Say My Name

Есть пять Домов ведьм. Их члены держатся обособленно и заключают браки только внутри своих кланов. У них рождаются необычные дети, они видят в темноте и обладают нечеловеческой энергией. Альтус Полидармус. «Ведьмы, маги и колдуны», 1618 г.

      Выходной. Как много в этом слове для изможденного учебными буднями школьника? Особенно, если вы Чон Уен, который ненавидит магию и живет в городе, знаменитом той самой магией. Иронично. Завязывая шнурки кед потуже, блондин щурится от яркого солнца, что пробивается в дом сквозь щели в двери. Прикрывает глаза рукой, как завороженный наблюдает танец света на своей ладони. Как он прыгает по жилкам вен, скатывается с худых пальцев, прячется снизу запястья, чтобы снова показаться уже над мизинцем, крепко хватая его своими фантомными ручками. Этот свет был как живой комочек, он грел своим желтым оттенком, и расцветал одуванчиками на выжженном поле в душе Уена. Настроение, что пробивало собой минус бесконечность всю неделю, сейчас сдвинулось с мертвой точки, поигрывая озорному лучику, и на лице школьника появилась робкая улыбка. Это только первая неделя и он просто слегка устал, вот и видится всякое. Воспоминание о горящих пальцах резко вспыхнуло в голове, чтобы снова так же быстро потухнуть, загоняемое в самые далекие части подсознания и запечатываемое всеми известными подростку замками. Этого не может быть, ему показалось. Магия не существует. Чон убирает руку, сбрасывая живой комок света, и поднимается на ноги, чтобы в следующий миг громко хлопнуть дверью. За неделю он неплохо научился ориентироваться в замудренных улочках и их хитросплетениях, чтобы сделать то, что хотел давно. Посетить пляж, где началось его необычное знакомство с этим городом и парнем с лисьими глазами в частности. О других парнях в черном думать не особо хотелось — они пугали его. Лишь Джун вызывал не скручивающего внутренности страха, а трепетную дрожь и такое незнакомое раньше смущение; было приятно, даже несмотря на магическое дерьмо. Блондин не спеша шагал по улицам, разглядывая людей и замечая множество туристов. Они отличались усталым лицом и мятой одеждой, а также у них не было всеразличных амулетов и колец, какими были усыпаны местные жители. Они не давили загадочную улыбку, которой позавидовал бы Чеширский кот, и не смотрели вдаль с каким-то тайным знанием в глазах. Они были обычными? В первые дни Уен недоумевал, почему столько людей ездит в островной город чуть ли не на конце Калифорнии? Но с каждым днем он понимал, что они приезжают за чудом — магией. Прошли тысячелетия, а людской род остался все таким же — охочим до небылиц и сверхъестественного. Разница лишь в том, что кто-то идет в церковь, а кто-то в такие города. Воздух стал холодить кожу и блондин понял, что до океана осталось немного. Приятный бриз оседал на коже холодом и пробирался под легкую ткань рубашки. Единственная радость Уена — бескрайний и будоражащий своей синевой океан. Песок радостно приветствовал его, переливаясь всеми цветами радуги под полуденным солнцем. Волны снова шептали, разбиваясь о берег, но не прекращая своей гипнотизирующей песни. А глубина лазури воды была тем самым, от чего сердце подростка замирало, и он боялся даже вздохнуть, страшась побеспокоить сон океана. Блондин снимает кеды и перекидывает их через плечо, связав шнурки вместе. Ступни утопают в теплом песке и Уен шевелит пальцами, пропуская песчинки между них. Нервно горящий костер внутри начинает тлеть, а соленый бриз сдувает дым, не давая ему и шанса проникнуть в легкие, отравляя кровь. Подросток шагает к кромке воды, как в ту первую ночь, и вспоминает брюнетку с залитой кровью рубашкой. Сейчас прокручивая в голове эти события, он думает, что кровь словно светилась изнутри на солнце и волны тогда хлестали сильнее обычного, будто подчиняясь шепоту умирающей. Но ее нет, она мертва. Песок впитал ее последний вздох, а прилив слизал кровь. И самое странное в этом всем, что никто не удивился. Не стал расследовать или пытаться узнать хоть что-то. Из той же школы Уен узнал, что девушка боялась крови и острых предметов. Логичный вопрос, как такой человек мог перерезать себе горло? И что вообще должно было сподвигнуть ее на это? Одни вопросы и никаких ответов, лишь шепот волн. Ненормальный город и странные люди, но самое ужасное в том, что Уен становится, кажется, таким же. Может, это все воздух или вода? Вдруг власти что-то подсыпают в нее? Или пускают специальный газ в школе и других общественных местах? Нервный смешок вырвался из груди и блондин помотал головой. Неважно, все это абсолютно неважно. Ему нужно пережить девять месяцев. Отсчет уже пошел. Осталось лишь закончить школу и не сойти с ума с этими мыслями, а еще не сломаться перед сладкой улыбкой Ким Хонджуна. На самом деле это цель номер один и помечена как особо сложная, ведь от нее у подростка подгибаются колени, а сердце делает головокружительные кульбиты. Уен надеется, что миссия выполнима, правда умом понимает, что нет.

