Say My Name

Каждый из пяти Домов ведьм имеет название и свое ремесло. У простого смертного нет никакой надежды выстоять против них, лучше уж сразу отдать себя в руки Божьи, чем вступать в схватку с семью кланами. Томас Мак. «Пять великих кланов», 1845 г.

      Шелест страниц смешивался с акустической музыкой, переплетаясь на битах; этот звук ласкал уши и кожу пальцев. Запах книги забивался в легкие, а руки невесомо скользили по исписанным курсивным почерком строчкам. В голове снова ничего не откладывалось, и брюнет бездумно водил пальцами по страницам, перечитывая слова по несколько раз, от усилий прикрывая глаза, давая им отдохнуть. Мысли не давали покоя, полосуя сознание и с силой разбиваясь о черепную коробку, жгучими искрами опадая вниз. Видения беспокоили колдуна и каждая мысль, даже мимолетная, была посвящена им. Парень долго думал о них, пытался анализировать мелочи, действия и события, ища тайные знаки во всем, но Юнхо никогда не развивал эту способность, не способный контролировать ее. Подросток откидывается на стену, все еще бездумно водя подушечками пальцев по строчкам, устало выдыхая и смотря лишь в одну точку. Несмотря на шум вокруг, на громкие разговоры и визг школьников за окном, на задорный смех Сана и Уена, брюнет ощущал пустоту и странную тревогу. От этих чувств все вокруг теряло яркость и значимость, погружая в липкую тишину, от которой мурашки бежали по коже и изморозь проходилась по рукам. Мысли роем вертелись, наводили шум и били по вискам, хотелось спать или умереть, потому что тупая боль сверлила затылок. Слова в голове скручивались, вертелись с бешеной скоростью и выворачивались наизнанку — не желая приобретать читабельную форму. Парень помотал головой и перевел глаза на новенького, что пытался растолочь листья в тулке, но каждый раз делал это неправильно и, жалобно простонав, начинал сначала. Юнхо подпер голову рукой, внимательно наблюдая за блондином, а мысли в голове наконец приобретали форму, становились четче и ярче. Они словно несмело выглядывали из-за угла, с каждой секундой становясь увереннее, наконец представ во всей своей красоте перед сознанием брюнета. — Нам нужно пройти ритуал, — звучит одиноко и надтреснуто, разрывая уютную тишину и разрушая приятную атмосферу от переплетения шелеста страниц и акустической музыки. — Нет, еще слишком рано, — отрезает Хонджун, с тревогой в глазах смотря на Уена, что абсолютно не понимал, почему все резко замерли и напряглись. Он не знал может ли дернуть Сана за руку, чтобы он проверил правильно ли парень растолок листья растения или снова начинать сначала. От мысли, что ему придется все переделывать, он жалобно скулил, словно побитый щенок, и ощущал ноющую боль в запястьях. — У нас нет времени! — брюнет встает с кресла-мешка, которых в тайном уголке было несколько штук, и гневно смотрит на блондина, — Нету, его нету, оно закончилось, разве ты не понимаешь? Вспомни, что случилось с Агнес! — при упоминании этого имени Ким опустил глаза и сжал до крови кулаки. Сонхва поморщился и закатил глаза, открыто показывая свое отношение к данной особе и тому, что с ней случилось. Чхве отошел на пару шагов, глубоко и рвано дыша, пропихивая в себя кислород, не в силах думать о девушке. — То, что с ней случилось, не наша вина, — выплевывает каждое слово Пак и смеряет друга серьезным взглядом, — Ты и сам это знаешь, так почему поднял эту тему? — блондин наклоняет голову вбок, рассматривая комнату под другим углом, словно пытается так увидеть смысл в этих словах. — Я не пытаюсь взвалить на нас вину, а лишь обратить ваше внимание, что странности начались с ее смерти и с нашей с тобой встречи, — колдун неотрывно смотрит в глаза Уена, заставляя того дрожащими руками положить пестик в ступку; хотелось спрятаться от этого взгляда, но блондин упрямо посмотрел в ответ. Где-то на периферии сознания проскользнул образ умирающей девушки на пляже в первый день, а брошенное имя вертелось на языке. Значит, ее звали Ангес. Новенький смаковал это имя, перекатывая его в голове и пытаясь понять, какие чувства в нем оно вызывает. Сан, прокашлившись, обращает на себя внимание всех, спрашивая беспристрастно: — И что ты предлагаешь, Юнхо? — он отходит к окну и внимательно смотрит на игру лучей в стекле витража, — Твои видения. Меня они тоже беспокоят, ты поэтому просишь поторопиться? — брюнет кивает отчаянно, слыша хруст собственных позвонков и с затаенным страхом в глубине темных глаз смотрит на Кима. — Все равно, для нас слишком рано, — Хонджун не успевает закончить, как Юнхо, горько усмехаясь, прерывает его: — Для нас? Может, для Уена? Когда наша защита встала для тебя на второе место? Ты думаешь, я хочу до конца своих дней быть связан с ним? Мне