Ведьмой может быть и женщина, и мужчина. Женская сила более жестокая и страшная, чем мужская, но опасаться нужно обеих.
Сюзанна Грег. «Ведьмы среди нас», 1917 г.
События прошлых дней затерялись в рутине, спрятались под слоем пыли в библиотеке и не хотели вылезать на солнечный свет, красуясь перед миром. Эти события были такими же, как мысли Уена в голове.
Тихий, но иррационально хлесткий в царящей сонной тишине шелест разрезал пространство, как нагретый нож масло. Тонкие пальцы нервно сжимали бумагу, что была исчерпана словами и буквами. Уен тяжело выдыхал и бездумно скользил по чернильным строчкам, в голове не откладывались даже предлоги, что были перед глазами.
Тяжело. Это было единственное чувство, которое испытывал парень, и он с трудом мог понять, что именно. В голове сотни мыслей жужжат, как рой разгневанных пчел, но одновременно там безжизненно пусто. Каждое движение выглядит уверенно и размеренно, дыхание спокойное, только сердце бьется бешено, отбивая странный ритм. Страница мягко ложится на предыдущую, только слова — все так же наборы букв без единой толики смысла. Школьник закрывает глаза и откидывает голову назад. В пепельные пряди зарываются пальцы и с силой сжимают.
Тяжело.
Солнце игралось с цветным стеклом, выводя причудливые пьесы на холодном мраморе. Яркий свет словно заигрывал с парнем, скользя по пальцам и опаляя кожу теплом. Уен перевел взгляд на разноцветные блики и вяло улыбнулся.
Гнетущую тишину разрывает звук шагов, блондин вскидывает глаза, а сердце пропускает ход. Хонджун всегда выглядит, как прекрасный принц из сказки, только вот беда — Уен не трепетная принцесса, ожидающая своего спасителя. И Ким лишь выглядит как светлый герой, на деле же именно он столкнул в бездну, пусть и ждал на дне, ловко хватая и сжимая в своих объятьях. У Джуна улыбка сладкая, как гречишный мед, а в глазах жидкая карамель течет. У него волосы ярко переливаются на солнце, не скрытые шляпой, а у Уена, кажется, кровь вскипает и красные цветы распускаются. Это всегда так странно, но тяжесть с сердца валуном скатывается с горы. Это странно, но дышать становится легче и воздух больше не чужеродный. Это странно, но у Уена крылья за спиной распахиваются каждый раз, когда Ким Хонджун смотрит так мягко, а от улыбки зубы ломит. Это странно, может ли подросток позволить себе любить?
— Могу я сегодня украсть пару часов твоего времени? — голос звонкий, а интонации завлекающие. Иногда Чон думает, что парень нимфа: чарует своим видом, завораживает взглядом, а голосом гипнотизирует.
Если бы киты пели, то только для Хонджуна.
— Если это не включает в себя умирающих на моих руках брюнеток и психов, целящихся в меня пистолетом, то почему бы и нет, — звучит устало и надтреснуто. Уен трет переносицу и слабо улыбается; губы все в ранках от частых закусываний, Ким качает на это головой. Где-то внутри сидит сомнение и вина, точит изнутри и извивается точно червь.
Джун хотел бы начать по-другому, хотел бы вырвать страницы и сложить из них кораблик, пустить его по волнам, умоляя океан никогда не возвращать. Он хотел бы начать сначала, да только книги жизни у него нет. Поэтому вырвать нечего, кораблик лишь в голове мечтой мерцает и сгорбленный от вселенской усталости Чон Уен стоит перед ним, тускло улыбаясь.
— Не уверен, что смогу это обещать, но я могу пообещать, что защищу тебя от них, — слова легко слетают с губ и в них ни грамма лжи, как пристально не рассматривай, чем не проверяй — не найдешь. Джун искренен и всегда был, он не оставит одного, он будет рядом и, если вдруг пепельный блондин будет падать, колдун упадет раньше, чтобы не так больно было. Это странное чувство разливается внутри патокой. Горячей и сладкой. Глаза пристально следят за каждым движением и мелькающей на лице эмоцией. Уен не уверен, это видно по сжатым в тонкую ниточку губам, по опущенным бровям и застарелой боли в серых омутах. Он не уверен нисколько, но все равно резко кивает, будто боится передумать.
