Say My Name

Во многих деревнях жители простодушно принимали местных ведьм за знахарок, повивальных бабок и чародеек. Я считаю, лучше уж положиться на волю Божью, потому что смерть приходит к каждому в свое время. Мать Клэр Майкл. Из письма племяннице, 1824 г.

      О недавнем пожаре напоминали лишь сорванные занавески и пара пятен на фасаде дома, ну и конечно воспоминания парней и их ужас, что навсегда останется в сердцах. Все растения Хонджун привел в порядок и деревья снова дышали силой, а цветы радовали мягким ароматом отцветающих бутонов. Трава желтела в ногу со своим временем, а листья кружили цветастый хоровод. В этом городе была долгая осень и короткая весна; Уен наблюдал за листопадом из окна, пока Сан наметал вытачки на его плаще, который носили все парни из ковена. Он до сих пор не мог понять, что здесь делал и как оказался в такой ситуации. Последний месяц был насыщеннее, чем вся его жизнь до приезда в этот город. Тревожное чувство не отпускало, сворачиваясь в клубок на дне, глубоко внутри. Уен пытался понять, как он, рациональный скептик, дошел до такого — стоит и примеряет эскиз своей мантии. Магической мантии для вступления в ковен колдунов.С ума сойти. Скажи ему кто еще пару недель назад про это, он бы рассмеялся и посоветовал перестать принимать наркоту, но посмотрите-ка. На его насмешливо брошенный вопрос о том, почему нельзя купить мантию в магазине костюмов, Хонджун лишь улыбнулся мягко и потрепал по волосам, шепнув на ухо, что мантия шьется из необычного материала и заговаривается на каждой стадии работы по-разному. Чужие пальцы играли с пепельными прядями, а горячее дыхание щекотало кожу и пускало по ней мурашки. Новенький сидел, как на иголках, изредка невнятно мыча что-то в ответ на рассказ Кима о том, как ткань вымачивается в специальном настое из трав, в какие дни и часы нужно заговаривать тем или иным заклинанием, и старался не дышать, вообще не двигаться. Парня не покидало ощущение, что вот сейчас колдун замолчит и, внимательно посмотрев на него своими лисьими глазами, поцелует. Но не поцеловал. И Уен не то чтобы был расстроен… Но ладно, окей, он расстроен, поэтому весь день обиженно дует губы и даже на примерку мантии не зовет Кима, сославшись на то, что Сонхва и Сана вполне достаточно. Хонджун растерянно смотрел им вслед, а Юнхо лишь похрюкивал от смеха, держась за живот обеими руками. Уж от него слащавость между парнями и сердечки при взгляде друг на друга не ускользнули, насчет чего он не упустил возможности пошутить: — Я слышал, что каждый четвертый человек — гей. Это значит, один из нас, вероятно, гей, — насмешливо смотрит на Хонджуна, который краснеет под взглядом друга и, пытаясь не потерять остатки достоинства, отвечает: — Я надеюсь, это Сан. Он милый, — быстро разворачивается, стараясь не слышать, как громко хохочет друг, а еще не обращать внимание, что шея горит. Не то чтобы школьник хотел оставить это в тайне, но и рассказывать друзьям без согласия Уена не хотел. Ему казалось это неправильным — кажется, если он это сделает, Чон расстроится, а сирень в легких завянет, оставляя после себя лишь дурман аромата. Но Юнхо не оставляет друга одного и быстро догоняет, наваливаясь всем телом на блондина и лениво спрашивая: — То есть, по-твоему, Уен не милый? — и все бы ничего, Хонджун отмахнулся бы от Чона, вот только хитрые глаза брюнета не оставляют шанса, что его оставят в покое; парень знает, что друг дотошный и, если он не узнает информацию у него, то пойдет к Уену, а блондин не слепой, видит как новенького все еще передергивает от вида Юнхо, как если бы он знал, что за теми издевательствами стоит брюнет, но это же не правда? Джун очень хочет, чтобы не было правдой, иначе всему придет конец; колдун не уверен, что переживет яд сирени. Поэтому Ким выдыхает раздраженно, ощущая как краска заливает щеки: — То есть, по моему мнению, Уен — ходячий пиздец для моего сердца, и да, он мне нравится, и мы даже поцеловались, что тебе от меня еще нужно, Юнхо? — злобно смотрит на друга, а тот начинает свистеть от количества интересной информации. — Последнего я не знал, так почему твоя Джульетта тебя сегодня отшила, а, Ромео? Это же не примерка свадебного платья, в конце концов, — блондин даже ругаться на друга не хочет; он бы и сам рад знать, что сделал не так, но увы, залезть в голову новенького, как минимум, неприлично, как максимум — плохо. Плохие мысли крутятся в голове, злобным роем пчел жалят и полосуют сознание; парень кулаки до кровавых полумесяцев сжимает, стараясь удержать панику и ужас внутри и убеждает себя, что все будет хорошо. Устало вздыхает и тоскливо смотрит в ту сторону, куда ушла троица, бросая другу одинокое: — Рот на замке, — брюнет пристально разглядывает друга и почему-то вспоминает ту фотографию, что греет внутренний карман куртки. Медовая принцесса и пепельный принц — только в их истории принцесса тоже принцем оказалась. Та самая Джульетта в данный момент ойкала, когда Сан нечаянно тыкал его иголкой и бурчал о том, как же это больно и что парень делает это специально. Сонхва смотрел на них и посмеивался, пытаясь между приступами смеха вставить слова, но выходило лишь неразборчивое бульканье, поэтому оба подростка решили не обращать на Пака внимание. — До сих пор не верится, что я маг или как там правильно, — рассматривая себя в большое зеркало в гостиной Сана, пробормотал новенький, пристально оглядывая себя с верха