Say My Name

Берегись ведьмы, потому что она оплетет тебя черной магией, заставит забыть и родной дом, тех, кого любишь, и даже свое собственное лицо. Терренс Хоуп. «Слова благоразумия», 1723 г.

      Дорога домой была приятной до дрожи и сведенных мышц, и дело даже не в том, что Уен наконец покинул школу, а в лисьих глазах и теплой улыбке, крепкой ладони, нежной хватке. Единственное, что омрачало хорошо закончившийся день — это смерть той девушки. Блондину нестерпимо хотелось пойти на пляж и осмотреть все. Прикоснуться руками к песку, что впитал в себя последние вздохи. Пропустить его через пальцы, в надежде рассмотреть, что же заставило так ее поступить. Вдохнуть воздух полной грудью, в попытке уловить запах ее крови. И он не сопротивлялся этому странному желанию. Подросток кидает вещи в гостиной и, не переодеваясь, выбегает из дома, громко хлопнув дверью. Птицы в саду взлетают и закрывают своим косяком солнце, а Уен думает, что даже птицы в этом городе странные. Когда смольные вороны осаждали человеческие дома? Дороги вьются и петляют, подросток старается не путаться, но все равно проигрывает им и теряется в этом лабиринте. Чон страдальчески закатывает глаза и думает, что стоило хотя бы взять карту, а не полагаться на память. В свете дня улицы выглядят абсолютно другими, словно другой город, не тот, что вчера. Освещенный лунным светом квартал выглядел более загадочно и зловеще, но как ни странно — роднее. Сейчас же, озаренный ярким солнцем, он выглядел чужим — хоть и ярким, но чужим. Возвращаться обратно домой не хотелось; Уен решил прогуляться вокруг, в надежде все же запомнить причудливые изгибы улиц. Блондин крутил головой, засунув руки в карманы куртки, и тщательно рассматривал дома, растения и людей. Было странно отмечать, как много росло осин и дубов вокруг. Деревья могучими исполинами тянулись ветвями-руками вверх, словно пытались коснуться неба. Вдоль каждого дома были высажены ирисы, вербена и бадьян. У особо старых домов цвели целые клумбы алоэ и шнитт-лука, разбавляемые пестрыми фиолетовыми бутонами борца или аконита. Эти растения никак не были связаны с собой и образовывали мудреную композицию, смысл которой до подростка не доходил. И не нужно. В ярком освещении и дома имели ряд странностей, такие как серебренные вставки на воротах или окнах. Это вызвало приступ смеха у школьника. Люди боялись вампиров? Они бы еще гирлянды из чеснока повесили бы, чтоб наверняка. С каждым новым домом смех становился сильнее и, дойдя до местного парка, парень уже смеялся во весь голос, держась за бок и смахивая слезы с глаз. Его смешила эта дурацкая вера в магию и мистику, которая не имела никаких реальных доказательств, кроме преданий предков. Но что был древний человек? Он обожествлял простые вещи, вроде дождя, огня и снега. Они приносили жертвы природе, молили о дожде в засуху или о солнце в грозу. И у каждого народа жертвой было что-то свое — животные, урожай, изделия ручной работы, люди. Последнее прошлось липким холодом по спине блондина. Сколько кровавых ритуалов и невинных жизней было пожертвовано в угоду людского невежества и страха? Мерзко. Городской парк был украшен красивыми ирисами, непохожими на прошлые. Если бы не одинаковая форма бутона, Уен никогда не подумал бы, что эти цветы из одного семейства. Белоснежные лепестки с иссиня-фиолетовыми прожилками сильно отличались от глубоких цвета кобальта с желтыми жилками обычного ириса. Так же было много осин и дубов, но присутствовали и странные незнакомые подростку кустарники. Когда он подошел их рассмотреть ближе, то узнал в них лавр. Соответствующий запах наполнил его легкие. В центре леса стоял огромный дуб, обхватить который не хватило бы и сотни человек. Его кора была загадочно белой, а крона почти касалась земли. Он был титаном на фоне других исполинов, который своими ветвями держал небо над головой. Цветы у подножий радовали глаз загадочным чароитом лепестков и перебивали запах душистых кустарников. Корни белого дуба вились змеями и обхватывали что-то под собой, скрывая от чужих глаз, хороня тайну не только под землей, но и под своими корнями. Блондин подходит ближе, не в силах оторвать взгляд от танцующих ветвей, завороженно следит за переплетениями, а кончики пальцев покалывает от желания коснуться деревянных змей. Он почти дотягивается до них, как спотыкается обо что-то и падает прямо на цветы, поднимая столб пыльцы и чихая от нее. Отряхивается от едкой пыли, лезущей в нос и глаза, и поворачивается назад, встречаясь со злющими глазами парня в черной одежде и с красными волосами. Присмотревшись, он видит и смольные пряди, которые теряются в кровавой гриве. Он грубо смотрит, но не ругается, губы сжаты в тонкую ниточку, а на лбу глубокая складка. В глазах — желание