***

Запах старых книг забивался в легкие, но он не был противным. Это был приятный запах, который хотелось вдыхать еще и еще. Запах времени. Гримуар, что трепетно листал сейчас Юнхо, был написан еще во времена Первой Мировой. Обложка семейной книги была потертой, а уголки из освещенного металла тускло мерцали на искусственном свете ламп. Но потертость и общая старость книги делали ее лишь прекраснее для брюнета; он невесомо касался пожелтевших страниц, жадно вдыхал запах чернил и не мог оторвать глаза от рукописных строк, где описывался ритуал. В библиотеке расположились также его друзья — люди, с которыми он прошел намного больше, чем огонь и медные трубы. Сонхва собирал очередную фигурку героя из своего любимого мультика или что там. Брюнету иногда кажется, что вся комната Пака в этих фигурках, странно, что они его еще не выселили. Сан помогал Киму, они иногда смеялись, когда кто-то из них обжигал пальцы и шипел, от улыбок на их лице внутри у Юнхо разливалось тепло, словно он вернулся домой. Они были его домом. С ними он стал колдуном. Это было самое трудное и тяжелое испытание в жизни Чон Юнхо, сына обычного хирурга, пусть и хорошего, но никак не связанного с магией, которая текла в жилах Юнхо и обжигала угольным пламенем сосуды. Ему очень повезло, что он встретил Сана и Хонджуна, которые помогли ему понять кто он есть и принять себя. Фортуна улыбнулась ему, когда он встретил Сонхва и вместе с ним обучался контролю и простейшим навыкам магии. Сан отказывался его обучать, оправдываясь тем, что он сам себя не контролирует, а способ Джуна банально не подходил. Но он не бросил их, помогая им во всем, объясняя на пальцах самые банальные вещи и искреннее радуясь каждому — даже самому маленькому — успеху. Ким Хонджун оправдывал свою родословную, будучи самым сильным из них и самым стойким. Он был их вершиной, венцом незамкнутой пока еще звезды ковена. Даже сейчас Ким сидел за массивным столом и пытался создать им амулеты против всех известных ему проклятий; Юнхо всегда вдохновляла эта забота о них и он с остервенением кидался учиться дальше. Вернувшись к чернильным строчкам, брюнет чувствует то, как внутри застывает кровь, а сердце словно пронзают иглами. Ноги подгибаются, будто по венам разлили жидкую ртуть и она отравляет организм с каждым ударом сердца все сильнее. В горле стоит ком, увеличивающийся с каждой секундой и разрывающий глотку. Дышать тяжело, словно кто-то выкачал весь воздух, оставив лишь углекислых газ. Больно, адски и нестерпимо. На дрожащих ногах Юнхо бежит ванну, едва сдерживая крики боли, которые рвут глотку на части. Это невыносимо. Перед глазами все плывет, а от воздуха, начавшего поступать в горящие легкие, жутко тошнит. Желудок буквально выворачивает наизнанку и все это едким комом стоит в горле. Внутренности скручивает в морские узлы, а кровь пересыхает в сосудах. Руки дрожат от боли, которая простреливает все тело жуткими разрядами и остается на оголенных нервах. Вода бьет по ушам. Брюнет буквально чувствует, как лопнули его перепонки и кровь стекает по шее. Он плескает ледяную жидкость в лицо и жадно пьет ее прямо из-под крана, только это делает лишь хуже. Его рвет, долго и со вкусом выворачивает, перемалывает все внутренности, и кажется, что он блюет своими органами. Стоит сделать судорожный вздох, как его снова скручивает спазмом, а пальцы едва удерживают тело на весу, до побелевших костяшек сжимая края раковины. Спустя долгое время его отпускает, но на белоснежной раковине капли крови, а на языке — противный железный привкус. Проточная вода режет лучше лезвий, и, когда Юнхо пытается промыть рот от крови, он лишь чувствует жуткую боль, словно съел пару пачек лезвий. Больно. Эта