так же страшно! Даже возможно больше, чем ему, но жить мне хочется больше, чем устраивать дрязги по этому поводу, — истеричные нотки мелькают в бархатном голосе, Юнхо останавливается и чуть мотает головой, словно одергивает себя, — Мы беззащитны. А так у нас будет шанс защитить себя, кто знает, может, охотники уже в этом городе? Сомневаюсь, что смерть Агнес прошла мимо них, — последняя фраза звучит слишком громко, хотя и произнесена шепотом. Напряжение в комнате резко возрастает — его буквально можно потрогать руками, возможно, даже обернуться, как в плед, сходя с ума от ужасающих картин, мелькающих в сознании. Каждый молчит о чем-то своем, но страх склизкими щупальцами проходится по груди каждого, поселяя зерно ужаса в сердце и заставляя думать об этом снова и снова. — И все же слишком рано, да и время не совсем подходящее для ритуала, — одними глаза Ким показывает на солнечную погоду и счастливые разговоры школьников. Юнхо поджимает губы и мотает головой; он резко подхватывает свои вещи и порывисто покидает уголок. Ему больно физически от того, что теперь защита их троих больше не на первом месте у Джуна. Они больше не на первом месте. Юнхо страшно засыпать и даже закрывать глаза; он не знает, когда его накроет видением и тело вновь начнет содрогаться от предсмертной агонии. На идеальном лице отпечаталась усталость и недосып, под глазами появились синяки, а сам парень осунулся. Прошло немного времени, но брюнет не мог отделаться от леденящего ужаса, что тек по венам и втирался в кожу. Он со страхом смотрел на приезжих, чувствуя в каждом угрозу. Тревога доводила до трясучки, а недосып усиливал ее, усугубляя страх и опасения подростка. Дом встречает пустотой, и, не сворачивая, даже не отвлекаясь на то, чтобы снять пальто, подросток поднимается наверх в потайную комнату. Сумку приятно оттягивает книга, которую Юнхо бездумно листал ранее. Он сжимает ключ в руке, мысленно шепча заклинание, и прикладывает его к раме, уже безбоязненно открывая проход. Эта комната стала его спасением со времен открытия. Видения, пусть и не оформленные до конца, и не такие яркие, как в музее, мучили парня и приносили дискомфорт. Но в этой комнате он находил покой. Странное зеркало успокаивало подростка, внушая незнакомую раньше силу и уверенность. Юнхо мог часами сидеть перед ним, всматриваясь в отражение и невесомо скользить пальцами по стеклу. Запах книг и чернил умиротворял, он забивался в нос и оседал ощущением чего-то большего на сердце. Только тут брюнет мог спать без страха, прикрыть глаза и вновь проснуться, но уже не от сильной хватки на своей шеи или давящего взгляда со спины. Заваливаясь в кресло, парень выдыхает устало и кидает сумку на пол, без сил падая лицом на стол. Голова гудит и мысли путаются, глаза закрываются сами по себе, а во всем теле дикая и пронизывающая ледяными иглами слабость. Он устал. Юнхо уже плевать на Уена, что иногда все же вставляет свои излюбленные фразы про магию. Ему уже все равно, что придется быть с ним связанным до самой смерти и даже после нее. Плевать. Если это поможет прекратить видения, то он готов сделать это и полностью уверен в своем решении. В груди что-то колет и неприятно давит, парень вытаскивает фотографию и долго ее разглядывает. Сколько он ни смотрел, но шатен на фото с каждым днем и каждой секундой становится красивее и притягательнее. Юнхо вновь ложится головой на стол, растекаясь по нему бесформенной лужицей, и продолжает разглядывать фотографию. Он уверен, что парень с фотографии не колебался и он бы понял весь страх Чона, что переполняет все тело и отравляет кровь. Этот шатен согласился бы с ним, он бы ему помог и встал бы на его сторону. Но это всего лишь парень с фотографии, который возможно давно мертв. А у Юнхо есть Хонджун и неделя для полнолуния с дождем. Усталость наваливается свинцом, затекает в веки, грозя закрыть их. Брюнет моргает часто, борясь с сонливостью, но все равно сдается, проиграв недосыпу. Он так и засыпает с фотографией в руке и за столом, размеренно и глубоко дыша. Черты лица разглаживаются, прогоняя остатки отчаянья далеко, что не вернутся, пока Юнхо не проснется. Парень выглядит так беззащитно и потеряно, что смотрящий на это темный силуэт в зеркале мягко улыбается; от этой улыбки в уголках глаз собираются лучики морщин и тепло сияет в глубине. Он делает пару движений — и подростка накрывает невидимый купол, сияющий призрачно-синим. Он ничего не пропускал и полностью скрывал под собой парня, позволяя усталому ребенку выспаться и почувствовать долгожданный покой. Силуэт в зеркале скрылся в темноте, не заметив юркого зверька с полосатой мордочкой, что резво пробежался от окна до купола и принялся скрести по синей преграде.