И радость в улыбке и глазах Кима затмевает солнечные блики своим светом. Он внушает в новенького капельку уверенности, а протянутся рука — еще каплю. Каждая улыбка и задорный смешок, лукавый взгляд и мурчащие слова — капля за каплей уверенность стекает в большой котел, а смущение нагревает его. Странное зелье или скорее чувство варится в нем; Уен не может дать ему еще название, но ему нравится.
Пока этого достаточно.
Рядом, с громким хлопком, падает рюкзак парня, а сам он присаживается напротив, не отрывая своих лисьих глаз от лица новенького. Чон смущается и прячет лицо в книге, надеясь скрыть пылающие щеки от пронзительного взгляда. Хонджун прищуривается, а потом звонко смеется и тянет руку к сумке, доставая из недр тяжеленный талмуд.
— Я расскажу тебе о моем мире, частью которого ты стал, — школьник наклоняет голову вбок, лучезарно улыбаясь, а разноцветные блики играют в прятки в его волосах — Уен почти слышит их задорный смех. — Итак, будет много слов; останавливай меня, если что-то непонятно, — нервный смешок слетает с губ Кима и новенький расслабляется. Он тоже нервничает, а еще смущен, но его собеседник не лучше и это успокаивает.
Он раскрывает талмуд и листает книгу, которая вся в заметках, стикерах и закладках. Тут и там мелькают поправки и выделения маркерами разных цветов. Уен тихо смеется и, нагло улыбаясь, шепчет на ухо Киму, что склонился над книгой и не обращал внимания.
— А ты прилежный ученик, — щеки окрашиваются в розовый, Хонджун вскидывает удивленные глаза и неловко прокашливается, ощущая тяжесть внизу. Ниже живота тянет и скручивает, а в голове интимный шепот и едва заметное касание пухлых губ к мочке. Жарко. Колдун оттягивает ворот и бегает глазами по стенам, умоляя сердце остановиться, а мозг начать работать, а не плавиться от чаруюшего шепота. Блондин уверен, если бы новенький попросил так синего кита взлететь, огромное млекопитающее воспарило бы.
— Это интересно, — справившись с жаром внутри, нервно поясняет Ким, — Давай вернемся. Итак, в мире существует четыре расы. Ведьмы, люди, вампиры и оборотни. Мы с тобой принадлежим к первым, люди живут рядом с нами и часто пользуются нашей помощью. Две других расы враждуют между собой. Вампиры не любят ведьм, а ведьмы презирают их. С оборотнями у нас нейтралитет.
— А вампиры прямо пьют кровь? Как в фильмах? — кивок в ответ, — Их можно убить осиновым колом?
— Нет, у каждой ветви вампиров свой метод убийства, поэтому уничтожить их весьма затруднительно.
— Ветви? Они еще и разных видов? Типо как малая панда и большая панда?
— Существует три ветви вампиров или падших. Они произошли от восставших против Бога ангелов, что погибли в небесной битве. Их останки тлели божественным огнем, пока люди не решили обожествить их и отдать им дань уважения. Вампиры — ошибка. Мертвые, не способные чувствовать, они не должны существовать, и этот приступ альтруизма стоил слишком много. Ангелы восстали и горло их терзал голод. Они набросились на людей не в силах сопротивляться жажде и выпили их досуха. Губы их окрасились в красный, а зубы исказились, становясь мерзкими клыками, как у животных, — патетично рассказал легенду Ким, а новенький лишь хмыкнул.
— Пафос выключи, — насмешливо протянул он и Хонджун смутился и прокашлялся.
— Так вот, существует три ветви, как три ангела. Ваалы, или обманщики, за ними всегда следует цепочка интриг и заговоров. Молохи, или Разрушители, оставляют кровавый след из ошметков тел и горящих городов. Велиалы, или терзающие, единственные, кто пытается противостоять жажде, но слишком часто они ломаются и сходят с ума. Каждая ветвь уничтожается по-разному. Понять из какой ветви вампир почти невозможно, нужно увидеть метку, и у каждого она расположена по-разному, даже на органе может быть.
— Да уж, последние вообще везунчики, — парень иронично смеется, — А охотники на ведьм? Великая инквизиция и всякое такое, — новенький изображает костры и пытки, отчего Хонджун заливается смехом, изредка утирая слезы.
