Say My Name

Они пляшут обнаженными под кровавой луной в своих бесовских ритмах, опасные для любого, кто подсмотрит их пляски, потому что увидевший их тут же превращается в камень. Альтус Полидармус. «Ведьмы, колдуны и маги», 1618 г.

      Мысли путаются в голове, кружат вокруг словно рой разгневанных пчел, бьются об череп и путаются. Страх вьется змеями по коже, обвивает шею и руки, шипит в уши, укладывается на грудь, пригревается и шипит, шипит, шипит. Беспокойство клокочет внутри, кружит хлопьями пожара и оседает на легких, заставляя задыхаться. Лицо прикрывают смоченной тряпкой, Сан отрывает глаза от вязи заклинания и поднимает на Сонхва; почему-то Чхве даже не допустил мысль, что нужно прикрыть дыхательные пути. Блондин звучит приглушенно из-за мокрой маски на лице, капли с ткани стекают по подбородку и исчезают за воротом кофты. — Я позвоню Джуну, он должен нас вытащить, — слова эти переплетаются с венами и сосудами, беспорядочно повторяются, как мантра — и одна надежда, что Ким успеет. Сану плевать на свою жизнь, но вот увидеть смерть друга он не хочет, только не Сонхва. Колдун тянет руки к окну и пытается рассмотреть начало паутинок, они вибрируют от количества магии, переливаясь ледяным светом; Сан моргает часто, пытаясь смахнуть ресницами набежавшие слезы. Боязливо касается каждой, в отчаянной попытке найти ведущую; они жгутся и током бьют, наливаются призрачно-синим, ослепляя парня; в уголках глаз собирается влага. Ускользают из рук, не желая прикосновений, но Сан все равно хватается, глаза щурит, а слезы уже градом стекают по щекам, пропитывая тряпку у рта. Шипит сквозь зубы от боли — нитям не нравятся его касания, они отторгают его и всячески причиняют боль, током бьют и обжигают пальцы — кажется, вместо кожи у парня только пепел. Он прикрывает глаза от жара и лишь продолжает искать узел начала, отчаянно хватая ртом воздух, и свистяще выдыхает, сжимая зубы от выворачивающей боли, что, кажется, на живую перекручиваются внутренности, проходясь разрядом от пальцев и дальше. Заклинания как кружево: есть точка начала и ведущая нить — порви ее и вся паутина распустится, некрасивыми обрывками рухнет под ноги. Проблема лишь в том, что у каждого свой почерк и нужно очень осторожно выбирать линии. И также у каждого свой спектр магии, — это не сильно влияет на силу в целом, но что-то дается легче, а что-то труднее. Это как математика и литература, только в магическом плане. Спектр магии наложившего заклинания отличается от силы Сана, не взаимнополярный, но сильнее жжет, когда парень дотрагивается до переполненных силой нитей. Хочется оторвать руку, но дым, клубящийся вокруг, не дает шанса на раздумья. Подросток лишь моргает чаще и быстрее перебирает линии. Ощущение, что он сапер и перед ним бомба, хотя так и есть — порви парень другую нить и заклинание отрикошетит по нему. Сан хватается за одну линию, она вибрирует в его пальцах, извивается как живая и жжется — после наверняка будут ужасные волдыри, набухающие гноем, но сейчас главное найти нужную. Нити в ответ на его касания сияют сильнее, перед глазами уже стоит мутная пелена, выжигает сетчатку, но парень лишь хватается крепче. Колдун легонько дергает за нить — та поддается, хоть и будто с недовольством, даже с явным гневом, и Сан не решается дернуть сильнее. Нить между тем сильнее вибрирует, буквально трезвонит в руках подростка; шум раздается в ушах, красноволосый начинает глохнуть, все звуки смешиваются в один пронзительный перезвон, будто ржавым ключом ведут по стеклу. Парень зажмуривает глаза, до черных выжженных пятен перед глазами, пытается удержать нить, но она все равно выскальзывает, обжигая пальцы напоследок и обдавая жаром лицо. Бесполезно. Ему не хватает сил расплести заклинание, ему не хватает сил даже удержать линию. Парень с отчаянием в глазах оборачивается на Сонхва и качает головой. Блондин все это время безуспешно пытался дозвониться другу, но механические гудки были ему ответом. Лезть в паутину он не будет — не его профиль, лишь проблем доставит. Их силы с Саном взаимно-исключающие друг друга, разнополярные, как параллельные плоскости. Странно, как вообще они дружат, учитывая спектр сил. Если бы у них была замкнута звезда, если бы ковен был собран — заклинание не было бы помехой или проблемой. В ковене они всесильны, любой спектр поддается как родной, точно выученный с рождения, каждое заклинание становится проще и яснее, видно где начало и конец, а где лишь фифа. Стоит замкнуть звезду, как сила уравновешивается, равномерно распределяется между ними пятью, излишки сбрасываются другим, а всполохи силы под действием эмоций уменьшаются. Если бы ковен был собран, они бы не были запреты в ловушке.

