В ночи при полной или нарождающейся луне практическая магия особенно сильна.
Марек Хоуксайт. «Практические лунные ритуалы», 1978 г.
Несколько дней над островом кружили грозовые тучи, а дождь беспощадно заливал дороги и осложнял движение. Проклятые осадки атаковали город — и его жители лишь надеялись, что дело не дойдет до грозы. Моряки кисло смотрели на бушующее море, хозяева кафе и лавок недовольно поджимали губы, разглядывая редких посетителей, с которых текла вода и пачкала только вымытый пол. Школьники уныло тащились на учебу, проклиная погоду, что затрудняла дорогу до школы.
И только Юнхо едва мог сдержать волнение: скоро будет полнолуние и ливни не прекратятся еще пару недель, как обещает прогноз. На самом деле, колдуну плевать на прогноз; он знает, что пасмурная погода продлится еще очень долго; ему пришлось изрядно потрудиться, заставляя грозовые тучи плыть быстрее. Он твердо шагал по холлу учебного заведения, легко разрезая толпу школьников. В противовес напускной внешней уверенности, он жевал губу, радуясь черной маске на лице. Пальцы тряслись, а внутри все дрожало от страха, стоило брюнету мысленно начать строить диалог со своими друзьями.
Вопрос был тот же, что и несколько дней назад —
ритуал замыкания звезды. Юнхо остановился и глубоко вдохнул; он коснулся рукой стены здания и прикрыл глаза, пытаясь успокоиться, слушая вибрации школы. Резко выдыхает, едва в голове начинает шуметь от задерживаемого дыхания, но колдун чувствует уверенность и твердость, что присуща камню, напитывается надежностью мрамора. Стойкостью, которая пропитывает каждую извивающуюся темную жилу. Он выравнивает дыхание, поправляет одежду и смело открывает двери библиотеки, надменно рассматривая ее редких посетителей и скрываясь за одним из стеллажей, чтобы оказаться в тайном уголке. Все уже в сборе, только Юнхо и ждали, и каждый под стать погоде мрачен и хмур.
Тусклый свет мазал по школьникам, окрашивая кожу вместо привычных ярких оттенков в бледные тени витражей. Напряжение в воздухе сгущалось, его можно было потрогать руками — и Юнхо мог поклясться, что видел искры молний, стоило ему сделать шаг вперед.
Медовый Лис и Сан даже не удостоили парня взглядом, полностью сосредоточившись на рассматриваемой книге; Чхве водил пальцем, изредка стуча им по книге и остервенело шептал Хонджуну в ответ, на его мотание головой зло хлопая ладонью по странице и недовольно поджимая губы. Блондин слабо улыбался, но продолжал качать головой, не соглашаясь с Саном и бегло посматривая в сторону увлеченных сборкой очередной фигурки двух подростков. Сонхва и Уен активно шептались и шикали друг на друга, скатываясь на задорный смех, который эхом отражался от мраморных стен и заставлял витражи наливаться цветом, играть яркими и веселыми красками.
Лицо Кима хмурилось с каждым неосознанным касанием по оголенным участкам, хитрой улыбкой и приступом хохота. Колдун вытягивал губы в тонкую ниточку, вяло отвечал на слова Чхве, уже не протестуя насчет его слов, а в глазах сгущались тучи и сверкали молнии. Юнхо едва слышно подошел к другу, одними глазами говоря Сану, чтобы он молчал, и, наклонившись к самому уху Хонджуна, прошептал:
— Ревность, низкое чувство, — блондин аж подпрыгнул от неожиданности, резко разворачиваясь к другу и сталкиваясь носами, заставляя Уена перестать смеяться и пристально разглядывать друзей, сидящих вплотную. Противное чувство поднималось внутри и гадкой слизью растекалось по венам, с грохотом капая в котел, что начал закипать где-то на дне парня. Он закусил щеку изнутри и, зло прищурившись, рассматривал шепчущихся колдунов и насмешливо на них смотрящего Сана. Сонхва недоуменно смотрел на новенького, что хмурил брови и морщил лоб, до крови сжимая кулаки. Пак положил руку парню на плечо и взволнованно посмотрел Уену в глаза, недоуменно вскидывая брови. Перестав лицезреть неприятную и едким осадком стекающую по нутру картину, новенький судорожно выдохнул, прикрыв глаза, и, кисло поджав губы, тихо произнес:
— Все в порядке, просто…
— Просто
что? — от колдуна не ускользнула заминка в голосе парня и промелькнувшая в глазах грусть. Уен зарылся пальцами в волосы и нервно взлохматил их, воровато посматривая на троицу и сильнее поджимая губы. Он резко отводит глаза, отчаянно скользя по полу, не останавливая взгляд ни на секунду, и не может подобрать слов. Потому что это странно — так странно, что буквально ненормально, а еще ужасно неловко, но оттого не менее противно.