до низу. Он старался игнорировать липкий страх и ощущение предательства, что не покидали с того дня в библиотеке, хотя внутренности скручивало от ужаса и хотелось сбросить все и побежать далеко, забиться в своей комнате, проваливаясь в долгий сон, который сотрет из сознания последний месяц. Пак сквозь свой смех услышал фразу парня и, улыбнувшись, решил повторить слова, которые говорил Уену раньше: — Магия есть везде, в каждом действии и явлении, просто нужно внимательно смотреть, — пожимает плечами, Чхве согласно угукает, не отрываясь от своего занятия. Он, высунув язык от старания, пытался не тыкать больше иголкой Чона и при этом ровно наметывать. — Логичный вопрос, тогда почему я не знал про все это и никогда не видел так называемую магию? — оба колдуна замерли и переглянулись, Уена охватила паника от таких действий; сейчас они скажут какую-нибудь штуку, типо ты должен был убить человека, чтобы пробудиться, и другой бред из фильмов про магов. Только вот бред ли? Слова, сказанные Саном про боль, навсегда отпечатались в душе новенького, выцарапываясь виной на сердце и страхом на корке черепа, и так ли бредово звучит его высказывание, если за магию нужно платить болью? — Ты чувствуешь уединение с природой? — новенький нахмурился и повернулся к Паку, тщательно обдумывая его слова. — В плане, могу ли я творить всякие штуки с водой, как в Зачарованных? — красноволосый хрюкнул от этого сравнения и отошел на пару шагов, не решаясь наметывать и дальше. Его небольшое тело содрогалась от приступов смеха, накатывающих на него. Парень сам не знает почему, но он не мог сдержать смех, потому что, будь у них все как в известном ситкоме, его жизнь была бы лучше, намного лучше и ярче — в ней он бы не был чудовищем. Утирая украдкой выступившие слезы, Сан горько улыбается, сжимая руки в кулаки и протыкая ладонь иголкой — резкая боль приводит в чувство и подросток, криво улыбаясь, возвращается к своему занятию. — В плане, уютно ли тебе в лесу, чувствуешь ли ты стрекотание хвороста в костре. Видишь ли ты танец солнечных зайчиков или слышишь шепот волны? Откликается ли природа на твои касания, может, ветер играется с твоими волосами, пока ты гуляешь, а цветы словно специально расцветают тебе навстречу — в этом плане, — с мягкой улыбкой поясняет Сонхва, и новенький начинает задумываться, вспоминая свою жизнь до приезда в этот город. Как самые грубые и нелюдимые животные ластились к нему, как он сам нашел выход из леса, когда потерялся в начальной школе. Ему тогда казалось, что сами деревья его вели к выходу. Как в море он всегда находил самые красивые ракушки, в то время как даже профессионалы в этом деле не находили такие. Вспоминает и ливень, под который попал, но не промок, словно ветер его толкал в убежище.

Неужели все это?

Осознание ярко читалось на его лице и оба колдуна начали смеяться в голос, не скрывая того, какой парень смешной в своей «страшной» догадке. Уен надулся сильнее, вспоминая Хонджуна и поджал губы, при мысли об этом хитром лисе. В начале целует, а потом игнорирует, и плевать, что это Уен его поцеловал первым. На самом деле новенький не особо понимал сам себя; от всех этих американских горок без страховки у него кружилась голова и мысли путались. Почему-то хотелось обидеться на Джуна просто так. Потому что может. Но в то же время хотелось бежать от него сломя голову, вырезать собственное сердце, чтобы потихоньку, пинцетом достать каждую жилку, что пропиталась дурманом сирени в душе. — Да, это все, что ты сейчас, вероятно, вспомнил, является проявлением твоей сущности. Ведьмы — хранители баланса, но ты не можешь использовать силы, если в тебе самом баланс нарушен, — лекторский тон Пака отвлек новенького от воспоминаний о невесомом поцелуе и своих странных ощущениях; парень слегка покраснел, но быстро взял себя в руки, только покрасневшие ушки не остались незамеченными. Сан, в этот момент, как раз наметывал линию ворота и четко мог их видеть. Хитрая улыбка расползлась по милому лицу и Чхве подмигнул Уену в отражении зеркала, от чего новенький недоуменно вскинул брови, после томительной секунды понимая что к чему. Сан посмотрел на Сонхва в зеркале и кивнул на него, молчаливо показывая Уену на блондина. Новенький вновь завис, судорожно пытаясь понять, что именно хочет от него парень, а потом, сообразив, скорчил такую оскорбленную гримасу, что Чхве не выдержал и засмеялся в голос. — Я сказал что-то смешное? — недоуменно посмотрев на них, спросил Пак; красноволосый лишь помотал головой и мягко улыбнулся другу, получив такую же теплую улыбку в ответ. Новенький еще до этого замечал сильную близость парней: то, как Сонхва мягко накидывают свою мантию на Сана в школе, как сам Чхве, недовольно бурча, завязывает блондину шарф, стоит им выйти на промозглую улицу. Они заботятся друг о друге, отчаянно хватаясь за руки и пытаясь отыскать намек на грусть в глазах друг друга. Уен зацепил в зеркале взгляд парня и выразительно поиграл бровями, теперь уже сам кивая в сторону Сонхва — колдун сразу понял, корча такую гримасу отвращения, что новенький залился громким хохотом, утирая слезы с глаз. — Так, мне надоело, что вы там обсуждаете без меня? — оба парня переглянулись и загадочно улыбнулись, в ответ одновременно протянув: — Это между нами, девочками. — Крутые такие девочки, с хозяйством между ног, я бы на таких в юбках и чулках посмотрел, — подростки оборачиваются на Пака, а