***

С того самого разговора в их тайном месте Юнхо больше не видел друга; вначале его снедала злость, обида проходилась по нервам и роем ос жужжала в голове. Но с каждым переполненным этими мерзкими чувствами днем, с каждым грустным взглядом на пустующую парту Сана, с каждой мелькающей в голове мыслью обида сменялась раскаянием, а после исказилась в вину, что полосовала сознание и сжимала своими когтями сердце, сдавливая при каждом беглом взгляде сегодня. Юнхо прекрасно знал, что Сонхва пойдет проверять красноволосого; все до боли сжималось внутри и хотелось напроситься с ним, но язык прилип к небу, а зубы, кажется склеились, не размыкались — и даже мычание не слетало с губ. Он провожал блондина отчаянным взглядом, закусывая щеку изнутри и стараясь не кричать, когда силуэт Пака становился мельче с каждой секундой, а после и вовсе исчез с горизонта. Только Юнхо остался перед развилкой дорожек не в силах сделать и шага. Брюнет словно корни пустил и собирался тем самым указательным камнем из сказки стать, застыв статуей навсегда. Кажется, так было бы даже лучше, наверно. Определенно. Если бы он окаменел там, перед входом в школу, став ландшафтным украшением, было бы лучше. Потому что тогда было бы не так мучительно больно, будто кости на живую вытаскивают. Может тогда сердце не крошилось и не осыпалось бы стеклянной пылью на легкие, протыкая их и заставляя кровью во рту стоящей захлебываться. Он был бы просто камнем и стыд не лизал бы щеки и шею, не отбирал бы дыхания и кровь не холодил. Брюнет долго сидит, скользя пальцами по пожелтевшим от времени страницам, вручную исписанных резкими буквами с сильным наклоном. Ни одна буква не откладывалась в сознании, мелькала вспышкой и пропадала стремительно, вылетая. В мыслях он вновь и вновь возвращался в тот день, с каждой секундой признавая свою вину и задыхаясь от едкого сожаления, которое витало в воздухе, лишая кислорода. Юнхо было стыдно. Обжигающе стыдно от мысли, что Сан пострадал больше всех, хотя всегда держится нейтралитета. Где-то внутри вились черви вины и сомнения, проедали органы и скоро полезли бы из глаз, в уголках которых скапливается влага. Хочется вырвать каждый кусок сокращающегося мяса внутри, лишь бы не чувствовать этот жгучий стыд. Пострадать должен был кто угодно, но не Сан, только не парень с выкрашенными в красный волосами и застарелой болью в глазах, с выжженной пустыней в сердце. Только не он. Но именно его Чон ранил сильнее всех, сам того не ведая, вскрыл гнойники и поковырялся там пальцем, измазанным ядом. Именно из-за него Чхве сорвался, парень, чья судьба жестко посмеялась над ним, отобрав нечто бесценное и его же руками. Сожаление. Оно горчило на языке и мешало сглотнуть вязкую слюну. Подросток захлопывает книгу не в силах больше бессмысленно скользить глазами по резким буквам и слушать тиканье старинных часов. Юнхо срывается с места, беспечно бросив талмуд, и с грохотом двери покидает дом. Холодный воздух колет нежную кожу щек, а прерывистые вдохи облачками пара плывут вокруг брюнета. Вина все еще дерет горло, рассекая нежные стенки на отвратительные лоскутки. Брюнет мотает головой и решительно смотрит вперед, делая глубокий вздох. На секунду он испугался, что Сан его не простит — слишком сильно он его задел. Чхве столько сил прикладывает, чтобы контролировать себя и свою силу, не допускать всплесков; он как живой труп. Такой же безэмоциональный, холодный и пустой. Стоит ему выйти за порог своего дома, как он весь покрывается броней, что душит его изнутри, сковывает сердце, замораживая чувства и разум.

Сан считает себя чудовищем, Юнхо считает его мучеником.