истыкать блондина осколками или заставить есть дробленное стекло, но и только желание. Только даже оно заставляет задыхаться и судорожно глотать воздух, в попытке надышаться перед смертью. — Извини, — одиноко кидает Уен и надеется на прощение, потому что видеть собственную мучительную смерть в чьих-то глазах страшно. Это пугает до чертиков и цветных разводов перед глазами, но парень кивает и улыбается слабо, а Уену от одной улыбки легче становится и комок, в горле стоящий, пропадает. — Ты тот новенький? — хриплый со сна голос обволакивает и проходится дрожью по коже — сначала блондин не понимает вопроса, тупо пялится во все глаза на красивого подростка, пропадая в зеленых глазах. Спустя долгую минуту молчания он осознает степень собственного тупизма и мечтает пробить голову ладонью насквозь, но это точно из разряда магии. Запоздало кивает и протягивает руку: — Чон Уен, — красноволосый выгибает бровь и чуть наклоняет голову вбок, внимательно рассматривая блондина, руку не пожимает — Уен, смутившись, опускает ее. — Ты разве не знаешь, что говорить настоящее имя опасно? — ленивые и слегка поучительные интонации прыгают в чужом голосе, и Уен чувствует нарастающее раздражение. Вскидывает брови в немом вопросе — его собеседник вздыхает тяжело, раздражая блондина еще больше, и начинает объяснять, — Зная настоящее имя, могут легко проклясть или принудить выполнить то, что захочется, — ехидная улыбка расцветает на губах Чона. — Опять магия. Это культ такой? — подросток встает и показательно отряхивается от несуществующей пыли, — Все это бред, а вы тут, видимо, все дружно крышей поехали, — припечатывает он и разворачивается, чтобы уйти. Ему нужно продержаться год и все будет прекрасно. Он свалит из этого города и забудет, как страшный сон. Осталось девять месяцев.

***

Следующий день не приносит ничего хорошего. Вставать в школу не хотелось катастрофически, но выбора не было. Никогда не было. Потолок казался более интересным, чем все сотни людей в школе, но… Всегда было это противное, скрежетавшее но, которое выводило из себя до сведенных кулаков. Закрыв глаза локтем руки, блондин тяжело вздохнул: нельзя расслабляться и показывать страх тоже. А страшно было, — не смотря ни на что, — страшно от неприятных липких взглядов, которыми его провожали другие ученики. Страшно от парней в черном, которые внимательно препарировали его глазами, мечтая рассмотреть, что же у него в черепушке. Было страшно от воспоминаний о той брюнетке и ее синих губах, которые не переставали двигаться, даже когда дыхание ее замедлялось. Солнце залило комнату, подсвечивая буквально все, и подросток протянул руку вверх, с удивлением отмечая, что его пальцы тоже светятся. Кончики жгло и покалывало, а свет нарастал, становилось легче, и Уен начал повторять про себя: — Мы сожжем страх, — кто именно мы — он не задумывался, но от каждого слова, произнесенного шепотом, вновь и вновь дыхание становилось размеренным, спокойным. Кулаки разжимались, а натянутая струна нервов сжималась, плавно сворачиваясь. В голове так не кстати всплыло обещание Хонджуна защищать и собственная уверенность в этом обещании. Хотя Уен никому не верит, даже себе. Люди — рабы привычки. Но парню с лисьими глазами хотелось верить, отчаянно и сильно, безоговорочно и навсегда. Только Уен не верит, просто не может. Он никому не поверит, ни перед кем колени не склонит и никому спину не доверит, потому что люди — рабы. И с радостью идут на поводу у своего хозяина. Порывисто встает, не давая себе и секунды на передышку, срывается вниз, даже не завтракая; боится, что стоит присесть — и он сломается, пойдет на поводу у страха и останется дома, показывая всем, что он слабак. Только Уен сжигает свой страх, не оставляя даже пепла. Он наступает, проходясь как айсберг среди мелких льдин в потоке школьников. Не обращает внимание на шепотки и переглядывания — сжигает свой страх. Все эти люди, взгляды спрятаные за красочной маской, а Уену она не нужна, в отличие от них он не боится. Пускай наводят зум прямо на него, он побудет главным. Раз им так угодно. За обедом к нему снова подходит Хонджун, правда в этом раз со своей свитой или друзьями — Чон так и не понял. Он видит вчерашнего парня и брюнета, которого встретил самым первым. Первый издевательски тянет улыбку и машет рукой, второй игнорирует и показательно делает вид, как ему неприятно. Плевать. Уену на все плевать, он все переживет. Искренняя улыбка медового блондина кажется фальшивой, изощренной издевкой над новеньким, ведь, — о боже, — он не верит в магию. Вчерашнее обещание не более чем пустышка, очередная игра над бедным новеньким, что не вписывается в сумасшедшие каноны этого места. И даже если — Уену больно от этих мыслей. Даже если фразы, слова, звуки