он равнодушно пожимает плечами, как будто говорит: ну и что такого, у всех свои причуды. Сан внимательно смеряет друга взглядом и тот тут же тушуется под ним, бурчит что-то себе под нос, но больше наглым и уверенным в себе не выглядит, а Чхве возвращается к шитью. — И этот самый баланс был во мне нарушен, так что ли? — прокашлявшись, переводит Уен тему, уводя ее от таких смущающих высказываний, и несильно мотает головой, отбрасывая чудовищную мысль — а понравилось бы такое Хонджуну. Шея и уши снова горят, но парень делает вид, что все нормально, невозмутимо слушая объяснение Сонхва и не обращая внимание на многозначительный взгляд Сана. — С тобой все немного сложнее. Есть несколько случаев, когда баланс нарушен. Это может быть с рождения, что вызвано генетической мутацией; да, магия тоже подчиняется генетике, не закатывай глаза, — новенький оборачивается и иронично выгибает бровь, — Таких детей называют пустыми; у каждого из нас с рождения есть определенный запас магии, который с возрастом мы можем использовать больше и больше. Но у таких детей его нет, они пусты изначально, но могут брать силу из предметов и существ, ею наполненных. — Короче, магические пиявки. — Грубо говоря, да, но пустые очень полезны. Они отличные лекари, такие ведьмы могут избавиться от любого страшного проклятия, просто поглотив его силу, — новенький мычит что-то вроде «верю-верю» и снова ойкает, когда Чхве его укалывает; колдун извиняется с улыбкой на лице и блондин тяжело вздыхает, прощая этому милашке все. Стоило им сблизиться после того пожара, как красноволосый перестал пугать, вызывая лишь умиление и желание защищать. — Второй случай, когда силы специально блокируют, но это очень сложный ритуал и для него нужно согласие всего шабаша, — Сонхва игнорирует страшный взгляд новенького на слове «шабаш», так и говорящий — а вы разве не единственные такие. Посмеивается тихо и продолжает: — Третий случай или же твой, это когда ребенок с детства отрицает свою сущность, игнорирует знаки природы и не верит в то, что магия существует. Иногда даже ненавидит. В таком случае магия будто запирается на замок, засыпает, уходит — называй как хочешь. Ребенок может всю жизнь прожить, не зная, что был магическим существом. Похоже, не правда ли? — Уен закатывает глаза, раздраженно кивая и жестом показывая парню продолжать. Ему не хотелось рассказывать, что ненависть к магии ему привили. Рассказывать об отце и еженедельных походах в церковь, о громких скандалах, когда подросток отказался посещать воскресные мессы, и о том страшном дне, когда после очередной ссоры его папа не вернулся. На душе стало тяжело, а дышать трудно, парень закрыл глаза, пытаясь избавиться от чувства отрицания, что прошивало болезненными разрядами тело, и старался дышать. — Что ты мне рукой махаешь, теперь твоя очередь говорить. Как я могу знать, почему ты вдруг начал пользоваться магией? — Чон оборачивается и делает страшные глаза, а Сонхва смеется, — Ты, когда злишься, такой милый, — делает внезапный комплимент, новенький давится воздухом, ошарашенно рассматривая парня через отражение в зеркале; даже Сан на секунду застыл с иголкой в руках, переваривая сказанное Паком, впрочем быстро справившись с собой, точно это в порядке вещей, хотя возможно это и так. — Что ж, тогда я собираюсь стать чертовски очаровательным, потому что если ты не продолжишь, я точно тебя побью и никакая магия мне для этого не понадобится, — пыхтя, выпаливает Уен, стараясь за злобой скрыть свое смущение от этих слов. — Ну, я могу сделать лишь предположения, одни предки знают, как дело обстоит на самом деле. До приезда сюда, такого с тобой не случалось, верно? Но уединение с природой ты чувствовал, так? — кивок, — И сейчас вокруг тебя сплошная магия, и ты начинаешь допускать мысли, что она существует — возможно это стало тем самым ключом, что освободил твои силы, которые в момент опасности вышли наружу, — Уен с сомнением смотрит на колдуна, пользуясь тем, что Сан вышел из комнаты. Почему-то, когда он оставался один на один с кем-то из четверки, ему становилось легче им противостоять и доказывать, что все их слова полный бред. Это было глупо и бесполезно, учитывая, что Уен сам недавно колдовал и довольно успешно, но так необходимо — это связывало его тоненькой ниточкой, что дрожала и натягивалась от каждого действия и слова, с той обычной жизнью. — Как-то это за уши притянуто, тебе не кажется? — блондин пожимает плечами и разводит руки — другого объяснения у них нет и не будет, стоит смириться с этим. В комнату возвращается Чхве, держа в руках шляпу, которую носят все парни; мягко улыбаясь, он подходит к Уену. Новенький смотрит на головной убор, как на терновый венец: кажется, стоит его надеть — и назад пути нет, и никогда не будет. Все мосты, связывающие с нормальной жизнью, сгорели в пламени и развеялись пеплом, оставив после себя лишь горечь на языке и страх в сердце. Неизвестность пугала — хотелось оттолкнуть руку Сана, выбросить шляпу и сбежать из этого города, чтобы больше никогда не видеть магии и даже не допускать о ней мысли. Но подросток ничего не делал, соляным столбом застыл на месте, закусывая щеку изнутри и пытаясь сдержать крик ужаса, что раздирал горло. Он спокойно позволил одеть на себя шляпу и подвести к зеркалу, чтобы в следующий миг отшатнуться и с тревогой начать разглядывать пепельного блондина во всем черном, смотрящего на него из зеркала.