Парень стремительно шагает, перепрыгивая через лужи и твердо наступая на цветастый ковер из листьев. Заворачивает, скрываясь под аркой старого района и замирает, ошарашенно распахивая глаза. Огонь мерзкими щупальцами обхватывал выкрашенный в синий дом, а едкие клубы дыма портили чистоту неба своей смольной чернотой. Юнхо цепенеет и не может сдвинуться с места; сердце не бьется, а в горле чувствуется явственный привкус пепла. Он оседает на языке и горчит, смешивается с вязкой слюной и отравляет организм ужасом. Брюнет моргает, сбрасывая оцепенение, и срывается к горящей двери, отчаянно дергает за ручку, но та даже не двигается, только треск пламени слышно — огонь, видимо, над ним смеется, потешается от его бессилия и первозданного ужаса. Подросток отходит на пару шагов и с силой пытается выбить дверь ногой, наваливается на нее всем телом, не обращая внимание на острую боль, что прошивает все тело. Бесполезно . Юнхо не обращает внимание на лижущие крыльцо язычки пламени, отгоняет здравые мысли вызвать пожарных: внутри лишь вина и стыд, который тоже над ним смеется, помогая своему жаркому собрату пожирать дом насыщенного синего цвета. Иронично. Горькая усмешка застывает на лице колдуна, но она же его и отрезвляет. Магия. Он может открыть дверь с помощью магии, несмотря на жар, который опаляет руки, стоит дотронуться до кованой двери, нагретой огнем; Юнхо пытается рассмотреть вязь заклинания. Парень руки отводит сразу же, стоит понять стиль плетения кружева, разочарованно и зло ударяет сжатым кулаком по двери, тихо крича от осознания. Не успеет. Здание меж тем начало скрипеть и стонать, выдавая рулады боли от жрущего стены пламени. Юнхо вскидывает голову к крыше, замечая на резных балках ярко-красную дорожку огня, и выдыхает прерывисто. У него дрожат руки, а в голове полный бедлам — он не знает за что хвататься и что действительно поможет. Скрежет тонущего в красном мареве балкона приводит в чувства, как хлесткая пощечина бьет на щекам, и Юнхо решает попробовать потушить огонь. Это не решение проблемы, но хотя бы ее попытка. Он ошалело осматривается вокруг, цепляясь глазами за ровные рядки растений, и тянет к ним руки, прикрывая глаза. С губ слетает пара шипящих слов, а цветы вянут, горбясь и припадая к земле, отдавая всю влагу, что одним большим облаком собирается над ними. Каждый треск заставляет Юнхо чуть поморщиться и потерять концентрацию, едва восстанавливая контроль заново. Облако воды качается из-за этого, едва не падает вниз, затапливая собой все, но он чувствует, что мало, нужно еще. Щупальца силы тянутся к близстоящим деревьям и соседскому газону. Ровно подстриженная трава пожухла и сменила зеленый цвет на соломенный, лишившись всякой влаги. Стволы деревьев окаменели, а ветки начали трескаться под тяжестью листвы, отвлекая Юнхо еще больше; водяное облако становилось все больше, а брюнет терял контроль все быстрее. Из последних сил он удерживал воду, вытягивая из растений вокруг еще и еще; на лбу проступил пот, а перед глазами начало темнеть; расцветали яркие пятна, ослепляя; руки дрожали, а еще появилась тошнота и не хватало дыхания. Только Юнхо упрямо тянул еще больше влаги, в ушах зазвенело; было это от чрезмерного использования магии или это шум крови — подросток не знает, но в какой-то момент руки почти опустились, если бы не две разных ладони на его плечах. Сил оборачиваться не было, колдун лишь прикрыл глаза, позволяя чужой магии течь по венам и сокращаться вместе с сердцем. Водный шар стремительно увеличивался и, когда Чон открыл глаза, то кивнул сам себе. Достаточно. С небывалой легкостью он поднимает облако и перенаправляет на дом, резко и наотмашь опуская его, позволяя с громким плеском потушить огонь. Тот шипит и клубится вихрями пара, не желает уходить, но быстро стекающая по крыше жидкость топит его, сбивая нахальный оскал с фантомного лица. Через пару секунд все закончено и Юнхо без сил падает на солому вместо травы, что шелестит под ногами. Грудь ходит ходуном, дыхание рваное и горло жжет, неимоверно тошнит — и парня выворачивает прямо себе на ноги. Желчь дерет горло, отравляет язык, что распухает до неимоверных размеров, уже не помещаясь во рту. Дышать становится тяжелее с каждой секундой и с каждым рвотным позывом, что переворачивает все внутри. В голове безумно гудит, в ушах колокола