— Охотники существуют, но если не переходить черту, то минимален риск с ними встретиться; и потом, я же обещал, что буду защищать тебя, — теплая ладонь накрывает руку Уена и теперь его очередь смущаться и отводить глаза, потому что колдун выглядит таким серьезным, как будто предложение ему делает, а не рассказывает прописные истины.
— Давай вернемся к магии. Как понять, что я умею? — ладонь все еще греет его и это до мурашек по спине приятно; убирать руку Уен не хочет, лишь дышит через раз и старается не краснеть. В чужих глазах вспыхивают хитринки, а в голосе веселье звенит ручейком.
— Практика, — рука исчезает и новенький давит в себе разочарованный вздох. Лучше бы не спрашивал. Треск разрываемой бумаги привлекает его внимание; Ким уверенно складывает белоснежный лист пополам, а потом еще раз и еще раз. Он ловко проглаживает линии сгиба, которые выходят идеальными и для танцора это все равно что магия. Ким Хонджун нереален во всем, даже чертово оригами у него получается идеально, как по мановению волшебной палочки. Листок превращается в аккуратного журавлика. Бумажная птица красуется на ладони подростка, на нее иногда падают цветные блики витражей, раскрашивая белизну. Колдун ловит восхищенный взгляд Уена, а после легко дует на фигурку и та, точно распахнув свои крылья, взлетает с ладони.
Журавлик делает круг над новеньким, ловко пикируя и вновь поднимаясь к потолку, как настоящий. Сердце замирает от волшебства, кровь вскипает в венах, а щеки начинают гореть, когда бумажная птица присела на его плечо и наклонила сложенную головку вбок. Фигурка вела себя как живая, она с любопытством смотрела на пепельного блондина, у которого глаза были широко распахнуты. Уен не любил магию,
но журавль был прекрасен. Хитрый лис щурил глаза и плутовато улыбался, словно задумал веселье; он взмахнул рукой и фигурка замерла, будто всю магию выкачали. Чон обидчиво поджал губы, с непониманием смотря на Хонджуна, колдун же промурлыкал в ответ:
— Попробуй теперь сам, — огонек страха зажегся в глазах танцора, а волшебство момента треснуло, со звоном разбиваясь вдребезги и опадая осколками под ноги.
Подросток как будто очнулся от забвения, с ужасом осознавая, что
ему понравилась магия. Чувство неправильности, ощущение собственного предательства драло кожу и полосовало горло.
Кажется, он задыхается. Голова гудела и кружилась, мутило от каждого вздоха, а перед глазами мелькали яркие разводы витражей, смешиваясь в единое противное нечто. Неправильно. Одна лишь мысль и голос отца бился в голове, молотом проходясь по корке черепа, током по мозгу, выжигая ощущение счастья, что недавно бабочками трепетало внутри.
Уен весь по швам трещит, того гляди и рассыпется противными лоскутами на могильный мрамор. Судорожный вздох, но так нужный кислород не проходит дальше, застревает где-то в горле и царапает нежные стенки. Руки дрожат, словно судорогой сведенные, не подчиняются, живут своей жизнью. Подросток слегка встряхивает руками, в отчаянной попытке сбросить наваждение, но не проходит, лишь дальше ползет, а сердце сковывает паника. Обхватывает когтями и новенький почти чувствует привкус крови, как во рту стоящей.
Больно. Что-то выкручивает его, перемалывает, через мясорубку пропускает, вероятно желает лишь пыль от парня оставить. Боль прошивает стальными прутьями, жалит ледяными иглами, протыкая насквозь, варит его в соку из сомнений и страхов. Хочется кричать, но язык распух от ядовитого страха, что липкой слизью расползается по коже.
Внутри все до краев наполняется чем-то чернильный, как смола вязким, натягивает его и, кажется, Уен просто разорвется. Эта смола бурлит и переливается через край, пузырями застревает в легких, с громким звуком лопаясь. Жар ужаса прожигает насквозь, до пепельных язв на коже. Отрицание выкручивает внутренности, выжимая из них кровь и капая ею на выжженную поляну, где после расцветают огненно-красные цветы, что жгут еще сильнее.
