внизу, у проклятущей телеги.       Каждая ступенька давалась ему всё тяжелее. Ноги его становились всё более и более каменными, и от этого хотелось как-то остановить это всё… Он видел то, насколько враждебным взглядом на него смотрел молодой парень, может ровесник, стоящий по правую руку дяди. Кто это? В рогатом шлеме с закрытым забралом… Ну, конечно Фридрих по левую руку, с этим то всё было понятно, эдакой дружеский подарок от любимого дядюшки своему любимому племянничку, в виде засланного шпиона, который, скорее всего, доносит обо всех планах Мардоша. В прочем, и у Магнара припрятан точно такой же дар, как и у самого Мендора, поэтому тут родственник был не одинок в этом.       Ему предстояло бы идти ещё полдня с такой то скоростью, но, видимо, Мардошу надоело ждать, и поэтому, он сам пошел вниз на встречу. На середине лестницы они встретились и он крепко обнял Теобальта. Если бы на них обоих не было доспехов, то они, скорее всего, всадили бы в спины друг другу ножи. И самое смешное, что все вокруг об этом прекрасно знали.       Закончив приветствовать друг друга, Теобальт оглянулся назад, посмотрев на людей, которые готовы были уже сорваться с места и затоптать друг друга, только чтобы припасть к мумии. Поэтому он обернувшись к людям и подняв руки кверху сказал:       — Люди, ровно сегодня, пятьсот лет назад был основан наш дом! В честь этого события, уважаемые… Я привез вам величайшую святыню… Радуйтесь, люди! Теперь вы получите то, чего хотели больше всего… — После чего он, повернувшись обратно, шепнул дяде на ухо. — Идем, поговорим наедине. — Тот кивнул, и они в сопровождении охраны прошли в зал через холл, который явно пытались привести хоть в какой-то приличный вид.       Глаз Теобальта приметил, что полы и потолок были перестелены, знамена вывешены на голых стенах, но всё же чувствовалась атмосфера пустоты и необжитости. Он также подозревал, что, скорее всего, замок будет брошен… Вопрос лишь во времени: как скоро.       Охрана осталась за дверьми, как и Фридрих, но кузен остался. Теобальт подозревал, что он приедет, ведь отец сам вызвал его сюда. Чтобы усилить Мардоша, и не дать преимущества Мендору. Вообще, для Пророка было странно поведение отца, он, конечно, понимал его стремление заставить претендентов бороться. Претенденты, равные в своих силах, уничтожили бы друг друга… Хотя, это слишком уж опрометчиво… Ведь лес рубят — щепки летят!       Многие люди рисковали попасть под удар, даже те, что не должны были пострадать по первоначальной задумке. Например, Генрих… При воспоминании о брате стало несколько грустно, поэтому он решил перестать об этом думать.       В зале горел камин и было тепло. Из открытых ставен блистало солнце, садившееся за лесом. Мардош сел на кресло, а Теобальт напротив него, с той стороны стола, где стояло блюдо с жареной репой и огромным протушенным куском мяса.       Ганибек оставался стоять в углу, откуда молча смотрел. Теобальт немного слышал о нем, в основном из письма лорда Теодора. Всё, что он запомнил, что мальчишка с детства воспитывался у дотракийцев, а потом был личным телохранителем Теодора. Что ж, теперь он здесь.       — Я достаточно долго ехал сюда, и поэтому вынужден буду отбыть завтра утром, хотя, мне бы и хотелось остаться подоле за стенами этого замка, — сказал он с иронией.       — Да, понятно, — ответил ему Мардош. — Я бы и сам сбежал отсюда, но некуда. В округе не так уж и много свободных крепостей, и эта оказалась — в самом приемлемом состоянии, как бы смешно это и не звучало. Так что я тебя понимаю.       — Как вы планируете вести переговоры, хотелось бы мне узнать…       — Никак, всё это планируется как фарс. Хотя, я хотел бы, конечно, увидеть реальный процесс. Отец не пойдет на мир, по крайней мере до тех пор, пока Ланнистеры сидят на Железном Троне.       — Так насколько же велики амбиции моего брата?       — Я думаю, что они крайне ограничены рамками реальности, а реальность такова, что мы ничего не получим в этой войне, увы. Нам она не нужна. Нам нечего взять с неё. Поэтому сейчас, Алнар вынужден продолжать всё это представление лишь потому, что Мендору, да и королю нужно это. Они видит себя спасителями Севера и Трезубца, и манипулируют отцом.       — Так ведь Мендор пишет ему письма, где он излагает мысли очень хитрым способом, и его слова они… В общем, они в зависимости с какой стороны посмотреть, имеют разный смысл.       — И как ты думаешь бороться с ним? — Кузен вышел из тени в которой он пребывал.       — А с чего бы мне активно сопротивляться? — Теобальт, оглянулся на него, вглядываясь в его лицо, освещаемое светом одинокого фонаря, ибо свет камина не доставал до него. — Я не собираюсь бороться с теми, кто не враг мне. Ведь это вам он угрожает, но не мне. И хоть его планы мне и не по нраву, но он тот человек, у которого есть мужество и смелость для признания того факта, что мы стали слабы. И я не против его правления, если конечно, оно будет происходить исключительно с воли моего отца. И с уважением всех традиций нашей семьи. И тоже самое с тобой. Мне нет существенной разницы в том, кто будет править. Однако, я точно знаю, что это будет не мой брат. К сожалению, хотя, я бы хотел тоже увидеть его на троне.       — И много вас таких же умных? — Ганибек, пользуясь тем, что его отец отвлекся на вошедшего кастеляна, подошел поближе и посмотрел теперь прямо в глаза.       — Да вообще-то большинство. Никто из нас не хочет войны. Если бы мы могли уговорить отца, то поверь, эта бойня бы никогда не началась, а из-за неё столько бед и вреда. Купцы разоряются, ремесленники бегут, крестьяне умирают с голоду или становятся жертвами наемников и солдат. Торговля замирает и люди беднеют, а тогда казна получает на порядок меньше налогов, но думаю, что ты, выросший в земле, где война редко когда прекращается, и сам отлично знаешь это. Мой дед не понимает этого, он не жрец, не воин, не управленец, но политик. И для него собственные амбиции превыше всего, но он тоже не идиот и не готов жертвовать всем, ради несбыточных идей.       — Ты так уверен в дедушке Мендоре… — Голос дяди прозвучал где то над ухом, хотя, сам он был достаточно далеко. Я уверен в том, что никому не править Равентауэром, не получив воли Бога. А мы с братом не дадим её: ни тебе, ни ему. Пока ещё Генрих на помер и не забывай об этом. А волю моего отца ты знаешь, только старший его сын получит всю власть, тебе же — максимум, что перепадет, так это маленькая деревушка у иного на рогах. А без нашего благословения у тебя не будет ничего, будешь со своими тремя тысячами конных бегать да и всё. Никто из более-менее адекватных людей твоих амбиций не поддержит. Но ты не переживай, Мендору — ничего также не светит, при живом моем старшем брате, и при его-то детях, которые у него будут, это я знаю, хоть сын ещё и не родился.       Жрец закашлялся и тряхнув головой продолжил:       — Я бы мог тебе даже будущую биографию этого мальчика рассказать, но ты мне не поверишь. Так что оставьте-ка вы все лучше свои грязные манипуляции и сосредоточьтесь лучше на войне, которая нам хоть и не нужна, но проиграть её — означает проиграть многое. В Королевской Гавани нет придурков, ну, или по крайней мере, они, в отличии от нас, не сидят на самых ответственных и руководящих постах, а занимают, в основном, третьесортное положение.       — Сосредотачиваться там не на чем. Если Молодой Волк хочет её проиграть, он проиграет. Выиграв все свои битвы, он не победит в войне. — Мардош, сев в кресло, начал выковыривать своим кинжалом грязь из-под ногтей. — Он уже проиграл. Надо было ему сразу идти на столицу, и постараться заключить соглашения с Ренли и Тиррелами. Но он медлит, а ещё и развязал руки островитянам.       