отбивают молитвы, пальцы отбивают чечетку. Парень прикрывает глаза, пытаясь успокоиться и контролировать дыхание. Считает про себя, морщась от цветных пятен, под веками вспыхивающих. Восемь. Глубокий вздох и судорожный выдох — Юнхо горбиться начинает от усталости и слепо раскрывает глаза, оборачиваясь вокруг. Один. Пошатываясь, встает, щурится в попытке сфокусировать взгляд и плетется к дому. Нетвердые шаги продлевают расстояние, делая его бесконечным, но колдун все равно тянется из последних сил. Ему нужно извиниться перед Саном, он должен получить прощения, даже если он сейчас упадет мертвым мешком костей из-за чрезмерного использования силы. Двенадцать. Осталось всего двенадцать шагов, а он все же падает, хоть голову себе не разбивает об каменную дорожку. Его мягко придерживают за талию и улыбаются ободряюще, шепчут о том, какой он молодец, какой стойкий и сильный. Юнхо бессильно закрывает глаза, убаюканный этим мягким голосом, что ложится на плечи теплым одеялом. Едва слышные слова благодарности воском застывают на губах, трескаясь от дующего ветра, что снова колет щеки холодом и забирается под одежду. Один. Хонджун укладывает брюнета на свои колени, совершенно наплевав на блевоту, что стекает с брюк Юнхо на полы его кашемирового пальто. Прикладывает одну руку к груди, ощущая пальцами биение сердца. От пальцев идет свечение, а бледность пропадает с лица брюнета; лицо наливается красками и даже ресницы начинают трепетно дрожать, а дыхание выравнивается, и грудь мерно поднимается. Джун мягко убирает мокрые от пота и прилипшие ко лбу смольные пряди свободной рукой, испытывая сожаление, что пеплом кружит вокруг и соломой хрустит под ногами. Новенький стоит поодаль, оборачиваясь вокруг и с ужасом понимая, что все в радиусе сотни метров высохло. Подчистую. Он рассматривает свои руки, осознавая, что помог во всем этом, переводит взгляд на потушенный дом — глаза заволакивает пелена ужаса от происходящего и своего в нем участия. Но громкий удар, исходящий от двери, грубо сдирает ее и хватает Уена за руку, выдергивая из уютной темноты. Блондин моргает пару раз для верности, делая неосознанные шаги назад, а потом решительно идет вперед, чеканя шаг. В голове лишь мысль о том, что нужно спасти. Нужно помочь. Пусть даже и он должен сотворить магию. Эта мысль прошивает насквозь, треская уверенность, из-за чего шаг больше не твердый, а осторожный, несмелый, как если бы парень был готов развернуться и бежать без оглядки в любую секунду. На негнущихся и нетвердых ногах Уен подходит к двери и касается ее, та вспыхивает призрачно-синими нитями, что пульсируют и переливаются холодными могильными оттенками. Новенький касается кончиками пальцев одной из них, а потом шепчет слова, что вспышкой промелькнули в голове. — Пока все не испарилось, — ком встал в горле и что-то не дает до конца произнести последние слова, будто запрещало и путало порядок букв в голове. Уен резко забыл, как произнести то или иное слово; точно годовалый ребенок, он тянул едва слышно одну букву и отчаянно пытался вспомнить другие. Еще один удар в дверь привел его в чувства, расставляя грохотом все буквы на своим места и вдалбливая обратно знания о произношении слов. — Мы сожжем страх. Подчинившись словам блондина, кованая железная дверь начала рассеиваться, опадая металлической стружкой под ноги Сана и Сонхва, делая прощальный круг возле приходящего в себя Юнхо и мягко держащего его Хонджуна, и, подхваченная ветром, улетает вдаль. Каждый провожал ее взглядом, только Ким неприятно щурился, раскрывая свою плохую сторону и понимая, что все это не спроста. В городе началась охота на ведьм, причем самими ведьмами. Им нужно замкнуть звезду, разделить силу между пятью и основать ковен — только так они станут сильнее и смогут противостоять всему. Сан, тяжело дыша, свалился на подпаленный мрамор крыльца, откидывая голову на ноги Пака; он прикрыл глаза рукой от яркого солнца и перевел дыхание. Сверху послышался такой же судорожный вздох; парни смотрят друг другу в глаза и начинают истерически хохотать. Уен качает головой с кривой улыбкой на губах, хлопает Сонхва по плечу и спускается к Киму, помогая Юнхо встать на ноги и не шататься при этом, словно он в шторм попал. Никто из них не заметил черный силуэт, что качнул головой вбок, пристально рассматривая каждого подростка.