***

Тайный уголок больше не внушал уюта, лишь отчужденность и желание забиться в угол, что Уен успешно делал, прижав колени к груди и утыкаясь лицом в них. Было стыдно и до жути неловко, а еще мерзко, но от самого себя. Каждый раз он прокручивал в голове ссоры парней и накладывал их на обычное поведение подростков. Итог его не радовал и противной слизью оседал на сердце, капля за каплей заполняя все тело.

Он рушит их отношения.

Эта мысль была четкой и яркой, она обжигала сознание своей правотой и долбилась по черепу действительностью. Подросток обхватывал себя руками, отчаянно ища защиты в собственных объятьях и прерывисто дыша. Вина текла отравой по венам, втиралась пеплом в кожу и стояла комом в горле. Он все рушит. Картинки в голове мелькали с ужасающей скоростью, вызывая мигрень и тошноту, но избавиться от них парень не мог, а хотелось. Уену нестерпимо хотелось наплевать на чувство вины и делать вид, что все в порядке и ничего не изменилось. Но то, как эти четверо доверяли друг другу, как они заботились и защищали друг друга — не позволяло вырвать из сердца отравленный виной кинжал. Прошло не так много времени, но Чон видел заботу и искреннюю поддержку в повседневных движениях, взглядах и обыденных действиях. Эти парни были семьей — осознание этого лишь ухудшало состояние новенького и жестоко крутило кинжал в сердце. Ласковое ворошение его волос заставило поднять парня голову и грустно посмотреть на Хонджуна, сильно закусывая губу. Хотелось плакать; где-то внутри клубится возникший из пустоты животный страх — или он всегда там был? Уен не знает, но ему не нравится ощущать, как истерика царапает горло и не дает дышать, а внутренности скручиваются в морские узлы и тянутся с чудовищной силой. Он смотрит в глаза расплавленного золота, которые светятся теплотой и нежностью, а на языке вертится страшный вопрос, который парень не в силах произнести. Он боится шелохнуться и даже сделать вздох, судорожно лишь выдыхая со свистом, выплевывая так необходимый кислород. Мысль, что это может оказаться правдой, пусть даже на секунду, заставляла одежду прилипнуть спине, от градом скатывающего холодного пота. Его тошнит уже не от вины, а от терзающих подростка противоречий, комом стоящих в глотке и раздирающих нежные стенки, заставляя кровью захлебываться. Он пытается успокоиться, расслабиться, дыхание выравнять, протолкнуть в себя порцию кислорода, но не может, лишь одинокая слеза стекает по щеке, переливаясь всеми цветами радуги на солнце. У него капилляры лопаются с грохотом крови в ушах, стоит только представить, как ядовитая усмешка расползается по губам Кима, а жестокие слова срываются с языка. Отчаянье и страх топят его с головой, крутят его с ужасающей скоростью, а перед глазами все крутится и вертится, сливается в одно мерзкое в своей черноте пятно. Парень и сам не знает, почему желанный вопрос слетает с губ, он ошарашенно распахивает глаза и отшатывается испуганно, стоит ему услышать: — Я рушу твои отношения с другими, да? Страх теснит органы, ему словно мало просто существовать в каждой клеточке парня — ему нужно полностью захватить его тело, выталкивая даже душу Уена, оставляя переполненную им оболочку. Он обжигал легкие, ломал кости и крошил зубы. И было страшно подумать, что ему мог ответить удивленный Хонджун, внимательно разглядывающий его и уже не улыбающийся; даже рука в волосах замерла, увеличивая страх новенького. Парень колени к груди сильнее прижимает, ногтями в плечи впиваясь, кажется, до крови нежную кожу разрывая. Собственные мысли одна хуже другой, они в салки играют, не давая парню осмыслить хоть одну из них, лишь сумасшествие порождают скользящими образами, заставляя выскребать его из себя ногтями с плеч. Его голос звучит надтреснуто и отчаянно, от этого Уену еще противнее; мысли в голове смеются над ним ядовито и глумятся, а страх жарко шепчет в уши, что грустный голосок и слезы ему не помогут — и его оставит. Тепло ладони на волосах пропадает, а новенький передергивает плечами от ледяного ветра с ярким запахом гнилой земли, словно с кладбища, что обжигает шею. Вся уверенность расползается ниточками в руках, скользит по пальцам белоснежными нитями и исчезает в лабиринте пола. Уен не двигается, ожидает слов и действий Кима, как приговора, глаза прикрыв и задержав дыхание. От жалящих мыслей трясет и колотит, они протыкают сердце насквозь, впиваясь острыми иглами в кусок мышц; парень хочет вздохнуть, но ужас сжал горло, держа жертву в агонии, пока она ожидает решение колдуна. — С чего ты взял? — искреннее удивление скользит в голосе парня и Уен резко вкидывает голову; хруст позвонков разносится по библиотеке, разбивается о каменные стены. Школьник ошеломленно смотрит на колдуна и не может понять, это шутка или галлюцинация? Он не верит своему сознанию и своим слуху — себе не верит. Только медовый принц улыбается сладко, от чего сердце начинает щемить, а ответная слабая улыбка сама расползается на губах, — Ты ведь не думаешь, что мы начали спорить лишь после твоего появления? — подросток заливается мягким смехом, что рассеивает холодные щупальца страха, сжимающие горло Уена. Новенький делает судорожный вздох, прерывисто выдыхает и мотает головой, выгоняя из нее все жуткие мысли, что до сих пор глумятся над ним и шепчут мерзкие вещи. — Ну почему ты такой милый? — бурчит Ким, прикрывая глаза ладонью, но покрасневшие уши не остаются тайной для Уена, и он несмело смеется. Отчаянье и ужас, что топили его и протыкали сердце насквозь, капля за каплей исчезают, очищая его тело, будто и не было ничего. Стало легко, так легко, как не было никогда в жизни — за спиной будто могучие крылья развернулись и начали колыхаться от легкого ветерка, мягко скользящего по шее. И все же вина оставила свой опечаток, прячась в уголках глаз и губ, скрываясь за слезами на ресницах и в судорожных выдохах. Хонджун думает, что это неправильно, так не должно быть, эта мысль обжигает пальцы и полосует сознание словно аномалия. Он тяжко вздыхает и берет чужие трясущиеся руки в свои, крепко сжимая, пытаясь передать свою уверенность, чтобы убрать навсегда это искажение, прогнать с любимого лица. — Ну, почему ты не перестаешь волноваться? — колдун чуть наклоняет голову вбок и, чуть щуря глаза, пристально смотрит в прятаившегося за густой челкой Уена, которого легко раскололи. Новенький поджимал губы и вперивал взгляд в пол, боясь посмотреть в золотые омуты, где черти осуждающе кружат хоровод, — Так, давай отправимся в одно место! — Ким тянет парня за руки, вынуждая подняться и с удивлением все же посмотреть на него. На губах подростках играет довольная и шаловливая улыбка, а озорные блики в глазах расплавленного золота манят и обещают чудеса. Уен улыбается ласково и тепло, заставляя сердце Джуна пропустить ход, будто влюбленно, ведь парень знает, что где Ким Хонджун — там всегда чудеса, а сам Лис — главное из них и самое удивительное. — И куда же? — парень оглядывается воровато, подстегивая интерес Чона, и склоняется близко, касаясь собственными носом его и, опаляя шею горячим дыханием, шепчет хитро, усмехаясь: — В место, неизвестное никому, — блики в глазах сияют и завораживают, цветные лучи играются на точенном лице, играя в салки в медовых волосах. Уен выгибает бровь, собирается сказать что-то, но резкое движение ладони не дает. Мягко и нежно опускается на его губы, пуская разряды по телу обоих парней, от такой близости, — За сокровищем!