Ни одна одежда в мире не сидела так идеально на нем, как этот костюм.

***

На уроке истории учитель решает преподнести классу прекрасную новость, но школьники встречают ее разочарованным гулом — после уроков они идут на экскурсию в местный музей, посвященный истории города. Сонхва и Юнхо мученически закатывают глаза и складывают руки, умоляя Хонджуна дать им сбежать, но парень мотает головой и, смеясь, строго отчитывает их за то, что они не чтут историю города. Уен смеется над этой сценой, громко заливаясь и утирая выступившие слезы — колдун рядом зависает на этом чистом смехе и счастливом лице, а парни пытаются по-тихому свалить, пользуясь случаем. Юнхо был уже почти у цели: до заветной двери оставались жалкие сантиметры, но чья-то рука грубо схватила его за капюшон худи и не давала двинуться вперед. Брюнет с великой мукой на лице обернулся, чтобы увидеть сладко улыбающегося Сана, который смотрит мягко, но так, что у Пака, ждущего в коридоре напарника по преступлению, мурашки пробежали по спине и стало резко холодно, а еще ему дико захотелось залезть под кровать и начать молиться всем известным богам и даже макаронному монстру — так, на всякий случай: — Ну и куда вы собрались, парни? — брюнет скривился и жалобно посмотрел на парочку, что мило ворковала, оставив парней на растерзание внуку директора школы. Отчаянье ярко читалось на его лице, и парень обернулся на друга, одними глазами ему говоря, чтобы Сонхва его бросил. Блондин головой мотает, покорно опускает голову и подходит к Сану, чтобы принять и свое наказание. — Не стройте из этого чертову трагедию, герои недоделанные, — оба школьника твердо смотрели на Сана, точно показывая, что они готовы идти на казнь. Новенький внимательно следил за этой сценой, периодически покрываясь румянцем от горячего дыхание сзади, что пускало дрожь по коже, заставляя вспоминать тот единственный поцелуй. — Почему они себя так ведут? Неужели музей плох? — он обернулся и резко замер, шумно втянув в себя воздух и ошарашенно распахнув глаза. Из головы резко вылетели все мысли и слова; голоса парней будто смолкли, затерялись в шуме крови, стучащего в ушах; дыхание сбилось. Уен лишь мог завороженно смотреть на парня перед собой, осознавая, что он никогда не рассматривал лицо Хонджуна так близко, что мог видеть выгоревшие кончики ресниц и складки в уголке глаз; золотые всполохи в глазах с капельками темного шоколада, что водили хоровод. При взгляде на идеальный изгиб Уен весь краснеет, а во рту пересыхает — потому что он знает, какие сладкие эти губы и как приятно их целовать. Подросток смущенно кашляет и делает шаг назад; внутри все обмирает и дрожит — ему кажется, что он тонет. Барахтается в вязкой приторности смущения и не может дышать; в легких расцветает сирень, и парень захлебывается ее сладким ароматом — он голову кружит и точно завлекает, обещает, что все будет хорошо, и Уен должен поддаться. Странное чувство, что варилось в нем с того дня, наконец закипало, пуская розоватый пар вокруг, и, кажется, форму приобретало. Новенький не хочет в страшную догадку верить, головой едва заметно мотает, но сладкое, трепетное чувство, что внутри разливалось, было ничем иным как влюбленностью. Осознание этого лишь больше смущало, заставляя взгляд к полу приковать и внимательно рассматривать носки своих кед, будто нет ничего важнее на свете, и стараясь не замечать прожигающий взгляд сверху. Хонджун улыбается довольно, разглядывая покрасневшие уши и горящие румянцем щеки, чувствуя, как внутри растекается тепло патокой и оседает на языке сладостью. Нестерпимо хочется обнимать, целовать, радовать, лишь бы увидеть яркую улыбку, переливающиеся серебром короткие водопады волос, ярко сияющие на солнечном свете, ртутные глаза, что всегда смотрят уверенно, но сейчас бегают неловко по классу. От такого новенького сейчас жмется сердце и киты запевают баллады. Это странно, но, когда колдун видит парня издалека, ему дышится легче и ничего не давит на плечи. Это каждый раз странно, но от задорной улыбки крылья за спиной вырастают, в небо взлететь хочется. Это странно. Только с приездом Уена в город парню словно живется легче и ярче, но может ли он позволить себе любить? Неприятная горечь оседает на языке и подросток отводит глаза, едва справляясь с комом в горле, что подпирает кадык. Не вздохнуть — не выдохнуть. И так всю жизнь, каждый день и каждый год. Он в клетке. Джун закатывает глаза, когда видит, как брюнет пытается изобразить французский поцелуй; потому что желчь внутри шипит и жжется, сердце до дыр прожигает. Ким не знает, может ли он любить и достоен ли он этой любви, ведь он всего лишь игрушка в руках взрослых. Так может ли кукла испытывать чувства, яркие и искренние, сжигающие дотла? Он хотел бы начать все сначала, начиная жизнь с чистого листа и ставя себе целью найти Уена. Вырвать с треском страницу своей жизни и запустить в небо, как самолетик, становясь полностью свободным лишь для одного человека. Да только увы, все вот так сложилось. Оба подростка вздрагивают от громкого шипения