пытка, кажется, кончается и потихоньку отступает, только так думает лишь Чон, потому что боль возвращается с удвоенной силой и глаза начинает нестерпимо жечь. Их словно облили кислотой или выковыривают изнутри. Голова болит, будто ему наживую делают трепанацию, причем самым тупым сверлом. Все мысли оттуда исчезают, стертые навсегда, и в мозгу лишь сплошное белое марево, которое мягкими мазками окрашивается в пейзаж. Пляж и Чон Уен, которого Юнхо терпеть не может. Резко все окрашивается в красный, словно кто-то разлил жуткую краску на холст. Она расплывается и вытекает где-то за края пейзажа, оставляя лишь плавающий труп. Та девушка с перерезанным горлом. Наконец, его отпускает окончательно, перед глазами все приобретает четкость и брюнет видит взволнованные лица друзей, но у него нет времени на объяснения. Нужно идти. Что-то должно случиться и сейчас не полночь, чтобы без проблем избавиться от трупа.

***

Океан мягко целует ступни, смывая прилипший песок с кожи, а шепот волн успокаивает. Блондин прикрывает глаза и слегка покачивается в ритм морского бриза, соединяясь с природой. Руки скользят к воде, она нежно целует пальцы и Уен успокаивается; чувство уединения накатывает на него, проходясь приливом по коже; подросток ощущает себя частью океана, как тогда давным-давно. Внезапно дыхание срывается и он выдыхает со свистом; страх сковывает все тело, руки цепенеют, а в голове абсолютная пустота. По его шее стекает кровь, собираясь в ямке ключиц и переливаясь через край, пропитывая ткань рубашки. Загривок опаляет чье-то горячее дыхание и это приводит подростка в чувство: он дергается в надежде вырваться из хватки, но делает только хуже. Лезвие сильнее давит на нежную кожу, вспарывая сосуды и заставляя кровь бежать сильнее. — Что с тобой? — блондин шумно сглатывает, а в ушах гремит стук собственного сердца, — Эй! Отпусти меня! — ужас втирается в кожу, а пальцы начинает жечь. Щипет до зубовного скрежета и Уен прикрывает глаза, холодная вода целует руки и незнакомые слова слетают с губ парня, а горячее дыхание пропадает, заменяясь на жгучий холод сильного ветра. Уен вскакивает с земли и разворачивается к мужчине: умиротворяющий шепот волн сменяет ритм, нарастает и гремит, кажется, еще немного — и начнется шторм. Море гудит, свирепо шумит, раскатывается громом по пляжу. Ветер хлещет по щекам и сбивает с места, пробирается под одежду и надувает ее. Кончики пальцев жжет, но блондин не двигается с места, как бы ветер не хлестал по нему. Тело во власти страха, но уже другого рода, ведь спереди на него смотрит черное дуло пистолета, а мужчина, держащий его, шепчет без остановки, свитяще бросая слова. Руки дрожат, подросток весь трясется, судорога пронзает каждую частичку тела, а соленый воздух стремительно заполняет легкие. Пальцы уже горят, ветер поднимает клубы песка, закручивая их в ураганы. Внутри все кричит, вопит и хрипит от боли, словно ему на живую вытаскивают кости. Агония. Ему страшно уже нет от чернильного дула, а от бури внутри себя, которая лишь увеличивается, — и вдруг все резко затихает. Только мужчина, стоящий перед ним, осыпается пеплом, стремительно развеиваясь порывами ветра. Блондин падает на колени; грудь ходит ходуном; он жадно хватает воздух ртом, словно пытается надышаться перед смертью. Перед смертельной агонией. На плечи падает теплая куртка, а в нос забивается знакомый до жути запах — Ким Хонджун. Уен знает этот запах до мельчайших ноток, он нежностью разливается по коже и дыхание замедляет. Буря внутри него замерзла, застыла ледяными глыбами и ждет своего часа. Топит в холодной воде своего хозяина, стремительно заполняя легкие, которые начинает жечь от давления. Страшно. У Уена атомная зима