***

Кровь. Она пахнет одуряюще ярко и оглушающе сильно, забивается в легкие и оседает азартом в венах. Этот аромат хотелось жадно глотать, пытаясь насытить голод, что Минки и делал, раскидывая руки в стороны и глубоко вдыхая запах крови, дорожкой капель засыхающую на земле. Его губы растягиваются в кровавой улыбке; на языке перекатывается металлический вкус, парень смакует его и довольно урчит себе под нос. Он преподает к земле, кончиками пальцев касаясь следов, неотрывно и жутко пристально рассматривает кровь на своей коже и будто втирает ее в себя, сумасшедше улыбаясь. Парень встает и срывается с места, крепче сжимая оружие, прячущееся за поясом брюк. Адреналин внутри бурлит и кипит огненной лавой, вспыхивая пламенем на дне глаз, а кровь из раны на губе сочится сильнее, пропитывая собой темную футболку, заставляя ткань липнуть к коже. Сзади едва слышно за шатеном следовал брат, внимательно оглядываясь вокруг, сжимающий арбалет побелевшими от напряжения костяшками, готовый в любую секунду напасть. Чернильные рисунки извивались под натиском перекатывающихся мышц, а карие глаза были покрыты ледяной коркой; они цепко следили за обстановкой, не забывая бегло проверять след из крови ведьмы. Охотник впереди легко перепрыгивал через валуны и ветвящиеся змеями корни лиственных исполинов, что пытались сбить парней со следа — защитить свое дитя, но Минки безжалостно разрубал корни или ниспадающие к земле ветви, лишь сильнее втягивая в себя воздух и глотая витающий в нем ужас и отчаяние. Девушка в рваной одежде бежала без оглядки, задыхаясь от усилий и страха, сковавшего тело; у нее не было единой мысли в голове, лишь пробирающий ужас, что липким потом стекал по спине, подстегивая бежать быстрее. И она бежала, прилагала усилия, мысленно вопила о помощи, снаружи лишь закусывая щеку изнутри и топя в себе леденящий душу крик. В ушах шумело, а перед глазами все кружилось и сливалось в единое ослепляющее пятно, оставляя лишь ощущение покидающей тело жизни. Она ощущала, как силы покидают ее, вытекая с багряной жидкостью из ее тела, оставляя яркий след на листве. Она слышала прощальную песню леса в шелесте листвы и не могла отделаться от ощущения конца. Гул собственного сердца сливается с заупокойной песней, но девушка продолжает бежать, мучительно боясь оглядываться назад. Она чувствует этот сладкий запах смерти и стук ее каблуков, холодные прикосновения и теплое дыхание, что опаляет кожу на шее. Она все это слышит, чувствует каждой клеточкой своего тела, но продолжает бежать, потому что отчаянно хочет жить. Ноги подкашивались и дрожали, каждый клочок мышц был напряжен до предела и стремительно уставал, свинцовой усталостью накладываясь на плечи и заставляя веки прикрываться. Хотелось упасть, прямо сейчас и до последнего вздоха; она жутко хотела перевести дыхание и отдохнуть, но ощущение опасности подстегивало бежать, пусть даже она умрет в этой погоне. Девушка не разбирала дороги, просто бежала — и именно это сыграло с ней злую шутку, когда, совершив очередной резкий поворот, она врезалась в сильную грудь, а запах розмарина обжег обоняние. Сладковатый и пряный аромат пьянил сознание своей яркостью и оседал морской солью на языке. Девушка начала перекатывать им, будто пробуя на вкус, чтобы в следующий миг задохнуться от пронзившей все тело боли. Она захрипела, харкая кровью, что пропитывала ее светлое платье и пачкала пшеничные волосы. Слепо шарила рукой по воздуху, из последних сил пытаясь напитать своей магией энергетические нити представшего перед глазами полотна заклинания. Цепкие и сильные руки схватили ее и зажали рот, безбоязненно пачкая кожу в ее темной крови; чужой хриплый голос завораживал, хоть и не произносил ничего кроме «чшшш», теплом растекающегося внутри. Оно успокаивает и заглушает прощальную песню леса; стук каблуков серой госпожи отдаляется, словно мрачная красавица передумала. Запах розмарина переносит на маленькую кухню, где мама убирала длинные волосы в косу, а солнечные лучи игрались с ее светлыми прядями. Запах блинчиков заставлял давиться слюной и внимательно следить за движениями ведьмы. Нежное касание руки, как в детстве; девушка улыбается счастливо, когда чужие пальцы гладят по загривку, и ошарашенно распахивает глаза, оглушенная хрустом позвонков. Собственных. Мертвое тело падает с грохотом без чувств, а Минки хищно слизывает кровь с ладони, которой закрывал девушке рот. Чонхо подходит ближе и тяжелым ботинком пинает по лицу ведьмы, наклоняя голову к плечу, проверяет, мертва ли тварь. Остекленевшие глаза немигающе смотрят на двух охотников, чьи руки увиты чернильными лозами, а выбитые черной краской шипы словно пытаются проткнуть вены. Ее красивое лицо перепачкано кровью, а голубые глаза цвета полуденного неба больше не сияют, тускло блестят, как обычные стекляшки. Волосы сбились в грязный, спутавшийся и перепачканный землей колтун, а светлое платье, ласкающего взгляд персикового оттенка было все в бурых пятнах крови и прорехах. Девушка была красивой, милой и приятной глазу, только все это была шкура. Вырванная с мясом, освежеванная овечья шкура, которую блондинка напялила на себя, натянув сильнее на голову, скрывая волчий оскал и блуждающие огни в глазах.

Ведьма.

Братья слаженно работают, шутливо обсуждая, кто же будет готовить сегодня ужин или им стоит снова заказать еду на дом. Чонхо подвешивает ведьму вниз головой и выпускает ей кровь, резко и быстро вспарывая сонную артерию и пиная пустую канистру под струю. Его брат кропотливо и аккуратно вырезает знак на тонкой лодыжке девушки, бурча себе под нос, что из-за грязи плохо видно, а мелкие царапины оскорбляют его внутреннего перфекциониста. Изогнутый кинжал сверкает на проникающем сквозь плотную листву деревьев солнечном свете, переливаясь золотисто-розовыми бликами. Лезвие шустро двигается, танцуя под напеваемую брюнетом странную мелодию, а символ на лодыжке приобретает осмысленность и четкость. Кровь тоненькими струйками стекает из порезов по изящному телу девушки, утопая в ткани скомкавшегося платья. Багряная жидкость стекает вниз, в канистру, оглушающе капая; Чонхо качает головой, раздражаясь от долбящего по сознанию шума, доставая из рюкзака ветки розмарина и тонкие стержни меди. Он так же достает и спиртовую горелку, легко зажигая пламя, одним слитым движением щелкая зажигалкой. Стержни цветного металла плавятся в котле, пузырясь и булькая, подросток скучающе следит за этим, подперев кулаком щеку. Когда последняя капля крови падает в канистру, заполняя ее собой, а вся алебастровая кожа ведьмы покрыта красными символами, Чонхо крошит листья розмарина, морщась от урчания в животе. — Я тоже проголодался, заедем потом в ресторан? — веселый хрипловатый от долгого курения голос старшего брата раздается за спиной парня. Чонхо строит грустную рожицу и надувает губы, показывая как он устал уже, а еще голоден. Злобно поглядывает на закипающее варево в котле, наблюдая, как листья росы моря утопают и рассеиваются в зловеще красном блеске металла. Наконец металл снова пузырится, а намека на зеленые листья и не осталось; Минки осторожно хватает ручку котелка, пока Чонхо снимает труп и укладывает его на землю. Из того же рюкзака он достает большую воронку, которую и вставляет в с трудом раскрытый рот ведьмы. Странная смесь из цветного металла и прибрежного растения заливается внутрь девушки, растворяя ее внутренности, а вырезанные знаки на стремительно сереющей коже начинают светиться зеленовато-голубым цветом. Тело некогда красивой девушки вспыхивает этим цветом и начинает гореть, совершенно не обжигая двух парней в черной одежде. Минки протягивает руку, завороженно наблюдая игру призрачного пламени на ней, как оно переплетается с его меткой, будто заставляя чернильные лозы пульсировать изнутри. Пожар резко стихает, оставляя после себя лишь горстку пепла и ветку розмарина, чей аромат перебивал стойкий запах леса. Брюнет обернулся на брата, который с обыденным лицом собирал котелок и спиртовку, бережно заворачивая их в грубое полотно. — Ну что, устроим хаос в местных ресторанчиках? — наваливаясь со спины всем телом, спрашивает старший из братьев, ехидно улыбаясь. Получив уверенный кивок в ответ, подмигивает мелкому и, крутя пистолет на пальце, уходит в глубь леса, за ним следует младший, подхватив канистру с кровью ведьмы. Никто из них не видит, как из ветки розмарина появляется белоснежная пичуга, что, несмело взмахнув крыльями, устремляется вверх.