***

Ноги все еще дрожали, но брюнет медленно и твердо переступил порог дома, устало сбрасывая с себя пальто. Этот день был сумасшедшим. Но полученное прощение крутилось в голове и разливалось теплом в душе. Парень слегка шатался, его все еще жутко мутило, и в ушах периодически звенело, от чрезмерного использования силы. Усталая улыбка застыла на губах и не сползала с лица, даже когда на Юнхо залез хорек, подергал за волосы и быстро убежал, даже не дав подростку себя погладить, когда он шел домой. У зверька были странные, человеческие глаза, что сияли изумрудом на свету и блуждающими огоньками в тени. В доме было так же пусто и одиноко, как и всегда. Лишь пыль и сквозняк были соседями брюнета, которым он с радостью улыбнулся, когда провел рукой по столу в кабинете отца. Кабинетом это место называлось чисто символически, потому что родитель парня предпочитал неудобную раскладушку в больнице, чем двухспальную кровать в своем доме. Юнхо не ненавидит отца; для того чтобы испытывать такие чувства, нужно считать другого человека равным себе. Юнхо так не считал. Он презирал мужчину за глупые мысли, недостойные врача его уровня, за порушенное детство и расистскую неприязнь к собственному чаду. И этот кабинет был еще одним способом доказать редкому в собственном доме гостю, как его отец, что ему тут не рады. Здесь везде лежали книги по магии и знахарству, магическим свойствам минералов и растений. Их корешки прятались среди медицинских энциклопедий, карты таро лежали в них вместо закладок, а на столе стояла ваза с букетом из вербены. Любое напоминание о магии и ведьмах бесило отца Юнхо и с каждым днем таких вещей становилось в их доме больше и больше. Начиналось все с комнаты самого подростка, потом с библиотеки, следом пала гостиная, а после и коридоры сдали свои позиции, отдавшись на милость юного колдуна. Самой крепкой и последней крепостью был именно кабинет отца со смежной с ним спальней. И однажды пришел день, когда мужчина нашел в своей кровати книгу по очищающим ритуалам, а на столе гордо восседала та самая ваза с вербеной, что стоит и по сей день. Гложет ли совесть Юнхо, что он буквально выжил своего отца из их дома? Нет. Им двоим не место в одном мире и родитель это ясно показал годами игнорирования и презрения к ребенку. Даже собака поймет, что ей не рады, если каждый день об этом напоминать. Юнхо не собака, но отчаянно хотел верить, что это не так, и однажды вера сломалась. Поэтому сейчас он поднимает книгу, что уронил несколько часов назад, и бережно отряхивает ее от пыли, аккуратно ставя на полку рядом. Подросток садится в свое кресло, задумчивым взглядом обводя комнату, ощущая странный холодок по коже, что не покидал с ухода от Сана. Странный ключ, что болтался на цепочке, скрытый одеждой от посторонних глаз, начал нагреваться — Юнхо достал его и недоуменно моргнул, и в следующую секунду со звоном уронил ключ на пол. Этот звон эхом отдавался в ушах, будто бы он не дома, а в каком-то бункере, с метровыми потолками и каменными стенами, об которые звук отражался и отголосками звучал несколько минут. Парень поежился и с опаской обернулся; он пристально рассматривал дверной проем и даже встал, сделав шаг ему навстречу, но странное шипение его отвлекло. Юнхо вернул внимание ключу и с удивлением отметил, что в дорогом персидском ковре теперь неприятная дырка, прожженная им. Парень делает шаг к кованому изделию, но оно резко начинает двигаться само. Брюнет так и замирает с занесенной для шага ногой, в шоке рассматривая ключ, что змеей полз по полу к картине, украшавшей каменную стену. От взгляда, брошенного на картину, брюнет сморщился и нахмурил брови. Он ненавидел эту картину и презирал всей душой. Она была мерзким напоминанием того, почему же его отец так пренебрегает своим сыном и не желает участвовать в его жизни. Эта картина была до ужаса отвратительной и до слез ироничной в их ситуации. На ней жуткое подобие человека терзало плоть своего дитя — Сатурн, пожирающий своего ребёнка. Дикие глаза верховного бога прожигали в наблюдателе дырку, а по венам растекалось жидкое стекло, что застывало и осколками страха разбивалось. Кровавые штрихи, усиливали стекающий по спине липким потом ужас при взгляде на жадное выражение лица и растерзанное тело. Юнхо поморщился и отвел глаза; ему всегда было больно и мерзко смотреть на это чудовище, которое было стиснуто рамками полотна — поза его неестественна, изуродована, пропорции лишь отдаленно напоминающие человеческие. Сатурн выглядит как человек, но суть монстра в нем ярко раскрывается на картине, как его рот, что терзает плоть собственного дитя. Эта картина была единственным, что неизменно оставалось в кабинете — точно проклятие или метка, постоянно напоминающая парню, почему