кружит вьюгой и все истинны трескаются от сильных порывов ветра, а голос человека, обещавшего его не бросить, лишь сталкивает в ту самую бездну, откуда возврата нет. Подросток летит в чернильную мглу, нелепо размахивая руками, и не может оторвать взгляд от золотых глаз, которые спокойно смотрят на то, как он разбивается на смерть. Потому что внизу магия — его гибель. Чон не хочет слышать эти слова, он не хочет им верить, но дно бездны все ближе. — Так ли ты уверен, как раньше? — блондин мотает головой и закрывает уши, сильно зажмуривая глаза. Но сразу же распахивает их, не в силах оторвать взгляд сверкающего на солнце пистолета, который утопал в золотистом песке. Уен с трудом поднимается, на подгибающихся ногах, продолжает мотать головой, отрицая каждую мысль в своей голове. Только они не уходят, лишь быстрее мельтешат там и забиваются под черепную коробку. — Магия приходит не с талантом, она приходит с болью, — эти слова красноволосого парня звучат как раскат грома для Уена. Он оборачивается и внимательно смотрит в глаза подростку, чтобы сразу отвести взгляд от прошивающей насквозь боли в них. Они школьники, обычные выпускники, так почему в них столько боли, которой хватит, чтобы заставить вскипеть мировой океан? Уен больше не оборачивается, он хочет домой, упасть в теплую кровать и провалиться во тьму, достигая, наконец, чертового дна в этой бездне.

***

Случай на пляже надолго отпечатывается в сознании Юнхо и рождает страстное желание, которое он ставит идеей фикс. Этот новенький, у него есть магия и не слабая, если он одним выбросом смог развеять человека. Юнхо обязан. Должен всеми силами заставить этого парня стать частью ковена и замкнуть звезду. Ради своих друзей хотя бы. Что-то странное творится, даже по его меркам странное. Им нужен полный ковен, чтобы защититься. И плевать брюнету, что об этом думает Чон Уен, он станет самой яркой частью их звезды. Юнхо — Демон. Он эту репутацию тщательно и терпеливо взращивал, щедро поливая ростки страха. Поэтому будь готов, Чон Уен. Пара слов и выразительных взглядов, и уже на следующем уроке новенький обнаруживает в своем рюкзаке змею. Резиновую. Обычная игрушка, которую обожают дети, и блондин хмыкает, теребя ее в руках, и, насмешливо выгнув брови, осматривает цепким взглядом серых глаз класс. Живая. Игрушка резко начинает шипеть и оплетаться лентой вокруг запястья, капая горячей слюной на нежную кожу Уена. Школьник замирает, неверяюще рассматривая живую змею. Кровь в жилах стынет, а тело цепенеет от ужаса. Блондин даже боится вздохнуть, чтобы не потревожить пресмыкающуюся гостью. В классе гробовая тишина, а напряжение можно мять руками — настолько оно явственное, — и лишь Юнхо давит глумливую улыбку. Сонхва внимательно смотрит на него, замечая нетерпеливый стук ручкой, и качает головой. Если Уен узнает, что делает брюнет, он никогда не простит их, но стоит признать, что метод хорош. Безотказный. Колдун кидает быстрый взгляд на новенького, сталкиваясь с беспокойными серыми глазами, где льют дожди и кричат ветра. Сдается. Пара едва различимых слов слетает с губ Сонхва — и змея каменеет, вновь становясь игрушкой, а Уен судорожно выдыхает, благодарно кивая. Его трясет и бьет крупная дрожь, что похлеще девяти валов. Кажется, еще немного — и блондина вывернет наизнанку, вместе с душой. К таким нагрузкам он не готов. Никак. Пятна крови на одежде матери, игры с холодильником для трупов и стойкий запах медикаментов — он этого не боится. А вот оживающих игрушечных змей, странных психов, которые наставляют на него дуло пистолета, ненормальных брюнеток, умирающих на его руках, и в довесок группы парней, заявляющих, что магия есть... Этого он боится. Жутко. До крика и позорных