парней, которых Сан взял за шкирку и тащил на выход. Ким смотрит на новенького, что неотрывно смотрел на свои кеды, он прокашливается в кулак, привлекая к себе внимание: — Просто мы каждый год туда ходим, — подросток отскакивает, аромат сирени совсем затуманил ему голову; ему кажется, что у него бутоны по всему телу распускаются, сдают его полностью, но сколько бы он себя не осматривал — ничего не нашел. Джун обеспокоенно смотрит, не понимая ничего, а в голове всплывает день примерки мантии и холодное отношение Уена к нему. Он отступает на пару шагов, сохраняя между ними дистанцию и выдает хриплое: — Поэтому они не хотят идти, мы там каждый клочок уже знаем. — Тогда нам стоит поторопиться, — быстро выпаливает Уен и разворачивается к двери; ему неловко — осознание бьет по затылку резко и четко, без шансов валя его на пол и заставляя дышать пылью. Уен смотрит в пол, но видит себя там распластанным, сраженным собственными чувствами. Сердце бешено стучит, кажется, его слышно всем вокруг и парень хочет быстрее вдохнуть воздуха, чтобы не давиться сладким ароматом сирени. Чон пытается напомнить себе, что именно после встречи с этим парнем в его жизни творится бедлам и дурдом. Именно он толкнул его в пропасть и плевать, что он же и поймал; он должен отказаться от этих чувств. Магия — отвратительная и он должен убить ее в себе. Чувство неправильности преследует его и, кажется, сейчас он понимает недавние слова Сонхва — отрицание. Да, Уен отрицает магию и ненавидит ее, разве принесла она счастья ему в жизни? Нисколько. Он мысленно прокручивает в голове отрицательные события, что случились с ним после переезда, пропускает все чувства через себя, заново переживая весь ужас, страх, кошмар и тревогу, которые оседали свинцовым одеялом на плечах с каждым днем. Его мир перевернулся, встал с ног на голову, и сейчас он стоит на потолке, его истины осыпались пеплом и извратились, свернувшись в уродливые фигуры. У него внутри атомная зима и выжженные поля, на которых пробиваются кровавые бутоны, вскормленные его агонией и болью. Он снова летит вниз с обрыва, погружаясь в липкую мглу, что забирается под кожу и застывает стеклом в венах, разрывая парня на части. Он снова нелепо машет руками и с глупой надеждой смотрит вверх, в попытке увидеть золотые глаза. У него снова сердце трепещет внутри, как бабочка крыльями, только в этот раз от ужаса, что его не спасут, а видение до этого было лишь миражом, навеянным больным сознанием. — Нам нужно с тобой поговорить, — чужое осторожное прикосновение обжигает, но новенький не отдергивает руку, потому что вся картина едва выстроенного мировоззрения трескается и разбивается со звоном, разлетаясь на сотни осколков. Перед глазами мелькают положительные воспоминания, от которых сердце щемит и улыбка сама лезет на лицо, а смех вырывается из груди, не в силах удержаться там. Чернильная мгла рассеивается, его самого подхватывают теплые ладони, сжимая в своих объятьях. Вперемешку с багряными бутонами, белоснежные цветы распускаются, сладко дурманя разум, а вокруг маленькие журавли летают, мягко кружа над головой. От обжигающего прикосновения, что пускает разряды по всему телу, зима сменяется весной, окрашивая могильный цвет неба в лазурный, что пахнет океаном, проходясь по коже свежестью. Парень заглядывает в глаза Джуна и они все такие же кристально чистые, как не рассматривай пристально, чем не проверяй — ни капли лжи. Лишь искренняя забота и обеспокоенность плещется в них. И снова эта уверенность капля за каплей стекает в котел, что кипит и обретает форму, отпечатываясь на сердце Уена и укладываясь мягким пледом на плечи. Страшные сомнения теряются где-то в глубине мыслей, зарастая ледяной коркой, уходят под натиском вины, притаившейся в уголках губ, и тревоги, звучащей в голосе. Это снова жжется иррациональностью, полосует сознание неправильностью, а сердце делает опасные кульбиты; он видит, как его старые устои игриво подмигивают с пола-потолка, в голове звучит обещание, и, сильно сжав чужую руку, Уен тянет парня на себя, снова касаясь закусанных в беспокойстве губ своими, заново вспоминания их сладость, резко лишаясь всего воздуха и пьянея буквально за секунды. Все звуки теряются, краски тускнеют и весь мир сосредотачивается лишь на этом касании, что из невинного становится развязным. В ушах лишь оглушающе громыхает кровь, а сердце бешено стучит, готовясь разорваться на ошметки. Хонджун ошарашенно смотрит на парня во все глаза, утопая в ртутных омутах, и лишь отвечает на набирающий обороты поцелуй. У него внутри сирень буйно цветет, отравляя кровь сладким ядом, заставляя прижиматься сильнее, чтобы каждой клеточкой убеждать себя — это реальность. Чужие прикосновения желанным клеймом на коже, ладони на пояснице долгожданной благодатью, а жадный поцелуй, выбивающий весь кислород из груди, — оазисом в пустыне. Обоих потряхивает, а прикосновения становятся все интимнее, они в кожу втираются, чтобы потом в одиночестве пылать и гореть, как под синим пламенем. Голова кружится от переизбытка