Все вокруг леденеет, тускнеет, лишается красок и яркий витраж трещинами идет, морозной коркой. Чон через толщу воды слышит и видит, перед глазами все искажается, точно в кривое зеркало смотрит. В ушах громыхает шум крови, блондин морщится, мотает головой, делая хуже, руки все так же трясутся, а мутить начинает сильнее. Предательство. Мысль виски сверлит, пробираясь через твердую кость, в морские узлы скручивая нервы и… Все кончается. Резко будто выключается — боль погасла, оставив едкий привкус крови на языке и фантомную дрожь в руках. Краски постепенно обретали насыщенность, с каждой секундой набирая яркость. Ледяное зеркало таяло от тепла руки, что сжимала его дрожащую, а бумажная фигурка снова летала вокруг.
— Не убивай ее. Магию. Не убивай ее, — тихий, просящий шепот заглушает бег крови. Хонджун смотрит с мольбой и затаенной болью, на лице словно вина отпечаталась, — Дыши со мной, — обе руки сжимают ладони Уена, а золотые глаза пристально смотрят в его, взгляд отвести не дают. Колдун делает глубокий вздох, новенький повторяет за ним. Выдох — вдох — выдох.
Язвы от жара рубцуются, зарастают, а цветы теряют страшный оттенок, сияя белизной лепестков. Стальные прутья гнутся, как если бы на опору наткнулись, ледяные иглы ломаются и стекают слезами на выжженное поле, удобряя его. Сомнения теряются где-то в глубине мыслей, уходят под натиском поддержки и слабой улыбки. Смрадные пузыри смешиваются с текущим по легким воздухом, оставляя лишь свежесть внутри.
— Не бойся, доверься мне, — робкая улыбка, только в уголках губ вина притаилась; новенький не может на нее смотреть, она жжет где-то внутри иррациональностью. Уен тянется стереть ее, себе забрать, не выдергивая рук. Легкое касание губ, едва заметное, точно касание лепестка, заставляет обоих вздрогнуть, но поцелуй разорвать сил никто не находит.
Хонджун ошарашенно смотрит на танцора, у него внутри от трепета все сжимается до размеров атома, а сердце бешено стучит, готовое взорваться в любую секунду. Уен чувствует, как горят уши, смущение ползет румянцем на шею, а в груди лопается галактика. Он весь на атомы разрывается, подросток сосредотачивается на одном лишь касании. От детского поцелуя прошивает разрядами тока, обоих кроет от невинного соприкосновения губ, похлеще героина.
Мысли все разом теряются, смыслы разбиваются, а устои переворачиваются и глумливо подмигивают с потолка. Сладкая патока разливается по венам, а в легких не хватает воздуха. Уен задыхается, хотя это всего лишь касание. Нежное и трепетное, еле ощутимое, но потряхивает от него и пьянит бесконечно. Хонджун задыхается, хотя это только соприкосновения губ. У него внутри не цветы — галактики расцветали. В голове сплошное перекати-поле, слишком волнительно, чтобы думать, слишком волшебно и чувственно. Хотелось просто утонуть в чужом взгляде, но дрожащие веки не давали. Ким нестерпимо захотел взглянуть в ртутные глаза, от которых сердце пропускало удар. У парня от этих омутов голова кружится и сейчас увидеть всю гамму чувств, что калейдоскопом промелькнет в них, кажется жизненно необходимым; скорее всего он умрет без этого.
Шальная мысль залетает в голову, моля прекратить все это, но Хонджун не ведется, наоборот сильнее прижимается, слегка раскрывая губы. Внимательно всматривается в распахнутые глаза и улыбается в поцелуй. В них неверие, смущение и страх. Весь мир как будто уходит на второй план, в мире колдуна остаются лишь эти сладкие губы, что шершавые от частых закусываний, и серые глаза.
У обоих сирень цветет, обвивает легкие и окутывает сладким ароматом.
Крики за окном обрываются, все звуки размазываются, а взгляд золотых глаз в кожу втирается, пробирается под сердце и укладывается клубочком. Хочется сильнее, больше, глубже, до несдерживаемых стонов; стук вдруг упавшей книги заставляет подростков отпрянуть друг от друга.
Они не разрывают взглядов. Каждый дышит тяжело, мечтает вновь прильнуть губами, чтобы заново испытать это волшебное уединение, каждой клеточкой тела почувствовать партнера.