слез с просьбами позвать маму, чтобы она обняла и защитила. Это для него слишком, он не справляется. Следующий день не принес ничего хорошего, наоборот стал еще хуже, чем вчерашний. Стоило Уену подойти к своему шкафчику, как он почувствовал что-то неладное. Открывать и даже подходить на шаг ближе не хотелось. Совсем. И думать, что же там — тоже, новенький стоял и тупо пялился на железную дверцу, пока краем глаза не заметил Хонджуна. Парень был снова одет во все черное; иногда Чон думал, что за этим что-то стоит; может, весь ковен что-то оплакивает? Например, свою нормальную жизнь. Без магии. Сам Уен с радостью провел бы пышные похороны своей чудесной жизни, до приезда в этот город, где все пошло наперекосяк. Его мир просто взял и перевернулся. Теперь там, где был потолок — пол, и сам он висит вверх ногами, — такое подвешенное состояние доводит до ручки, и все эти подарки поклонников Сатаны ему не помогали. Наоборот, кажется, кровь в висках бурлит и скоро прожжет кожу, вытекая на пол-потолок. Уен не знает. Ему страшно и уж лучше нищета, чем жизнь в этом месте. Сердце трепетало бабочкой, бьющейся в стеклянной банке, только о грудную клетку; каждый раз, когда он видел блондина с лисьими глазами. Это казалось чем-то ненормальным. И, возможно, так и было: ему нельзя засматриваться на этого парня и у него не должно замирать дыхание, он не должен ловить взмахи пушистых ресниц и обмирать от мимолетного взгляда. Сердцу нельзя делать смертельные кульбиты от намека на ту сладкую улыбку, после которой тело простреливает разрядами. Но делало. Это было плохо, очень плохо, буквально ужасно — что с этим делать Уен не знал. Класс, он всю жизнь мечтал влюбиться в парня, который якобы творит магию. Стыдно признаться, что Уен готов исписать огромные талмуды, расписывая красоту Ким Хонджуна, а если вдруг кончатся чернила, то он будет писать кровью. Он напишет о выразительном взгляде парня, о идеальных губах, о точенном подбородке. Посвятит целую главу, расписывая демонят, танцующих в зрачках, и как они нежатся в ярком свете золотых глаз. Напишет о будоражащем голосе, о теплых руках, которые внушают уверенность. Напишет о том, как приятно, когда они сжимают твои; как приятно, когда они мягко скользят по твоей коже; как это чудесно, когда он смотрит прямо на тебя и теперь ты нежишься в этом внутреннем свете. Как сейчас. Потому что Ким Хонджун, или Лис, смотрит на него смущенно, улыбаясь и быстро шагая, стремительно приближается к нему. Новенький смущается и, в попытке скрыть это, поворачивается к злополучному шкафчику, торопливо открывает его, чтобы резко задушено вскрикнуть и отойти на пару шагов. Глаза были затянуты пеленой, его сердце стало одним комком страха, который судорожно бился о ребра. Легкие горели от сильного запаха, а взгляд был прикован к одному предмету, напоказ лежащему. Сердце. Оно воняло смрадно и распространяло зловоние по всей школе. Резко подкатила тошнота, когда Уен смог рассмотреть весь шкафчик. Внутри лежали горы мясного фарша — сырой массы, больше всего напоминающей освежеванную тушу, отдельные участки которой от тепла уже начали плавно менять цвет с красного на фиолетовый. Они воняли, как… Как мертвечина. Как труп. Весь шкафчик был набит сверху и донизу, покрывая учебники и тетради, пропитывая их гнилой кровью. Блондин резко закашлялся и прикрыл рот рукой, он не справляется. Закрывает глаза, пытаясь успокоиться и не обращать внимание на громкие шепотки, оглушающие его. Они набатом звучали в ушах и, кажется, сейчас у новенького пойдет кровь из ушей и станет такого же кипено-коричневого цвета. Он мотает головой и широко распахивая глаза, порывисто подбегает к шкафам, и с грохотом захлопывает свой