— Ощущение, что я безответственно отношусь к своей жизни сейчас. Прошло не так много времени и мне немного стыдно, ведь на самом деле мы провели чертовски мало времени, чтобы я начал считать вас семьей — и, господи, боже мой, ревновать Хонджуна, — на одном дыхании выпаливает свистящим шепотом подросток и, кажется, краснеет до кончиков волос. Шея точно горит, Уену ярко чувствует это, и желание провалиться сквозь землю, пробивая собой мраморный пол, усиливается с каждой минутой молчания Пака.
— Кажется, я забыл тебе рассказать про
родственные души, — почесав затылок и виновато улыбаясь, произносит парень. Уен замирает, румянец резко отливает от лица — и он хмурит брови; он долгую минуту молчит. Не видит, как нервно жует губы Хонджун и подрывается встать, удерживаемый лишь друзьями, ехидно посмеивающимися с Кима. Выдыхает устало и закатывает глаза, безнадежно смотря на Сонхва, выдает утомленное:
— Если эта очередная магическая штука сделает мою жизнь чуть менее замороченной, то будь так любезен, расскажи мне, наконец, — махает рукой, жестом показывая колдуну вещать.
— Ну, то, что тебя тянет к Джуну, это нормально, скорее всего ваша магия идеально гармонирует друг с другом, — новенький недоуменно выгибает брови и спрашивает едкое:
— Типо как истинная пара в омегаварсе и соулмейт?
— Что? Нет! Откуда ты вообще про это знаешь? — парень пожимает плечами и, насмешливо усмехнувшись, отвечает вопросом на вопрос:
— А ты откуда? — колдун отводит глаза и увлеченно рассматривает пол, а уши окрашиваются румянцем. Уен заливисто смеется и вновь ведет рукой по воздуху, прося продолжить.
— Это не значит, что вы обязательно влюбитесь и у вас все будет хорошо, и другое дерьмо, сопровождаемое тем, что ты сказал недавно, — недовольно качает головой Сонхва, а новенький лишь шире ухмыляется, не в силах перестать. Ему смешно, что такой беспристрастный парень смущается как первоклаша? — Скорее, вам просто проще доверять друг другу и процесс влюбчивости протекает быстрее, так что ты вполне можешь ревновать его даже за такое чертовски маленькое количество времени, — передразнивает Чона колдун, на что тот легко толкает его в плечо. Оба парня заливаются смехом, но неожиданно Уен прекращает, что-то обдумывая и мысленно складывая. Притихший Сонхва буквально слышал, как дребезжат шестеренки в голове новенького и со скрипом останавливаются. Ему резко становится не по себе и он делает осторожный шаг назад; ему не нравятся потемневшие глаза Чона и вздувшаяся вена на шее.
— То есть, согласно этой штуке, я просто так выносил себе мозг последние несколько дней, так? — почему-то голосом Уена это звучит еще хуже, чем в реальности, словно Пак не просто забыл рассказать ему об этой незначительной детали, а переехал его бабушку и утопил любимого питомца.
— Упс? — колдун строит милую рожицу, а новенький закатывает глаза и шлепает себя ладонью по лицу, мечтая пробить себе череп этой самой ладонью. Он мысленно вспоминает сколько часов не доспал и сколько минут потратил на бессмысленные метания по поводу своей влюбчивости и безответственного отношения к жизни. Убирает ладонь и со злостью смотрит на Сонхва, поджимая губы. Они играют в гляделки несколько минут: Пак смотрит щенячьими глазками, а Уен тяжелым взглядом, что ложится свинцовым одеялом на плечи. Но быстро сдается, прикрывая веки и устало выдыхая — очень сложно оставаться серьезным и суровым, когда Сонхва смотрит так умильно и улыбается, как тот самый дракон Беззубик из мультика. Парень бурчит себе под нос это прозвище и сдается со словами:
— Даже сил на тебя злиться нет, — лицо колдуна озаряется яркой улыбкой, что демонстрирует ровный ряд зубов, и Уен в который раз сравнивает колдуна с мультяшным драконом, припоминая момент с рыбой.