Взгляд цепляется за бумажного журавля; Уен все еще чувствует, как ощущение иррациональности полосует сознание, режет по сердцу и скребет череп изнутри, но все равно сосредотачивает взгляд, вынуждая фигурку встряхнуть крыльями и взлететь.
Мягкая, одобряющая улыбка была ему наградой, новенький смотрел на нее и пытался навсегда запомнить. Отпечатывая на веках, выжигая на сетчатке пухлые губы, которые так сладко целовать, лукавые глаза, что вызывали трепетную дрожь и ощущение того самого, необыкновенного уединения.
***
Ветер хлещет по лицу — видимо наказывает Сонхва за то, что тот посмел оставить друга одного. Отреставрированный дом Сана радовал глаза приятным благородным синим цветом, а благоухающая вербена и пестрые ирисы дорожкой вели ко входу.
Блондин уверенно зашагал вперед, отгоняя плохие мысли. От них трясет и колотит, а дыхание спирает; Сонхва никогда себе не простит, если с другом что-то случится. Мысленно повторяет себе, что
все хорошо, но сам в свои слова не верит и на миг. Хочется кричать и плакать, молить всех богов, чтобы боль красноволосого забрали. В следующую секунду парень зло проклятия шипит, в сторону судьбы, негодуя за что им такие мучения. На земле около восьми миллиардов людей, так почему игрушками для битья она выбрала их пятерых?
Подросток зубы стискивает до скрипа, глаза прикрывает, надеется успокоиться, прекратить мешанину чувств внутри, только калейдоскоп разных мерзких и перемалывающих эмоций не прекращается. Сонхва выдыхает тяжело, буквально выталкивая из себя каждую порцию кислорода, и устало стучит в дверь.
Кованная, с причудливым орнаментом парадная раскрывается, но за ней блондин не видит друга, лишь темноту и клубни пыли.
Нет. Он нервно закусывает губы, вновь выталкивает из себя выдох, раздирая нежные стенки в кровь и сдирая кожицу зубами с губ. Взгляд переводит с места на место, ни на чем не концентрируясь и секунды, в смеси страха, сомнений и ужасающих мыслей варится.
Стоит сделать осторожный шаг, как котел нагревается и вспыхивает, а тошнотворное варево из самых кошмарных чувств переливается через край, мерзкой слизью тянется и капает на пол. Узорчатая плитка вся в трещинах, что змеями вьются, — и к лестнице их становится больше и больше. По резным деталям мебели тоже прошлись линии, портя роскошный блеск красного дерева.
Из открытой двери залетает ветер, парня озноб бьет; ветер этот не обычный, а могильный, клубья пыли — пепел его надежд. Сонхва не может сделать шаг вперед, боится, от страха забывает как дышать, лишь судорожно глотает воздух, но не вдыхает. Он застревает в глотке где-то и бьется раненым зверем, скребется изнутри, нежное горло в лохмотья превращая, колдун чувствует на языке привкус крови, во рту стоящей. Его точно на медленном огне варят, в соку из собственных страхов и чувств, посыпают отчаяньем, чтобы вкус был ярче и острее.
Больно. Ощущение, словно его разрезают на мельчайшие кусочки, не отпускает и выкручивает кости, дробит их на живую, от чего в легких застревает надрывный крик.
Нужно лишь сделать шаг — то, что он делает каждый день, чему научился в первые годы жизни.
Просто шаг. Только кажется, что шаг этот закончится для него смертью. Невидимая черта отделяет его от пропасти, в которую он сорвется. Отчаянье, паника, ужас — много названий, суть одна. Дальше лишь одно остается — догнивать, в ожидании милости от судьбы.
Сомнения бьются под кожей, текут прямо к сердцу с кровью, блондин мотает головой и делает шаг в пропасть, лихорадочно отбрасывая мысль, что дальше конец и пустота, сводящая с ума. Под ногами хрустит стекло, а Сонхва чудится его сердце. Зажмуривает с силой веки и делает дальше шаг. Каждый хруст отдается тупой, ноющей болью внутри, но подросток продолжает. Тихий скрип лестницы, перила в таких же трещинах, — и до ушей доносится чье-то тяжелое дыхание. Пак распахивает глаза и срывается в комнату.