некрасиво смешиваются, он ни перед кем не склонится. Он не отступится от своих идеалов и истин. Даже если по венам раскаленное стекло застывает и крошится от бега крови, разрывая организм изнутри на ошметки. — Если вы опять с магией, идите к черту, — Джун так и застывает на месте, даже не опустив ногу, которую занес для шага. Внутри одуряюще пусто и холодно, словно все, что было, вырвали с корнем и расщепили в кислоте. Ким сам не может себе объяснить, но ради этого парня он был готов сделать все. Ради него хотелось пасть настолько низко, насколько было возможно. Переплыть все моря и океаны, найти затонувшую Атлантиду и увидеть трепетную улыбку на идеальном лице. Только Уену все это было не нужно, он смотрел гневно и презрительно, вздыхал тяжело и всячески пытался показывать как ему неприятно. Джун зажмуривает глаза и выковыривает из себя слабую улыбку, стараясь не обращать внимание на ноющую дыру вместо сердца. — Я просто хотел познакомить тебя с друзьями, — оправдывается медовый блондин, а Юнхо сзади шумно втягивает в себя воздух, негодуя на чертового чужака. Да как смеет он так разговаривать с ними? Уен лишь хмыкает и выгибает бровь, полностью сосредоточившись на Киме и игнорируя других, раздражая брюнета еще больше своей вопиющей наглостью. С губ слетает пара слов, со свистом летят в новенького и разбиваются обо что-то, словно об стену, осколками падают перед ногами своего хозяина. Джун резко поворачивается и вперивает грозный взгляд в друга, но тому все равно. У него мир сейчас перевернулся, все устои разрушились, а истины извратились. Перед глазами все бешено вращается и кидается из в стороны в сторону, потому что так не должно быть. Неверие ярко светит в его глазах, заволакивая всю радужку, и дрожит, будто у парня нистагм; Ким выгибает бровь, а Сан внимательно следит за новеньким, ощущая ледяную изморозь на запястьях. Юнхо лишь смотрит неверующе и, стремительно оказавшись вплотную к танцору, хватает его за лацканы куртки и встряхивает, от чего Уен ударяется головой об валун сзади. — Как ты это делаешь? — шипит похлеще змеи, немного плюясь, а новенький морщится, показательно вытирает щеки и подбородок от слюны и спрашивает холодно, будто не человек вовсе: — Что это? — эта сцена интригует Джуна, который уже догадался в чем дело. У него внутри почему-то взрывались звезды, образуя новые галактики, и нестерпимо хотелось коснуться бархатной кожи на щеке, провести кончиками пальцев по губам, которые сейчас сжаты в тонкую ниточку. Джун уже догадывается об ответе, потому что неверие — самая страшная слабость для ведьм. Когда ведьма не верит в свои силы, она блокирует их и, возможно, именно это случилось с Уеном — отрицание. Когда происходит неверие, даже имя отрицается и наслать проклятие на жертву нельзя — оно разбивается о внутреннюю магию, спящую глубоко внутри. — Оставь его, — звучит спокойно, но что-то заставляет Юнхо немедленно подчиниться, даже не пытаясь возражать. Брюнет опускает лацканы и отступает на шаг, сверкая молниями в глазах и скрежеща зубами, а у Уена вновь пальцы жгутся, — кажется от них даже дым идет, — поэтому он убирает их за спину, что не остается незамеченным от Хонджуна. Он улыбается вновь мягко и задает вопрос, повергая им в шок всех остальных, — Не хочешь войти в ковен? — новенький озадачен, он не понимает с чего такой вопрос, если он всеми силами отпихивается от магии, а тут сами темные колдуны предлагают вступить в свои ряды. Из раздела фантастики, никак иначе. Только магия все еще бред и дерьмо собачье, даже если реально существует. — Нет, — коротко и отрывисто, словно хлесткая пощечина, и Юхно вновь рвется вперед, да его останавливает Ким, чья улыбка не треснула ни на миг, лишь померкла немного. — Если ты наш, значит придешь, — не настаивает, только эти слова хуже угроз были, будто парню известно будущее — так нельзя. Это неправильно. Собственные мысли ранят Уена хуже наточенного кинжала и жалят, как рой пчел, словно пытаются напомнить, что он никому здесь не нужен и верить никому не должен. Насмехаются над ним, кроша кости в пыль, а из органов вывязывая цветы. Воздух из легких весь выкачали, но он даже не дергается, хотя внутри ужасно больно. — И свои обещания я держу, — это был удар под дых, резкий и нокаутирующий. Нервы трещат, не готовые к таким нагрузкам, расходятся по швам. Внутри все кричит и хрипит в предсмертной агонии, и пальцы обжигает, в воздухе явственно чувствуется запах паленой плоти — и Уену страшно, потому что горят его пальцы. Он не видит счастливую улыбку Хонджуна, недоумение на лице Юнхо и внимательный взгляд Сана: новенький просто сбежал от странной троицы, мечтая оказаться как можно дальше и не чувствовать разгорающееся пламя внутри, которое взрывает звезды, рождая сверхновые.