***

— Ну, и куда мы идем? — подростки уже довольно долго шли, петляя по узким улочкам и собирая внимание приезжих, что тыкали на парней в черных одеяниях и широких шляпах. Парни выбивались из общей массы недоколдунов и магов, излучая силу и загадочность, а мрачного оттенка одежда придавала их виду зловещность. Но вся эта атмосфера исчезла, испаряясь, как роса по утру, стоило парням улыбнуться и задорно засмеяться. Уена распирало от смеха и едва удерживаемого азарта, что бурлил внутри, а теплая ладонь, сжимающая его пальцы и уверенно тянущая его вперед, внушала уверенность в том, что это путешествие будет как минимум интересным, как максимум — незабываемым. Чем-то таким, что парень будет всегда хранить и помнить, с нежной улыбкой вспоминая. — Еще чуть-чуть, — хитро улыбаясь, произнес колдун и резко завернул, Чон ошарашенно распахнул веки, во все глаза посмотрев на выход к лесу. Новенькому казалось, что здесь есть парк, он даже не думал, что крутая гора на острове еще и покрыта лесом, — Смотри, мы почти дошли! Лучезарная улыбка по яркости могла поспорить с самим солнцем, а по теплоте и разливающейся сладкой патоке внутри — с любовью. Ким резко притягивает парня к себе и лукаво щурит глаза, Уен лишь дышать рвано может, задыхаясь от расцветающих бутонов сирени в душе; они пышно вьются и обвивают каждый орган, пропитывая своим ядом даже мельчайшую клеточку. Хонджун резко разрывает сплетенные руки и, плутовато улыбаясь, кидает насмешливо: — Я найду его первым, — в золотых глазах черти буянят и заливисто смеются, водя странный хоровод. Закат играл в медовых волосах, мягко окрашивая их, как и небо, в свои теплые оттенки; у Чона дух перехватывало от такого парня, а запах леса дурманил голову, оседая терпкостью на языке. Он облизывает пересохшие губы, начиная слегка дрожать от потемневших глаз напротив, а может от вечернего бриза; Уен мотает головой, выбрасывая странные мысли, и невозмутимо выгибает бровь, спрашивая так же насмешливо: — Сокровище? — колдун кивает довольно, а глаза вновь сияют ярче звезд и солнца. Новенький не сразу понимает, что происходит, когда Ким резко срывается с места и начинает бежать вперед, исчезая за густой листвой деревьев, будто те, как живые, специально скрывали его; лишь веселое: — Беги, не останавливайся, — заставило Уена отмереть и, иронично усмехаясь, броситься следом, ощущая полную эйфорию от запаха смолы и хруста листьев под ногами. Близость природы мягким одеялом ложилась на плечи и дарила ощущение спокойствия; было бесконечно приятно ощущать его каждым вздохом и выдохом. Вдыхать его запах и касаться кончиками пальцев редких листьев. Быстро бежать по разноцветному ковру и слышать трель укладывающихся спать птиц. Уен скорее чувствовал, чем слышал, как просыпаются хищники, сбрасывая с себя сонное марево, и протирают заспанные глаза, разминаясь и пригибаясь к земле, чтобы услышать гулкий стук сердца своей добычи. Блондин слышал и шепот волн — он был далекий и переплетался с другим звуком; стучал в ушах набатом — кажется, это был шум подземных рек. Земля под ногами дрожала и вибрировала, посылая разряды по коже. Было так легко дышать, словно груз последних дней, что тянулся за парнем огромным валуном, наконец отпал и с размаху разбился о землю. Уен бежал быстрее, задыхаясь от восторга, плещущегося в крови и шумевшего в голове; сердце замирало от трепета, стоило парню разглядеть медовые волосы Хонджуна среди листвы. Они вспыхивали золотисто-розовыми бликами, тяжелое дыхание гремело в ушах и ощущение чего-то незабываемого горело на коже. Казалось, еще пару рывков — и Чон схватит колдуна за руку, увлекая в жаркий поцелуй, озаренный всполохами заката. Это желание дрожало на кончиках пальцев и перекатывалось на языке, отдаваясь сладкой дрожью во всем теле. Подросток начал бежать сильнее, а лес вокруг и прохладный ветер ему помогали. Озорливый ветерок залетал под одежду, прятался там и дразнился, со свистом вылетая обратно и подгоняя Уена бежать быстрее. Хонджун резко замер и с улыбкой развернулся, распахнув руки и ловко хватая новенького в свои объятья. Стойкий запах пота и жар чужого тела окутал Чона, плотно пеленая в своем коконе, заставляя прерывисто выдохнуть. Стало жарко, невыносимо душно и в горле пересохло; он снова облизнул губы и шумно сглотнул, не отрывая глаз от идеальной линии шеи и аккуратного кадыка, что нервно дернулся. Дуновение ветра не остудило разгоряченную кожу, лишь заставило судорожно вдохнуть воздух и поднять глаза вверх, утопая в золотом мерцании глаз на фоне загорающихся звезд. Все эта атмосфера была волшебной, а игры ветерка с кожей покрывали мурашками и вынуждали слегка дрожать, но Уен не мог сказать точно, что эта дрожь не была предвкушением. Хитринки в прищуренных глазах и поднятый в ухмылке уголок губ привлекали внимание; новенький закусил губу, стараясь не застонать, сам не осознавая от чего. Но жутко хотелось, до сорванного горла и редких хрипов, а еще — прижаться сильнее, чтобы кожа к коже. Делиться жаром друг друга, заставляя итак разгоряченную кожу покрываться испариной, и дрожать. — Еще чуть-чуть, всего один шаг, — горячее дыхание опалило кожу, и новенький все же не сдержал тихого, еле слышного стона, что сорвался с закушенных губ. Внутри все скручивалось от жара, стягивалось в томлении, распаляя кожу сильнее. Внутренности затапливает пьянящим чувством, восторгом втирается в кожу, а сладкий запах сирени кружит голову, дышать мешает, — Мы почти нашли его, — тихий шепот, почти у самого уха, и плевать, что Ким ниже парня, в его руках он становится маленьким и беззащитным. Уен отчаянно цепляется пальцами за плечи колдуна, потому что ноги не держат; те давно стали ватными и подкашивались, а сам школьник не выдерживал градуса эмоций, что зашкаливал в данный момент. Парень буквально видел, как искрился воздух между ними, а луна словно специально освещала их, окутывая нежным белым светом. Кислорода катастрофически не хватало, хоть он и пропихивал его маленькими порциями в себя. Чон опускает глаза на землю, завороженно разглядывая танец лунных бликов на цветастом ковре листьев, и старается дышать, только хитрый колдун явно задумал пакость. Потому что в следующую секунду Хонджун быстро целует парня, легко оттягивая нижнюю губу и несильно прикусывая ее. Он разрывает объятия и отходит на пару шагов, лукаво улыбаясь и пользуясь тем, что новенький пытается найти смысл бытия, бездумно пялясь на него во все глаза; кидает ехидное: — Тебе не достать меня, — и снова срывается на бег, раскидывая руки во все стороны и закидывая голову к небу, устремляя взор к одной единственной сияющей ярче всех звезде. Уен хлопает ресницами несколько секунд и тоже срывается на бег, внимательно следя за парнем и крича ему в след угрозы вперемешку с проклятиями, потому что ну кто так делает?! Это нечестная игра! Новенький даже не успевает вновь начать задыхаться, когда его вновь ловят в теплые объятия, крепко прижимая к себе. Волосы Кима щекочут щеки, а прерывистый выдох ополяет шею, но в этот раз парень умудрен опытом. Он зарывается пальцами в медовые пряди, что сияют в тусклом свете луны. Слышит легкое мурчанье, набатом отдающееся в ушах, и сильно дергает за волосы, заставляя Хонджуна вскинуть голову. Тот сильно удивлен и совершенно не ожидает внезапной атаки, тонкие пальцы сильно тянут за локоны, а сам Уен, слащаво улыбаясь, шепчет прямо в губы школьника мстительное: — Время для догонялок вышло, — в голове четко читалось «Я больше не выдержу» и Уен грубо поцеловал парня, сильно прокусывая губу. Он настойчиво углубил поцелуй, все так же натягивая на кулак пряди волос и сильно оттягивая их, жадно целуя колдуна и проходясь языком по ряду ровных зубов. Хонджун застонал в поцелуй, прижимаясь сильнее и скользя ладонями по стройному телу; ему хотелось еще и глубже, хотелось буквально вылизывать этот рот и до крови кусать пухлые губы. Только вот Чон был другого мнения; он легко пропускает через пальцы медовые пряди и разрывает поцелуй, насмешливо наблюдая за тем, как парень тянется по инерции за ним. — Осторожнее, колдунишка, я легко могу перевернуть весь твой мир с ног на голову, — слегка наклонив голову к плечу, издевательски тянет пепельный блондин и выходит на поляну, оставляя Кима переводить дыхание.