Не сворачивая с пути, блондин бежит в комнату в конце коридора; чаще всего она закрыта на ключ. Открывается, чтобы лишь проветрить — и обратно на семь замков и сотни цепей. Слишком больно. Эта комната причиняет боль каждым клочком стены или деталью мебели, вызывает воспоминания, от которых хочется бежать сломя голову, лишь бы не помнить. Лишь бы не драть горло в беззвучном крике и не смаргивать жгучие слезы с ресниц. Сонхва не знает всей боли Чхве, не ведает глубины его отчаянья, но ему тоже больно. Просто потому что Сану больно. Гниющая действительность травила организм и выедала душу, жалила с особой жестокостью каждый раз, стоило хотя бы бросить взгляд на закрытую дверь. Сан не герой сказки, но в ту комнату тоже никого не пускает. Сонхва стоит, не решаясь перейти рубеж, не в силах сдвинуть резную дверь с выскобленными воронами на темном дереве. Он боится, не за себя, а за дружбу, за доверие.
Скатывается по стене, с глухим стуком откидывает голову на стену. Дышать трудно и секундами даже не хочется. Подросток бьется головой об стену, проклиная свой страх и трусливость. Глаза закрывает, лишь бы не видеть манящей двери и позолоченной ручки; отбивает пальцами ритм, а с губ слетают едва слышные слова, что залетают в сознание Сана, отпечатываясь там навсегда и даже дольше.
Дай мне крылья.
Вознеси меня
Выше с каждым днем.
В огромной комнате, что некогда была теплой и уютной спальней, сейчас царил сквозняк и хаос. Весь пол был усыпан осколками зеркал, которые с упорством барана Сан тащил в закрытую комнату каждый раз. Голубые обои оттенка океана некрасивыми обрывками свисали с стен. Тонкие шторы грязными тряпками колыхались от ветра, а свет, проникаемый из окон, трусливо метался по осколкам, в попытке спрятаться от гнетущего отчаянья, витающего в комнате.
На одной из стен висело огромное зеркало во весь рост; оно было безобразным, под стать атмосфере, царившей в помещении. В нем отражался подросток, что сидел, поджав под себя ноги и спрятав лицо в коленях. Сан часто сидел так, часами напролет, не в силах посмотреть на себя.
Чхве знал одну страшную тайну, что кромсает сознание на лоскутки, которые растворяются среди осколков на полу.
Чхве Сан — чудовище. И парню не нужно было доказательств, чтобы в это верить, — он сам был решающей уликой в этом деле. Ядовитый смех вырывается из груди и от него тошно, как Сану тошно от самого себя. По щекам стекали непрошеные слезы; они были очень едкими, от их горечи распухал язык. От немых рыданий стискивало горло и перехватывало дыхание.
Подростку нечего было терять — он утратил все, что только мог. Поэтому ничего не мешало ему терять воздух, как сейчас. Он столько лет пытался сжиться с мыслью, что он чудовище — убийца. Но до сих пор слепо шарит руками по воздуху, в поисках места, куда можно опереться и куда приткнуться. Вокруг него лишь разрушения, и осколки счастливого будущего под ногами хрустят, пальцы давно кровоточат и кровь густыми каплями стекает на блестящие обломки.
Сан смотрит на нее внимательно, прослеживая путь от начала и до конца, воздух вокруг холодеет, весь мир будто бы тускнеет, блекнет, краски теряет. Только колдун и остался ярким пятном, в монохромной гамме своей жизни.
Но он не вписывается. И отчаянные попытки Сонхва успокоить и помочь, внести в его жизнь хоть чуточку тепла и красок, чтобы он не чувствовал себя лишним — парень выдавливает из себя жалкую улыбку, в уголках которой притаилось отчаянье.
Возможно, именно Пак держал его в этом мире; по-видимому, только он ставил проблемы друга выше своих. И слыша его тихий голос, Сан улыбается, выскабливая в сознании место для бесценной улыбки, от которой у глаз морщинки расходятся, а в зрачках свет зажигается. С боем отвоевывает у ужаса и кошмаров полочку для нее и этих бессмысленных песен, которые ему поет блондин. Пак Сонхва никакой не призрак, он воплощение рассвета в мире Сана. И парню не стыдно грустно пропеть в ответ строчки, что рвались наружу из самого сердца, мучительно разъедаемое скорбью.
Дай мне крылья.
Забери меня,
далеко — далеко.