***

Шум возбужденных голосов мешал Уену думать обо всем, что случилось с его жизнью и, наверное, еще случится. Неприятные липкие взгляды скользили по нему, оставляя гадкую слизь насмешек и шепотков на коже. Блондин не обращает внимание; он не верит в магию, это все — бред. Старательно игнорирует тихий шепот внутри, закусывает щеку, прокусывая до крови, и старательно решает тригонометрические уравнение. Внутри все бурлит, кипит, крошится, раздувается воняющими пузырями и оседает горьким пеплом, отравляющим кровь. Он ненавидит этот город. Ненавидит до дробленных костей и выжженных вен. Ненавидит до вспоротых внутренностей и поделать ничего не может. Магический бред затягивает в свои омуты, расползается тенями и гадкой слизью склеивает внутренности, пытаясь добиться только одной мысли. Неужели? И только одно слово оседает песком его истин, искрошившийся об эту мазутную магму бреда. Он запрещает себе думать об этом. Сосредотачивается на синусах и косинусах, но ничего не помогает. Мысли о недавнем тоненьким ручейком проникают под черепную коробку. Там слова, сшитые и перешитые неправильно, там его истины, перемолотые в пыль. Уен — один сплошной выжженный до тла лес, в котором вместо неба дым и ни один цветок никогда не зацветет, даже трава не даст побеги. В нем нет ничего — эта пустота плавит кожу, хуже того самого огня. Пальцы снова жжет и покалывает, а в воздухе отчетливый запах горящей бумаги. Блондин в панике отрывает пальцы от тетради и дрожит, не в силах справиться со страхом, судорожно дышит и прикрывает глаза. Все рушится. Он рушится, а справиться — никак, только магический бред склеивает осколки его души и от этого только страшнее. Он вскакивает изо стола и порывисто выбегает из класса, распахивает дверь туалета и забивается в одну из кабинок. Пальцы горят, словно по венам у него угольное пламя бежит, заместо крови. Горло раздирает дикий крик, но Уен вновь закусывает щеку изнутри, и по скулам стекают жгучие слезы. За пару учебных дней он узнал много неутешительного об этом городе, школе, а еще о парнях в черных шляпах, что зазывают его в свои ряды. В школе их боятся, да во всем городе с так называемым ковеном не хотят иметь дел. Животный страх, как у первобытных людей, скручивается клубьями в их сердцах, и Уен чувствует тоже самое. Ким Хонджун или Лис — тот самый парень, который пообещал его защищать. Потомок основателей города, его семья самая богатейшая и уважаемая, даже дышать в сторону этого парня опасно. Его фамилия словно ровесник города. Призрак — тот парень, что проводил его до дома, в страшную ночь его приезда. Его отец пишет романы, которые не окупаются. Блондин не вписывается в эту компанию, но даже так именно его опасаются больше всего. Демон — брюнет, которого он встретил в первый день в школе, чьи глаза холоднее синего пламени и айсберги в них разбиваются друг о друга. Сын хирурга из местной больницы. Блад — красноволосый подросток, с самым печальным прошлым из всех, вишенка на торте этого карнавала тлена и самоубийц. Внук директора школы, чьи родители погибли в несчастном случае, но странно то, что сам парень выжил и даже не поранился. Абсолютно разношерстная компания, не связанная никак по статусу или кругу общения. Их интересы даже не совпадали, но вот они вместе. Объединяет их только одно, что пугает весь город до сорванного голоса и сведенных судорогой пальцев. Черная одежда и дорога из черепов, обрушенных жизней, кровавых следов и леденящих кровь смертей. И Уен не хочет принадлежать к ним, но едва загорающееся пламя с пальцев не дает ему шанса на это.