Уже перевернул.

На грани слышимости шепчет парень, стараясь унять бешеный ритм сердца — оно стучало, как сумасшедшее, и Хонджун даже ошалело подумал, что, кажется, он сейчас умрет от его разрыва. — Так где твое сокровище? — звучит все так же ехидно, а взгляд насмешливый, но есть в нем что-то теплое, патокой разливающееся по коже и пахнущее как буйно цветущие бутоны сирени — так же сладко и опасно. Хонджун улыбается ярко и летящей походкой подходит к парню, встает вплотную, а дыхание спирает, стоит ему рассмотреть, как красиво и загадочно ложится на кожу и пепельные волосы лунный свет. Стальные глаза демонически блестят в темноте, а самая яркая звезда словно пытается привлечь внимание подростка, ярко сверкая прямо над Уеном. — Возьми меня за руку, — колдун твердо смотрит в глаза, а на дне зрачков серьезность режет сталью; Чон не в силах сопротивляться, вкладывает свою руку в чужую, слегка дергаясь от прошибающего чувства гармонии, — А теперь закрой глаза, я сделаю то же самое, — задорно подмигнув, то ли приказал, то ли попросил Ким, и новенькому ничего не оставалось, кроме как послушаться, прикрыв веки. Все чувства разом обострились, а нервы натянулись до предела. Кончики пальцев начало покалывать и появилось уже знакомое чувство нарастающего уединения, будто он, Джун и лес — они были единым целом, кусочком одного и того же пазла, еще одним ярким мазком в огромной картине. Лунный свет юрко скользил по деревьям и парнями, а Уен не мог понять, почему он видит каждое его движение, хотя закрыл глаза, как его и просили. Парень каждой клеточкой ощущал шелест листьев, что колыхались от легко ветерка. Соленый привкус бриза оседал на языке и кристалликами соли скатывался по коже. Шумное биение сердец лесных хищников отдавалось в ушах и сливалось с его собственным. Уединение пропитывало кожу и эйфорией наполняло тело; нестерпимо захотелось что-то сделать, кончики пальцев уже обжигало, а по телу проходилась прошивающая дрожь. Резко ворвавшийся в сознание Уена голос Кима мягко произнес, давая цель для желания что-то сделать: — Подари мне эту сияющую звезду, — новенький вскидывает голову и пристально смотрит на яркую звезду над головой, а воздух вокруг искрит и начинает светиться. По всему лесу стали медленно плыть яркие сине-зеленые огоньки; Хонджун приоткрывает рот от удивления и восторга, задыхаясь эмоциями, что зашкаливают и искрят не хуже магии вокруг. Уен переводит глаза с звезды на колдуна и не может сдержать нежной улыбки, парень радуется и восторженно разглядывает огоньки, словно маленький ребенок, будто и не он колдун. Ким замечает эту улыбку якобы взрослого и хитро прищуривает свои лисьи глаза, будто пакость готовит. От этого он еще больше кажется новенькому маленьким ребенком, вызывая в душе ошеломляющий прилив нежности. Огоньки раскручиваются с невероятной скоростью и вытягиваются в длинные линии, резко выпрямляясь в высоту, становятся самым красивым явлением на планете — северным сиянием. — Звезды освещают наш путь, — хрипло от долгого молчания говорит Хонджун и Чон ему верит, как в первую встречу, не знает почему, но верит. Полностью и безоговорочно, — Поэтому больше ничего не бойся и не волнуйся.