шкафчик, так придавив прущий во все стороны фарш, что ему пришлось искать лазейку и струйками потечь из-под дверцы. Они послали его в нокаут: перед глазами все поплыло, Уен совсем смешался и стал отступать, а по щекам начали течь слезы. Тут кто-то схватил его; новенький наивно хотел верить, что это рука Хонджуна, но не тут-то было: через секунду рука предательски стянула рюкзак с его плеча. А та самая рыжая девица и два амбала за ее спиной злобно ухмылялись, хотя Уен видел плещущийся страх на дне их глаз. Неужели они боялись его? Рюкзак просвистел прямо перед его носом, и блондин машинально последовал за ним, сильно прогибаясь в спине. — Добро пожаловать в джунгли, — радостно прогорланил один из амбалов, делая пас другому. Чон просто стоял и не двигался, он понимал, что пытаются сделать эти трое, но не собирался им поддаваться, а хотелось. Личные вещи, любимый плеер с плейлистами, тщательно подобранными его друзьями, кошелек с фотографией отца и четырехлистным клевером, который ему нашла мама, когда они ездили в Ирландию. Мелочи, но так дорогие его сердцу, — и Уен сейчас тупо смотрел, как мерзкие люди кидают его рюкзак, возможно, ломая их. Внутри поднимался дым, едкий как злоба, что растекалась лавой по венам Чона, а пальцы впились в ладони; хотелось шептать. Бессмысленные слова про злобу и ненависть, про мерзость этих людишек, громко со свистом, на выдохе. И Уен шептал. Он жевал губы и закусывал щеку изнутри, чтобы ни один звук не сорвался с губ, но громогласно шептал в своей голове, а потом все прекратилось и тихий звук сорвался с его губ. Или не его? Рука, обтянутая по самые пальцы черной тканью, схватила рюкзак, а один из амбалов с ярким ужасом, написанным на лице, сделал шаг назад. Второй упал, больно ударившись об железные дверцы шкафчиков, и гул столкновения разнесся по всей школе, эхом отдаваясь от высоких потолков. Рыжая пигалица прикрывала рот рукой, вся дрожа от страха, и пятилась назад. А Ким Хонджун сверкал на нее потемневшими глазами — в них было столько тьмы, что даже сам Уен сделал неуверенный шаг назад, что впрочем не помешало ему отметить прекрасные отблески и оскалы демонят, мысленно расписать целую страницу. Джун еще несколько долгих секунд, которые тянулись как мед, прожигал взглядом этих троих, а потом спокойно отдал рюкзак Чону, ярко улыбнувшись, — и снова этот свет и дрожь по телу, от которой колени подгибаются. Это ненормально. Уен влюбился, как девчонка. Улыбается слабо в ответ и принимает рюкзак, притупляя взгляд, но стоило вскинуть глаза вверх, как улыбка слетает с его лица, а страх вновь змеей обвивается вокруг шеи. Новенький кивает Киму и порывисто разворачивается, собираясь уйти со школы вообще. Последующие дни не отличаются друг от друга и уверенность Уена тает на глазах, пропитавшись страхом. Блондину страшно и он не знает, когда сломается, а в том, что он сломается, — скрошится кирпичиком за кирпичиком и осыпется трухой под собственным ноги, — он уверен. Во вторник в шкафчик случайно залетела птичка и мило трещала на своем языке, как из диснеевских фильмов. На самом деле она оказалась чучелом совы и зловеще зыркала на парня круглыми желтыми глазищами. Дрожащей рукой он молча убрал ее, уверенный, что это чучело, — только стоило ему схватить птицу за крыло, как нечто склизкое и отвратительное потекло по его руке. Это была то ли слизь, то ли кровь, — Уен не думал, крепко зажмурив глаза; он выкинул мерзость и пошел отмывать руки в туалет. В четверг шкафчик порадовал мертвой золотой рыбкой. Привыкнув уже к этим демоническим подаркам, Чон соорудил кулек из листа бумаги и вытащил бедняжку из ее жестокого заточения. Больше он им не пользовался. Он пытался поговорить с учителями, ходил