Собственная слабость травила душу, а искренняя забота вынуждала двигаться, хотя бы лежать в направлении этого человека. Хоть Сан и имел полную свободу действий, его жизнь не ограничивалась никем — он все ещё ощущал себя угнетенным узником и сам точно по чьей-то указке то и дело заточал себя в этой комнате. Выворачивал себе душу, полосовал сознание, крошил собственное сердце и вскрывал вены. И пусть ему все проще становилось делать вид, что нестерпимая боль, сидящая в нем черной мерзопакостной тварью с таким же отвратительным именем, никак его не касается, — она все еще драла нутро.
Каждый день.
Выходить не хотелось, но и заставлять друга нервничать еще больше — тоже; Сан не знает, радоваться ему или нет, только они могут так сидеть до старости. Сонхва никогда не перейдет черту, даже если на кону будет стоять его жизнь. Чертой являлась дверь в спальню покойных родителей Чхве. Чертой был порог этой комнаты, где отвратительная правда о красноволосом подростке выливалась наружу. Гнетущей темнотой распространялась по комнате, отбирая воздух и причины на радость. Здесь царила боль и отчаянье — эти две дамы были не готовы делиться своим местом, лишь они могли красоваться в кружевных платьях, сотканных из всхлипов, хвастаться шелком пролитых слез и демонстрировать длинные серьги, в которых презрение к себе переливается всеми цветами ненависти.
За дверью снова звучит песня и Чхве ощущает иррациональный зуд между лопаток, словно у него действительно растут крылья, пробиваются через кожу и скоро распахнутся, переливаясь мраком перьев. Потому что у Чхве Сана не может быть белых крыльев, потому что Чхве Сан — чудовище. Но колдуну так хочется верить, что даже с крыльями чернее ночи он сможет отблагодарить друга и показать ему красоту неба с высоты птичьего полета. Две строчки вновь повторяются, забиваются в мозг и Сан медленно встает, хотя каждое движение дается ему с болью — затекшие мышцы пробивает насквозь острыми иголками, но вот он уже у двери. Прикладывает ладонь к шероховатой поверхности, прослеживая кончиками пальцев путь каждой жилы, останавливает руку на кованной ручке и не решается переступить черту. Это всего лишь дверь, но почему так тяжело? Почему каждый раз он замирает, а дыхание спирает, кровь словно иссыхает и он остается статуей стоять перед резной дверью? Подросток беглый взгляд кидает к зеркалу, не может оторвать взгляда от человека, который в нем отражается, и каждый раз задается вопросом — человек ли там. Голову в бок наклоняет, наверно пытается разглядеть под другим углом, и в страхе отшатывается. Ладонь нажимает на ручку двери, раскрывая ее, Сан делает неосознанный шаг, все еще не отрывая распахнутых в неверии глаз.
В зеркале не он. Там кто угодно, только не он, и глаза — они надменные, изучающие, препарирующие — нечеловеческие. Тихий вскрик вырывается из груди, Сан не в силах отвести взгляд от отражения и не замечает клубни дыма, заволакивающие окна, лишая редкого света.
Подросток отступает в страхе, переходя черту, чьи-то пальцы сжимаются вокруг его запястья и тянут назад, разрывая зрительный контакт. Сан оборачивается и видит друга, у того на лице беспокойство играет, а на дне глаз тревога плещется — парень буквально слышит этот плеск. Блондин тянет его вниз, недовольно бурча себе под нос. Чхве смеется от того, как смешно морщит Сонхва нос, пытается осуждающие взгляды в него кидать, только не умеет Пак злиться.
Он оборачивается назад и застывает соляной статуей, заметив дым, шумно втягивает в себя воздух и отчаянно дергает друга за руку. Сонхва замирает с открытым ртом, обращая глаза на красноволосого, а после переводит взгляд на окно, шумно сглатывает и сильнее тянет за руку. Шаги оглушающе громко звучат в панической тишине, но не перебивают шум крови в ушах. Парни стремительно подходят к входной двери, толкают ее, но она не открывается. Заперта. Сонхва пытается применить заклинание, но его отбрасывает в сторону; Сан кидается к окнам, но те так же наглухо закрыты, а переплетения заклинания светятся призрачно-синим. Тупик.
Выхода нет, пытаться сломать стены бесполезно, светящаяся паутина прослеживает свой путь по всему периметру и скользит змеей дальше, на второй этаж.
Они в ловушке.