чувств, что прошивают разрядами тока все тело. Колдун трепетно обнимал Уена, готовый в любую секунду разорвать объятья; он касался его так мягко и так преданно смотрел в глаза, что Чон верил — не важно чему, просто верил. Это казалось таким же естественным, как задыхаться сейчас, не в силах оторваться друг от друга. Это казалось таким же обыденным, как зарываться в медовые пряди пальцами, млея от их мягкости. Это казалось таким же родным, как цветущая сирень в душе и хороводы чертят в золотых глазах. Им обоим хочется больше, сильнее и ближе, чтобы до сорванного горла и стонов-хрипов, чтобы до расцветающих синяков на коже, чтобы навсегда и навечно. Напряжение вокруг искрит и электризуется, жар опаляет кожу, скручиваясь тугой спиралью внутри. Для Хонджуна имел лишь значение только пепельный блондин в его руках, весь мир отошел на второй план, размазываясь по коже, потому что рядом с Уеном начинался новый мир. Старый мир заканчивался на задорном смехе, что отдавался набатом в ушах. На полных слез и застарелой боли стальных глаз. На ехидных словах и наглой улыбке. В том мире оставались обязательства и проблемы, плохие воспоминания и угнетение, в нем оставалось все плохое и ненужное. Новый мир начинался с покрасневших щек и прерывистого дыхания. С нежного прикосновения губ, что обжигало хуже огня. С искренней веры в него и мягких ладоней в его руках. В этом мире Ким был свободным человеком, у которого было собственное сокровище, что патокой разливалось внутри и искрило счастьем в сердце. Этот мир включал в себя лишь радость, любовь и поддержку. Этот мир был только для них двоих, он начинался на них и заканчивался ими же, поэтому вмешательство других разбивало его на осколки, оставляя лишь сладкое послевкусие на губах и рваное дыхание. Хонджун шумно хватал ртом воздух и мягко отстранил от себя парня, чтобы привести его одежду в порядок. Нежно поправлял волосы, крадя легкий поцелуй в уголок губ, мысленно обещая себе, что защитит Уена от всего на свете. Чон счастливо улыбался, заново лохматя волосы, чтобы колдун снова нежно гладил его по голове и мысленно обещал себе, что сохранит этого парня от всех бед. Если они не рядом, все остальное — пустая иллюзия, и даже после смерти они сделают все, чтобы спасти друг друга.

***

Музей был красивым и величественным, а еще отделанным мрамором, как и большинство зданий в этом городе. Стоило перейти его порог, как запах истории забивался в легкие, пытаясь передать тебе через кровь все события, что произошли в длинной, тянущейся множество столетий истории, города исполнения желаний. В длинном коридоре было множество картин, вывешенных в ряд на стенах; люди с них улыбались и подмигивали, внимательно следили неживыми глазами за группой школьников. Высокие потолки захватывали дух, а сквозь стеклянные вставки было видно птиц, высоко парящих в небесной высоте. Уен внимательно рассматривал каждую частичку этого архитектурного сооружения, ощущая странную вибрацию от стен, точно биение сердца. Колонны были исчерпаны причудливым узором, что складывался в заковыристые слова; блондин едва ощутимо касался их, шелестящим шепотом читая. Колдуны смотрели на друга и улыбались, замечая, как Уен растворяется в силе, что дышит в музее. А парень распрямлял плечи и глубоко вдыхал воздух, через себя пропуская события и историю этого города, выдыхая лишь уединение с ним. У Кима сердце пропускало ход — каждый раз, когда он ловил танец лучиков света в пепельных волосах и на точенном лице. Пара отошла от остальных и сын основателей города подводил новенького к бюстам и картинам, рассказывая историю своего родного города — места, где он родился, вырос, встретил Уена и где наверно умрет, положив ради его защиты все. Чон не особо вслушивался в эмоциональную речь колдуна; он просто наслаждался моментом, ловя нахмуренные брови и поджатые губы, восторженные взмахи ресниц и невесомые прикосновения к своей руке. Уену было неловко остановить парня и сказать, что он знает биографию мужчины, изображенного на холсте, или женщины, чей гипсовый бюст сейчас рассматривал школьник. Да и не хотелось; ему хотелось оказаться одним, чтобы можно было обнимать за плечи и ехидно комментировать слова Хонджуна, безбоязненно заглядывать в чужие глаза, что сияют расплавленным золотом, и откровенно пялиться на сладкие губы, что расстягиваются в счастливой улыбке. Сонхва стоял вдалеке ото всех, не желая подходить ближе к группе школьников или присоединяться к друзьям. Для него был чужд этот мир, где человек оставлял след в эпохе, потому что сам Пак — призрак. Он родился им и останется им навсегда, не в силах проявить себя и раскрыть свою сущность — сбросить невидимые оковы, что скрывают его от взора жизни. С горькой усмешкой парень оглядывает друзей, которые во всю веселятся на экскурсии, пусть они и знают тут каждый уголок. С ним всегда так: он постоянно на обочине жизни, не нужный абсолютно никому, и даже искренняя забота и братская любовь к Сану — это лишь эгоистичное желание, чтобы его видели, чтобы его любили и о нем заботились.