к директору, но все было без толку. «Это так уместно среди ваших!» И отправил его на урок, а в руке блондин продолжал сжимать деревянную куклу с прядью его волос, насквозь исколотую. Уен не ел в столовой, хотя уже похолодало и обедать на улице было невозможно. Он проводил перерыв в библиотеке, зарываясь в книгах и пытаясь переварить все, что случилось. Вернуть потолок и пол на место, возродить свои истины из пепла и снова стать собой. Или принять неизбежное. В столовую он не ходил из-за холодности и отчуждения, с которым столкнулся, — это произошло в первый день, когда температура перешла отметку ноль. Помещение было заполнено школьниками и свободных мест невозможно было отыскать. Новенький подошел к квадратному столику на четверых, за ним сидела пара парней, которые увлеченно смотрели что-то на телефоне. Они показались Уену довольно спокойными и полностью сосредаточенными на своем деле, значит не будут обращать на него внимание. Он сел за стол и достал свой обед из рюкзака; в контейнере был диетический салат; Уен не мог позволить себе есть много жирного или обжигать язык горячей пиццей, как это делали парни напротив. Он танцор и должен быть в форме. Блондин смотрел только на еду, полностью сфокусировавшись на тщательном пережевывании и вчитываясь в конспект по химии, которую он ненавидел. Один из парней не глядя потянулся за колой и мимолетно скользнул по новенькому глазами, резко толкнул своего друга — и уже две пары глаз затравленно смотрели на него. Они взяли свои подносы и почти побежали к мусорным бакам, выкидывая свои обеды и оглядываясь на него со страхом. Это убивало. Так случалось еще пару раз, чтобы новенький убедился — люди боятся его. А потом случилось это и блондин окончательно сломался. Раскрошился на кристаллы, которые мерзкие школьники толкли, сумасшедше улыбаясь. Уен шел по коридору; прошло чуть больше недели и он начал привыкать; у него был урок ненавистной химии и он думал, что, может, стоит прогулять его; зачем ему химия? Он будет танцевать, а не изучать спирты и алкены. И все же он пришел в класс, заваливаясь на последнюю парту, и упал головой на ее, издав задушенный стон. У них была лабораторная. Чертова блядская лабораторная с горелками; кончики пальцев начало жечь и покалывать, подросток сжал их в замок на шее. Он просидел так до самого звонка, лишь при трезвоне оторвав лоб от стола. В кабинет зашел учитель и начал им рассказывать о теме урока, когда случилось это. Горелка резко зажглась синим пламенем и колба над ней мгновенно раскалилась, хотя не могла сделать так быстро. Это невозможно. Только осколки, торчащие в руке Уена, говорят об обратном; кровь быстро стекала на пол и оглушающе падала на пол, в гробовой тишине. Пальцы горели и снова запах паленой плоти забивался в нос: внутри все кипело и бурлило, а пузыри ненависти и обиды раздувались до огромных размеров. Уен уже разомкнул пересохшие губы, как знакомые руки, которым он мысленно посвятил несколько томов, сжимают его. Огонь под котлом затихает, а пузыри уменьшаются и лопаются без черной слизи, как раньше. Джун нервно сжимает дрожащие ладони, глаза его судорожно бегают по лицу Уена и ниже, в них вновь клубится тьма и грозовые тучи гремят. Боль в руке постепенно проходит, а кровь словно высыхает, переставая течь из ран. Уен сломался. И только парень с лисьими глазами внушает ему покой, который так ему необходим. Он не уверен в том, что делает, он не знает стоит ли делать, но бросается в омут с головой, достигая дна этой бездны, бесшумно приземляясь в объятья Кима. Он не верит в это, но слышит собственный шепот. — Я согласен. Назад дороги нет, он уже на дне. Остается лишь привыкнуть, что потолок теперь пол, а пол — это потолок.