Скорее мир исчезнет, чем я откажусь от тебя.

Эту фразу Джун произносит про себя, принося клятву перед луной, лесом и ночью, что мягко накрывает их звездным покрывалом.

***

Жарко. Было ужасно жарко и дым клубился вокруг, лишая возможности дышать, а в глазах стояла плотная пелена из слез, и сколько бы Юнхо не моргал — не мог избавиться от нее. Он, шатаясь и прикрывая рот рукой, периодически заходясь надсадным кашлем, оглядывался вокруг. Голова кружилась и гудела, перед глазами все плыло, а в ушах трещал огонь. Подросток смотрел вокруг, кидаясь то в одну сторону, то в другую, но будто находился в ловушке стихии. Стены в ней дрожали и стенали под напором зловещего пламени, а клубы дыма насмешливо кружили хоровод вокруг Юнхо. Воздуха катастрофически не хватало, горло начало жечь, разрывая нежные стенки в лохмотья, а во рту появился противный железный привкус. От него разбухал язык и тошнота подкатывала к горлу, подпирая кадык. Дышать с каждым шагом становилось все труднее, перед глазами периодически темнело, отчаянье ложилось свинцовым одеялом на плечи, пригвождая к пылающей земле. Слезы размазываются вместе с копотью по коже, как капли дождя по стеклу, и одна мысль о влаги заставляет колдуна облизнуть пересохшие губы. Он не знал куда шел, просто двигался прямо, без надежды выжить и спастись. Если в первые минуты он трепыхался подобно пойманной бабочке, то теперь равнодушно принимал мысль, что это конец. В груди в противовес бушующему вокруг огню — вьюга и стужа соперничают, бьются друг об друга и задувают так, что Юнхо искренне не понимает, отчего же пламя вокруг лишь сильнее разгорается. В голове что-то вопит предупреждающе, сиреной орет и вынуждает за виски схватиться, согнуться пополам от невыносимой боли в ушах. Это чувство скребется внутри, раздирает и ворошит легкие, словно сердце изнутри сожрать пытается. Оно пробирается в сознание и травит кровь, жидким стеклом застывает в венах и трескается отчаяньем, выбивая воздух из груди. И вдруг все кончается, лишь многоголосое эхо трещит по швам ловушки, будто разрывает ее на лоскуты, чтобы показать одну единственную страшную картину и слова жестокие прошептать в ухо:

Мы уйдем, изнутри открывая двери огнем.

Деревянный крест, уходящий далеко в небо, закутанный черными облаками дыма; внизу — пламя жадное облизывает худые, бледные ступни, что все в ссадинах и наливающихся гематомах. Волосы спутанные и сальные, покрытые копотью и пеплом. Красно-черные пряди превратились в мерзкого вида колтун и вызывали отвращение. Посиневшие губы и струйка крови, уходящая за ворот рваной белой рубашки. Закрытые опухшие глаза и бледно-серый оттенок кожи, весь исчерпанный кровавыми символами, вырезанными на ней.

Кажется, так выглядят умершие.

Страх сковывает тело, но брюнет все равно делает отчаянный шаг вперед, не в силах сдержать ужаса и отчаянье, что прошивает разрядами тело. Подросток подходит к покрытым запекшейся кровью доскам и опустошенно падает на колени, не может отвести глаза от мучительной картины. На сердце пустота, в голове тоже, в душе — атомная зима и выжженная пеплом земля, где ничего не вырастит никогда, а все, что посадят, сгниет в считанные секунды. Юнхо весь треснул от вида измученного и повешенного Сана, на котором четко читалось древнее «ведьма» и леденящая душу безнадежность, что коркой скользила по коже, лишая всяких ощущений. Парень не чувствовал, как горит его кожа, а запах паленной плоти кружит вокруг, не ощущал обжигающего жара и стоящего во рту привкуса крови. Он ничего не воспринимал, будто выключили все чувства, оставив пустую бездыханную куклу после. Из него душу вынули, а оболочку выкинули на развлечение огню, что пожирал его руки и одежду. Юнхо хочет там же лечь, сгореть вместе с другом, потому что после жизни и нет, но терпкий запах смолы кружит голову, пьянит своей сладостью, вынуждает обернуться назад, а потом яркое марево заполняет собой все, лишь стрекотание белой пичуги отдается в ушах эхом.

И заставляет проснуться.