Доказательство того, что он не призрак.

Взгляд бегает от одного школьника к другому, не останавливаясь ни на одном — лишь скользит по ним бесцветно и бездумно, погружаясь в едкую и липкую пучину воспоминания, где его бросали и выкидывали. Возвращались и обнимали, снова отталкивали и кричали, что он никому не нужный уродец и лучше бы он умер. Обнимали и шептали слова нежности, чтоб опять безжалостно выкинуть из своей жизни, стирая историю о собственном ребенке до мельчайшей детали. Развод — это всегда тяжело, не только для разводившихся, но и для их детей, если такие имеются. Взрослые пытаются построить жизнь заново, приняв во внимание свои ошибки и избавляясь от всех напоминаний о неприятном и приносящем грусть времени. Но что делать, если такое воспоминание — твой ребенок? Родители Сонхва не знали, но вроде как искренне пытались понять, перекидывая его, как мячик, между собой. Мать радостно встречала его после школы в будни, чтобы в выходные выгонять с криками и визгами из дома. Отец гордо приносил ему дорогие игрушки и одежду, чтобы после слезно и пьяно просить прощения, что не может купить ему еду, а также заплатить за электричество. Мама пребывала в сладком дурмане похоти, папа — в выжигающей все депрессии. Они ругались на него, каждый находя что-то от друг друга во внешности ребенка, и выпинывали его из своей жизни с извечными криками: — У него/нее тебе будет лучше! Так и прошло детство, отрочество и, наконец, наступила юность блондина, чтобы в один солнечный, летний теплый и яркий день он вернулся со школы и увидел качающуюся на петле мать. Чтобы в дождливый и смурной вечер узнать, что у нее был ВИЧ, но она все равно продолжала искать утешения в липких объятьях незнакомцев. Чтобы в промозглое и мрачное утро узнать, что его мама изначально от него отказалась еще много лет назад, отдав свое право на опеку отцу. Пак Сонхва — призрак. Никому не нужный ребенок, от которого совесть не позволяет избавиться, но и видеть его нет сил. Он всегда на обочине жизни, смотрит грустными глазами, как сейчас, на веселящихся школьников; смотрит, как жизнь проходит мимо него, как люди запечатляются в истории, оставляют свой след в быстрой череде смены поколений, а он все так же пуст и безлик. Учитель резко хлопает в ладони, привлекая внимание каждого, заставляя подойти к нему, чтобы он рассказал им удивительную историю. Большинство школьников грустно простонали в ответ, недоумевая, как что-то рассказываемое из года в год может быть удивительным, но послушно подошли. С историком лучше не иметь проблем — не все такие наглые, как Юнхо, и далеко не у каждого родители основатели города, как у Хонджуна, поэтому последний подошел позже всех; он бы вообще не стал бы слушать эту историю, так как знал истинную, сокрытую за столько лет, но Уену было интересно и, лишь кисло улыбнувшись скалящемуся Юнхо, колдун подошел к стеклянному гробу с неизвестным внутри. — Этот гроб — главная достопримечательность нашего славного города и его главная тайна. Именно благодаря ему к нам приезжает столько туристов, не смотря на то, что наш городок до сих пор не отмечен на карте, — в голосе преподавателя нотки гордости и пафоса сменились на ядовитую ненависть, как будто этот факт наносил ему огромное оскорбление. Весь зал зашумел, рядом слышались шепотки и ехидные смешки — они гулом прокатились по музею, отталкиваясь от высоких стен пятиугольного зала. — Тихо, — разгневанно гаркнул историк, а Уен пытался подавить улыбку, что вырывалась из груди тихим смешком. Лицо злого историка было настолько уморительным, что теперь он понимал, почему, несмотря на скуку, все идут в музей без разговоров, — Так вот, перед вами стеклянный гроб, который невозможно разбить, расплавить или еще как-либо вскрыть. Над этим саркофагом бились все ученые мира и продолжают биться до сих пор, но, как видите, никто его до сих пор не открыл и навряд ли откроет, — продолжал гордо заливаться соловьем учитель, а Уен шепотом спросил, заставляя Кима покрыться мурашками и жадно облизать пересохшие губы: — Дело в магии, так? — колдун кивнул, смотря прямо в глаза и поражаясь тому, как новенький догадлив, а еще — как же он красив; дурман сирени забивается в легкие так некстати, поэтому Ким отводит взгляд, стараясь глубоко дышать. — По легенде мужчина за стеклом — великий иллюзионист, забытый всем миром, гений фокусов и обмана, — лицо историка