Мужчина оглядел проделанную работу. Руки остались все ещё грязными, поэтому Мардош, продолжив чистить ногти заговорил:       — Я с ужасом ожидаю тех дней, когда море придет. И хотя мы переживали и до этого эти приливы соленой воды, но теперь мы далеко от дома. А море уже близко. Мне здесь ничего нельзя сделать. Моих людей слишком мало для чего-то решительного. Самое большое, что я собираюсь сделать, так это то, что через три дня мы двинемся разорять Королевский тракт. Пройдем отсюда до Хэйфорда, потом повернем на Россби и пойдем до Грачиного приюта, а оттуда я вернусь сюда… К этому моменту, вероятнее всего, Генрих и Болтон решат что-то с Харренхоллом, и тогда мы все двинемся в полноценный поход.       Мардош вновь запнулся и в раздражении кинул нож на стол. Затем, взяв себя в руки, заговорил:       — Но это всё только в перспективе, дальней перспективе. Я не хочу говорить сейчас об этом хотя бы потому, что это слишком далеко в ленте времени. Я опасаюсь, что если я серьёзно распланирую всё это, то злой рок сорвет все наши планы. Да… Случайности. Всё в мире держится на случайности. Если бы дети леса не разбили руку Дорна, если бы Молот Вод упал бы на Перешеек, если бы Эйгон завоеватель умер в детстве, если бы не пала Валирия… Так много если… Но ни одно из этих «если» почему-то до сих пор не произошло. Но к сожалению мое время на исходе…       Он встал с кресла. Размял ноги. Поднял голову к потолку и проговорил:       — Я сейчас должен отправляться, кости я оставляю вам, делайте что хотите с ними, но они должны попасть в целости и сохранности туда, откуда я их вытащил. И я, по приезду, озабочусь этим, но пока… прошу вас сохранить их до моего возвращения. — Он направился было к выходу, но Ганибек поймал его у самых дверей. Быстро схватив его под руку он отвел его в сторону, и сказал:       — Я хотел бы спросить кое о чем…       — Не говори! — оборвал его Теобальт. — Фридрих уже рассказал мне всё о твоем вопросе. Поэтому я могу сказать тебе, что вам придется решать эту проблему своими силами.       — Но как мы…       — Не знаю! Но вы должны сами принять решение. Я же в такой ситуации абсолютно бессилен. Но может быть твой брат… Хотя… Ни он, ни кто-либо другой не могут вмешиваться. Кодекс Иоганна крайне четок. «А если умрет архи иерарх, то надлежит иным иерархам собраться и решить всем о наследнике его. А Пророков и Жрецов до выборов не допускать, чтобы те не переманили на свою сторону их и не управляли тем, чем не положено». Поэтому и я, и мой дед бессильны, а мой брат может лишь назвать имя того человека, которого он хотел бы видеть своим товарищем, но поскольку имени у него такого нет, то он его не назовет.       — Бесовский кодекс… — прошипел Ганибек, спускаясь по лестнице.       — Поддерживаю, мне эти законы тоже не нравятся, но если даже у нашего Патриарха не хватило в своё время мужества их изменить, то мне это тем более не по силам. Поэтому всё, что я сейчас могу сделать, это только плеваться сквозь зубы.       — Удачи, тебе, там, в столице… — Похлопал его по плечу Ганибек.       — Это точно, она мне там понадобится, ну бывай, свидимся ещё.       Теобальт покинул замок и вышел на двор, молодой рыцарь не пошел его провожать, ему казалось, что это не нужно, ведь всё и так понятно. У Ганибека, после встречи со святошой, остались крайне противоречивые чувства об этом человеке. Возможно, потому, что он был его ровесником, так же молод, так же горяч, так же неопытен или нет? Он понимал, что перед ним явно не союзник. Но ведь и не враг. Но с другой стороны, а долго ли будет сохраняться тот баланс сил при котором вообще может существовать нейтралитет?