он выселил собственного отца из дома и обрек себя на одиночество. По легенде Кронос, или Сатурн, одержимый алчностью и снедаемый паранойей от пророчества, съедал своих детей, когда те были еще младенцами, заглатывая их одного за другим. И, казалось бы, почему родителю брюнета показалось уместным повесить столь жуткую и безобразную картину? Ответ был прост: не родитель был Сатурном, а Юнхо. Именно он представлялся тем отвратительным чудищем в глазах собственного отца, что пожирало плоть своей матери. Ведь когда открыл глаза подросток, то его мать закрыла навсегда. Банально, шаблонно, но до злых слез обидно. Ключ уже покорял стену, расправившись с полом и оставляя темный след теперь на светлом камне. Подросток стоял и выжидал конца истории бунта одного кованого ключа, который не заставил себя ждать. Изделие подкралось к раме и, кажется, с опаской начало заползать на нее, укладываясь в углубление, которое Юнхо всегда считал оригинальным украшением. Ключ же, поерзав и комфортно устроившись в нише рамы, слился с ней, не оставляя даже намека на существующее пару секунд назад углубление. Подросток неверяще подошел вплотную к картине, кончиками пальцев проводя по бывшему ключу в попытке нащупать линии соединения. Но даже после того, как Юнхо поскреб раму, он не смог найти нужные ему сколы. Это заставило его в испуге отшатнуться и ошарашенно смотреть на картину, что висела тут всю его сознательную жизнь, а может и дольше. Мысли метались одна за другой, крутясь и вертясь в голове, но не позволяя брюнету ухватить хоть одну. Юнхо одновременно хотел прикоснуться к картине еще раз, узнать к чему она ведет, и тут же хотел сбежать из дома, громко хлопая дверью, в поисках защиты у друзей. Желания эти были абсолютно взаимно исключающие друг друга и потому колдун стоял в нерешительности в середине комнаты и бездумно пялился на мерзкое существо, что пожирало плоть своего ребенка. Заходящее солнце и танцующая в воздухе пыль делали картину еще более мрачной, придавая ей какую-то значимость и зловещность. Юнхо нервно передернулся и решительно развернулся, решив все же выбрать побег, а не безумное исследование тайны ключа в одиночку. Только эта же тайна решила за него, когда, оцарапавшись за дверной косяк, Юнхо услышал скрежет и характерный грохот, словно что-то выдвигалось или наоборот задвигалось. Поворачиваться было до ужаса страшно, двигаться — тоже; о том, как дышать, парень вообще забыл, прерывисто хватая воздух ртом, но не вдыхая. Юнхо судорожно пытался понять, как он смог порезаться об идеально шлифованный косяк, которого касался сотни тысяч раз хотя бы за последний год. Руки дрожали, как и длинные ресницы, лицо стало пепельно-серого оттенка, с которого от ужаса схлынули все краски. В ушах звенело и треск со скрипом набатом отдавались в голове. Юнхо каждой клеточкой себя ощущал животный страх, что уже растекался по венам, но сдвинуться с места не мог. Брюнет словно прирос к полу и пустил корни — а может он прибит гвоздями липкого ужаса к нему, но сделать шаг не представлялась возможным. Пальцы будто переживали истерию, сильно дрожали и не могли ухватиться за что-либо. Внутренности скручивались в морские узлы, а под ложечкой тревожно ныло, в горле стоял ком, подпирающий кадык. Ужасно страшно. Оборачиваться было все так же боязно, сделать шаг невозможно, а легкие начинали гореть от недостатка кислорода. В глазах попеременно темнело и Юнхо с усмешкой понимал, что его организм сейчас устроит забастовку от такого перенапряжения, и он рухнет без чувств вниз. Этого катастрофически не хотелось, но с каждой секундой становилось реальнее. Кровь стыла в жилах и Юнхо хотелось, как в детстве, залезть на кровать и с головой накрыться одеялом, надеясь, что монстр пройдет мимо. Только брюнету уже не пять, поэтому одеяло не поможет, и монстров тоже не бывает. Подросток прикрывает глаза и изо всех сил, — чувствуя, как все внутри переворачивается от страха, а по спине стекает холодный пот, — поворачивается к картине. Глаза открыть боится, лишь зубы сжимает сильнее и отчаянно пытается не дышать, чувствуя легкое головокружение. На выдохе распахнув глаза, Юнхо с тихим криком и затаенным интересом смотрит на проход в другую комнату, из которого виднеется такой же резной стол, как в кабинете, и книги. Из прохода тянет сквозняком и ладаном. Прищурившись Юнхо, различает пучки сушеных трав и кусочки минералов на них. Любопытство с каждым рассмотренным предметом становилось сильнее и брюнет уже делал неосознанные шаги вперед; под ногами пугающе шуршала пленка, которой было обтянутом все вокруг. С каждым нетвердым шагом Юнхо рассматривал тайную комнату более внимательно и пристально, отмечая каждую делать, пока не переступил порог, оказываясь в ней.