раскраснелось и он с жаром в глазах рассказывал детям легенду основания города, но Уен не слышал его; в ушах набатом стучал стук сердца, медленный и размеренный, словно издалека. Он звучал громко — оглушающе громко и отдавался эхом от высоких потолков и каменных стен. Парень поморщился, закрывая глаза и уши, выходя из толпы школьников, потому что было слишком громко; с каждым шагом стук затихал и, когда парень оказался у стены зала, ритм чужого сердца смолк. Блондин привалился к стене, жадно хватая воздух ртом и пытаясь отдышаться; в голове все еще отдавался этот стук, проходясь по оголенным нервам и стекая по спине липким потом, но было уже легче, хотя Чон и не решился сделать попытку вернуться обратно к школьникам. Лишь когда группа подростков разошлась, парень решил посмотреть на загадочную усыпальницу одного из основателей города, нетвердо шагая вперед, готовый в любую секунду повернуть назад. Всего пара шагов разделяет его и ограждение, но даже так Уен чувствует странное тепло, исходящее от экспоната, а медленный стук сердца сменился на размеренное и глубокое дыхание, точно человек в гробу… спит? Это мысль обожгла сознание и заставила отшатнуться, резко опустив руку, которую парень неосознанно тянул к саркофагу, будто в попытке стереть мутность с стекла, как стираешь испарину с зеркала. За новеньким пристально наблюдал брюнет, опирающийся на стену, чувствуя поток магии, бурлящий в мраморе. Юнхо касался рукой шероховатости камня, неотрывно следя за действиями Уена. Стоило блондину протянуть руку к стеклу, как жгучая боль обожгла по виску, а перед глазами встала чернильная пелена; та словно пульсировала и давила, ложилась на плечи свинцовым одеялом и заставляла прогибаться к земле. Мука пробиралась под кожу, боль полосовала сознание, перемалывая парня изнутри и жестоко выплевывая обратно, всего перекошенного. В голове жуткая каша из мыслей, слов, действий и образов; нестерпимо тошнит и мутит. Пелена выцветает, будто из смоляной становится янтарной, и ослепляет ярким светом — от него глаза жжет и в голове гудит, но перед взором встает четкая картина: Он точно так же стоит позади Уена, вокруг лес и вековой седой ствол дерева в парке, над головой - птицы оглушающе громко скворчат, словно прямо над ухом пролетают, и леденящая душу тень оставляет след на цветном ковре из листьев, приближаясь все ближе и ближе. Она уже вплотную стоит и чернильные бесформенные руки обхватывают шею блондина, с силой сжимаясь, вырывая из груди парня панический крик. Воздух резко кончается, а на шею давят с чудовищной силой, пережимая сосуды и лишая сил бороться. Перед глазами кружится, картина плывет и мерцает, в ушах стучит набатом бешеный стук собственного сердца. По спине могильный ветер скользит, изморозью по коже ложится, а перед глазами пропасть встает и манит своей темнотой. Истошный вопль в горле застывает, кадык подпирая, а на языке железный вкус скачет, стекая по губам. Боль кажется бесконечной и выворачивающей легкие без остатка; весь мир леденеет, коркой покрывается, а тревожные крики друзей издалека слышатся, эхом доходят до парня. Он варится в смеси страха, ужаса, сомнений и паники, выдыхая облачки пронизывающей насквозь муки, выкипая из котла ошметками души в этой пытке, оседая легким огорчением на дне. Подросток весь зацикливается на своей боли, пропуская ее через себя по несколько раз, и не в силах отогнать наваждение. Брюнет трясет головой, жует губу, моргает часто, но фантомные щупальца боли не отпускают, втираясь в кожу отчаяньем и мукой. Он чувствует прикосновение знакомых рук, что обжигают холодом; слышит голоса, что крутятся в голове разгневанным роем пчел; он ощущает чужой поток магии и собственное рваное дыхание, и отключается, с разбегу прыгая в пропасть и, наконец, находя столь желанный покой. Покрытый испариной и весь дрожащий Юнхо обмякает в руках Хонджуна, что пытается медленно и аккуратно впитывая силу, рвано и отчаянно шепча со свистом, лечить парня. Уен стоит сзади и тревожно смотрит на пугающего его парня, что весь горит и трясется от судорог, скручивающих его движения. Давящий взгляд упирает в спину, заставляя покрыться кожу липким потом и выворачивающим внутренности страхом. Блондин с испуганными глазами поворачивается и закусывает до крови губу, давясь противным железным вкусом, что заполняет рот.

Сквозь мутное стекло гроба на него изучающе смотрят серые глаза.