***

Сумрак сгущался, но был не зловещим, а будоражащим, он эйфорией растекался по коже и наслаждением забивался в легкие. Терпкий запах смолы дурманил, а громогласное уханье сов в ночи щекотало нервы. Школьники, держась за руки, спускались обратно в город, поднимая свободные руки вверх, чтобы на прощание коснуться редкой листвы деревьев. И многовековые исполины отвечали им тем же, ласково проходясь по нежной коже, надеясь на скорую встречу вновь. Уен никогда не забудет это ощущение и этот день, он сложит каждое воспоминание, чтобы их стало больше, чем бесконечность. Он оставит отпечаток своего присутствия на каждом клочке этого леса, чтобы даже утренний туман и роса не стерли его из памяти стволов деревьев. Лес стремительно кончался, быстро редея — и вот первые крыши домов уже показались вдалеке, оставляя едкий осадок в душе и яркое желание вернуться обратно. Снова хотелось слышать биение сердец лесных животных, ощущать дыхание ветра и перекатывать терпкий соленый бриз на языке. Но теплая рука, что крепко сжимала его, внушала надежду о том, что будет еще один раз и лунный свет вновь окутает их собой, мягко скользя по плечам, а листва будет интимно шептать в уши. Подростки громко смеясь и, ярко улыбаясь, на перегонки бежали вниз с горы, шумно дыша и с грохотом заворачивая на узкую улочку. Глаза их лучились счастьем и беззаботностью; на миг Уен вновь почувствовал себя обычным школьником, без всего этого магического багажа проблем. Легкость играла во всем теле и ему казалось, что он парил, а не бежал. Он обернулся назад и ехидно посмотрел на колдуна, что отстал и начал запыхаться, жадно глотая воздух. Насмешливая улыбка расползалась по лицу подростка и он раскинул руки, ощущая, как за спиной раскрываются огромные крылья, сотканные из порывов ветра, ровно до того момента, как он врезался в кого-то, стоило ему развернуться обратно. Огромные широкие крылья резко расползались по швам и начали бить ледяными ветрами по коже, заставляя дрожать от холода. Стало страшно и жутко от сумасшедшего взгляда мужчины, стоящего к нему вплотную и даже не думавшего отойти. Уен отошел сам, слепо шаря рукой по воздуху, пытаясь нащупать руку Хонджуна, сам колдун в пару широких шагов преодолел отделяющее их расстояние и теперь шумно дышал Чону в шею, прогоняя холод своим дыханием, крепко сжимая его дрожащую руку. Белая рубашка мужчины среднего возраста, со спутанными каштановыми прядями, светилась изнутри, будто присыпанная флуоресцентном. Он бесшумно шептал и остервенело дергал губами, строя невыносимые рожи. Ореховая радужка затопила глаза, поглощая под собой зрачок, оставляя от него лишь мелкую линию, что словно разрезала глаз на две части. В них ни единого намека на разум, лишь удушающее в своей темноте безумие. Как с ней. Перед глазами вспыхнул берег и брюнетка со вспоротым горлом, как она шептала одни и те же слова, а шепот волн страшным многоголосым хором вторил ее словам. Ветер беспощадно бил по щекам, закручивая маленькие вихри из песка — и сейчас на узкой улочке в черте города творилось то же самое. Редкая трава и ковер из листьев поднимались в воздух от сильных порывов ветра, создавая вихри из растений и комочков почвы, смешиваясь в жутко выглядящую в тусклом свете луны грязь. Небо вновь темнеет и лишь призрачный свет от неполного диска в небе разрезает его, создавая лишь еще больше ужасающую картину, от которой истерика бурлит по венам. Мужчина идет на них, шатается от порывов ветра, чуть ли не падает на дорогу, не выстояв против равнодушного потока воздуха. Он упрямо идет прямо на них и руки, все в грязи и царапинах, к ним протягивает; с них кровь редкими каплями капает на дорогу, будто очерчивая его путь, как в той сказке. Только в этот раз это не сказка, а страшилка в реальности и наяву; здесь не будет хорошего конца, потому что вместо хлебных крошек капли крови и свистящий шепот с пересохших губ. Снова хочется кричать, как тогда, чтобы горло сорвать и лишь хрипеть, но истошный вопль снова в горле застрял, кадык подпирает, голосовые связки натягивает до предела, с желанием разорвать их на части. Уен руку чужую сжимает крепко, впиваясь ногтями в кожу, оставляя кровавые полумесяцы, полный страха и ужаса, едкого отчаянья, что через раны передается и Хонджуну. Оба парня не двигаются, неотрывно следят за действием сумасшедшего, что с трудом идет к ним навстречу. И как только он касается новенького кончиками пальцев, нервы у Кима лопаются и он резко взмахивает рукой, откидывая мужчину прочь. Колдун выходит из-за спины Уена, чеканя шаг, приближается к пытающемуся встать мужчине. Не разрывая рук, он, выплевывая слова, спрашивает у психа лишь одно слово: — Кто? — но в ответ лишь свистящий шепот, а потом натужный смех, словно через силу. В карих глазах ясность мелькает, затапливая радужку зрачком и резко сужаясь вновь, утопая в липком безумии, что плескалось во взгляде мужчины. Чон делает шаг вперед, в попытке удержать ясность в сознании мужчины; кончики пальцев колет и щипет, с каждым шагом подростка мужчина тише и горьше смеется, будто чувствует неизбежный конец, который и настал резко, стоило Уену протянуть руку к глазам шатена. Резкий оглушающий обоих парней хруст разрезал ночную тишь, а хищные птицы, оставшиеся в лесу, вспорхнули вверх, издавая могильную песню своими махами крыльев и редким клекотанием. Карие глаза остекленели, а зрачок вновь стал нормального размера, точно радужка — прилив, отхлынула обратно на свое законное место. Шея его была неестественно выгнута, а взгляд потерял безумие; он шумно упал на землю, с грохотом ударяясь головой об асфальт дороги. Рука Уена безвольно повисла, со свистом рассекая воздух, по щекам начали течь жгучие слезы; парень моргает часто, сбрасывая пелену с глаз, чтобы навсегда выжечь на сетчатке это событие. Третий. Сколько еще осталось? Хонджун держится спокойно и дышит размеренно, по крайней мере — пытается; сердце в груди стучит бешено, словно вот-вот разорвется. В голове слова Юнхо стучат набатом, отдаются эхом от черепа и въедаются в мозг. Ради Чона он должен держаться спокойно, не позволяя панике накрыть себя свинцовым одеялом; он позволит ей сделать это дома, когда он будет один, а не сейчас. Сейчас он выпрямляется и дергает Уена за спину, закрывая ему обзор, но продолжая дарить ощущение защиты, ведь он обещал. Он никому его не отдаст и защитит. Пара слов слетает с губ, а пальцы свободной руки делают громогласный щелчок — мертвец вспыхивает угольным пламенем, а ветер, будто помогая Киму, скатывает сухие листья к огню — они трещат и искрятся, поднимая столб сизого, синеватого дыма вверх. Уен, не моргая, смотрит погребальный костер, как ветер подхватывает прах мужчины и уносит его вверх к лесу. Оба парня выдыхают судорожно и, крепче сжимая ладони друг друга, пристально смотрят на лес, из которого вышли. В голове у каждого звучали слова безумного мужчины, они проходились по коже изморозью и липким потом по спине.

Пустынный ветер не утихнет, пока не сметет все на своем пути. Грядет взрыв, умри, пока не поздно.