Страх ударил по затылку резко и без предупреждения.

Подросток отчаянно обернулся назад, почувствовав пронзительный взгляд в спину, что обжигал лопатки. Но никого не увидел, а ощущение сосредоточенного разглядывания, как если бы он был зверушкой в зоопарке, не покидало — лишь нарастало сильнее, волнами накатывая на сознание и внутренней дрожью растекаясь по телу. Юнхо неосознанно отступал назад, зажмуриваясь от шуршания пленки при каждом шаге, прерывисто дыша и до крови прикусывая губу, не давая себе сорваться на позорные визги, пока не уткнулся спиной в стол. Дальше идти было некуда, только ощущение изучающего подростка взгляда — точно препарирующего его — не пропадало. Брюнет помотал головой, скидывая с себя наваждение, только это тоже не помогло. Он переводил дыхание, закрывал глаза и снова их распахивал, но так и не мог избавиться от липкого взгляда, что пробирался под кожу, рассматривая его подноготную будто под микроскопом. Колдун посмотрел на резной стол, что был и похож, и одновременно нет на тот, что стоял в кабинете, на виду у всех. Это изделие было более старое и менее вычурное: у него не было резных орнаментов на ножках, он представлял собой простую доску, со сплошным выдвижным ящиком на всю длину, на ножках. Рядом тут на полу были выстроены башни из книг и фолиантов, толстых и обтянутых кожей талмудов, покрытых слоем вековой пыли. На столешнице стояла старая керосиновая лампа причудливой формы, а на другом конце — высокие песочные часы, что застряли на середине и не двигались. Песчинки словно застыли или замерзли, остановив свой ход. На стене, под плотным слоем пленки, виднелись и обычные часы, круглой формы с аналитическим ходом. Их стрелка так же замерла на одном месте и больше не двигалась — даже после того, как парень слегка постучал по ним костяшками пальцев. В этой комнате было столько всего, а еще больше пряталось под прозрачным пленом, — Юнхо снял пленку лишь с единственного здесь стеллажа, очаровываясь блеском выпущенных на свободу минералов и кристаллов. Подросток неотрывно рассматривал амулеты из камней и вырезанные из костей обереги, замудренные плетения талисманов, как зацепился краем глаза за подобие опущенной фоторамки. Запах сушеных трав забивался в легкие и кружил голову, но Юнхо мог поклясться, что трое людей, запечатленных на фото, ему знакомы. Лисьи глаза девушки с хитрым прищуром и игривыми огоньками в расплавленном золоте радужки, медовые волны длинных волос и смешинки в уголках. Девушка сидела на пирсе и ее ступни скрывались в голубой глади. Она насмешливо улыбалась и улыбка ее была ярче заходящего солнца. Рядом по колено в воде стоял парень с пепельными волосами — он смеялся, запрокинув голову вверх и протягивая к блондинке руки. Он был очень похож на Уена и сколько бы брюнет не тер глаза, не зажмуривался до цветных пятен и не протирал краем одежды рамку от пыли, лицо парня не изменялось, лишь сильнее становилось похожим на новенького. Но больше всего внимание подростка привлек шатен, в чьих волосах играли солнечные зайчики. Он снисходительно, как детям, улыбался, смотря на пару, а в руках у него покоился, видимо уснув, хорек с белой мордочкой, уложив голову на руку шатена. Юнхо, едва касаясь, водил кончиками пальцев по нему, запечатлевая этот образ в своей голове. Зеленые глаза, будто блуждающие огоньки, заглядывали в душу, даже сквозь фотографию, переворачивая там все. Идеальные черты лица и изгиб губ будоражили воображение, и неожиданно для самого себя подросток почувствовал, как горит шея и уши. Свободной рукой парень зарылся в волосы, и брюнет до дрожи в пальцах и шумных сглатываний захотел коснуться шоколадных прядей, зарыться в них пальцами, почувствовать их мягкость. От этого шатена у Юнхо перехватывало дыхание — почему-то он был уверен, что эти зеленые глаза и покровительственная улыбка будут сниться ему всегда, стоит лишь прикрыть веки. Фотография быстро вытаскивается из рамки и скрывается в кармане кардигана; колдун воровато оглядывается вокруг, словно кто-то мог его осудить за это. Резко срывает остальную пленку, освобождая из ее плена стеллажи, забитые книгами, различными свитками и гирляндами сверкающих минералов. На одной из стен висит огромное зеркало, во весь рост, обрамленное толстой позолоченной раме, с узором по всей длине. Брюнет подходит к нему ближе, мягко проводит пальцами по раме, прочерчивая подушечками линии узора. Ощущает вибрацию, исходящую от нее, — точно гулко бьющееся сердце, — скользит по собственному отражению и замирает, звонко стукая ногтем по зеркалу. Говорят, если прикоснуться к зеркалу и когда между кончиком пальца и его отражением будет расстояние, то зеркало совершенно обычное. Только Юнхо это расстояние не видел и в страхе замер, не в силах сдвинуться с места ни на шаг; дышать снова стало тяжело, воздух приходилось пропихивать в себя большими порциями, потому что маленькими не получалось. Подросток не мог отвести глаз от отражения и лишь пялился, дрожа всем телом от ужаса, сковывающего сердце когтистой лапой. Мельтешение в далеке привлекло внимание; брюнет вздрогнул, свистяще выдыхая воздух, и прищурился в попытке рассмотреть загадочный силуэт сквозь свое отражение. Увидев чью-то удаляющуюся спину, Юнхо панически закричал, отшатываясь от зеркала и испуганно оборачиваясь назад, но позади никого не было, в то время как в отражении все еще виднелся смутный силуэт. Колдун отходит назад, не сводя глаз со старинного зеркала, с тревогой бегло посматривая по сторонам, пока не оказывается в кабинете отца. Юнхо так и стоит, боясь даже моргнуть, а картина, скрывающая комнату, становится еще более мерзкой и мрачной.

Черная картина

.

***

Вокруг была могильная тишина, что, казалось, пожирала любые звуки; молодой парень шел по залу музея, запрокинув голову и рассматривая фрески на потолке, что переходили своим сюжетом в огромный зал, в форме правильного пятиугольника. По середине стоял купол из мутного стекла, скрывающий человека внутри.

Стеклянный гроб.

Жаль, что поцелуй любви не пробудит запертого пленника ото сна, да и вообще любовь ему не поможет. Ночной посетитель музея не спешил подходить к гробу, рассматривая бюсты выдающихся личностей города, расставленных вокруг главного экспоната Дезайера. Юркий зверенок с белой мордочкой и черным носом-кнопкой бесстрашно взобрался на ограждение и начал умываться, смотря на себя в мутное стекло. Его хозяин лишь насмешливо улыбался; за ним шлейфом тянулись зеленые огоньки, что оказались светлячками, но в темноте они выглядели жутко, будто призраки. Он наблюдал за своим питомцем, подходя вплотную к стеклянному гробу, чтобы кинуть ехидное: — Как дела, Есан? — чья-то рука с грохотом легла на стекло. Звук эхом разлетелся по музею, заставив старого охранника подпрыгнуть на месте и заспанно оглядываться вокруг. Сквозь мутное стекло показался шатен с зелеными глазами, что по насыщенности превосходили светлячков, мигающих за спиной ночного посетителя. — И тебе привет, Габи, — уныло кивает Есан и переводит взгляд на хорька. — В прошлый раз ты отказался меня навестить, Джем, — со злым прищуром предъявил шатен зверьку. Питомец внимательно посмотрел и, кажется, хмыкнул, как человек, показательно отвернулся. — Ну-ну, Джемик, полно тебе, — парень снял капюшон, дав седым прядям рассыпаться по плечам. — Я к тебе не с простым визитом, друг мой, плененный, — названный другом выгибает бровь, недовольно поджимая губы. — Чего же ты пытаешься добиться, поручая своим пешкам убить последних детей, что могут воссоздать ковен? Злая, пропитанная горьким ядом усмешка застывает на губах Есана и шатен, чуть склонив голову вбок, пристально следя глазами за хорьком, произносит: — Всего лишь замкнуть звезду.