— А на что есть? — укладывая подбородок на плечо Уена, спрашивает Ким, обдавая горячим дыханием и вынуждая новенького покрыться мурашками, соляным столбом застыв между колдунами, — О чем болтаете?
— О ритуале замыкания звезды, — пытается соврать Пак, но выходит хуже, чем правда; он закусывает губу и смотрит куда угодно, лишь бы не на парней.
Те сразу же напрягаются, а Уен жмется спиной к груди Джуна, весь сжимается и горбится, мечтая стать максимально маленьким прямо сейчас. Ногти впиваются в ладони, а зубы скрипят от напряжения, которое вновь пульсирует в воздухе и сгущается.
Парень, правда, не хочет вспоминать, но перед глазами все равно мелькают картинки последних дней, ярким калейдоскопом сменяют друг друга, вызывая у новенького тошноту и мигрень. Подкатывающая к горлу паника мягко скользила ледяными пальцами по щекам, заставляя все тело дрожать от обжигающего холода.
Слишком много. Стеклянные глаза лопались и крошкой оседали у Уена в легких, сыпались в кости, разрывали вены.
Перед глазами темнело и стоило парню почувствовать облегчение, как снова вспыхивал ослепляющий свет и мрачные картинки последних событий. Его грубо перемалывало в этой мясорубке воспоминаний, безжалостно выкидывая кучкой мусора обратно. Дышать было больно, каждый вздох давался с трудом, а истерика накатывала быстрее, жадно облизываясь и радуясь новой жертве. Липкими касаниями она поднималась вверх по рукам, оставляя склизкий след, прожигающий будто кислота кожу, и обвивалась вокруг шеи, передавливая сосуды.
Голова начала кружиться и гудеть; парня знобило и жутко колотило; пот градом скатывался по спине, отчетливо намекая о состоянии Уена колдуну. Новенькому хотелось кричать, но крик не вырывался из горла, подпирал кадык не давая даже сглотнуть вязкую слюну. В ушах стоял свистящий шепот и треск огня, его алчное чавканье и судорожные вздохи, которые сливались с его собственными, настолько редкими, что грудь даже не вздымалась. Уен проигрывал панике и истерике; эти две сестрицы укладывали свои свинцовые головы ему на плечи, вынуждая его крошиться и трескаться.
И он не сопротивлялся, все больше погружаясь в калейдоскоп воспоминаний, не сразу замечая легкий поцелуй за ушко, и выгнавшие мерзких сестриц с плеч руки, что крепко сжимали его, притягивая к себе ближе. Хонджун обеспокоенно вслушивался в редкое и рваное дыхание, ощущал чужую колотящую все тело дрожь и всячески старался передать тепло, мысленно умоляя парня успокоиться. Он выдыхал облачка магии, которую Уен прерывисто вдыхал, и его дыхание замедлялось, выравнивалось и становилось размеренным. Вдохи были глубокие, а выдохи долгие, дрожь постепенно уходила и вскоре новенький расслабился, бесформенной лужицей обмякая в руках Кима.
Едкая мысль пронзила всех парней, оставляя после себя лишь жгучую горечь, что оседала на языке и пеплом спускалась на сердце —
неизбежно. Этот ритуал неизбежен, от него не сбежать и не спрятаться. Им придется его провести и замкнуть звезду, соединяя собственную магию в один единый канал, образуя свой собственный баланс.
Об мраморный пол разбивался гул школьников, об неотвратимость ситуации разбивались души пяти подростков. Они смотрели друг на друга и сипло выдыхали облачка воздуха, не в силах произнести хоть что-то. Слова были и не нужны, с лихвой хватало горького ощущения близкого рока. Им не нужно было обладать способностью Юнхо, чтобы ощущать желчный привкус и смрадный запах смерти. Костяная леди звенела цепями и напевала сладкую мелодию, что обещала агонию слушателю. Этот напев был слышен издалека и было непонятно кому он предназначен. Он невесомо скользил по коже и обдавал могильный ветром, пахнущим гнилой землей. Легкий и нежный, ядовитый и жуткий.
Школьники смотрели друг на друга и видели в каждом спасение, ведь, может, тогда жестокая леди уйдет, надменно вздернув носом.
Они хотели в это верить.
Несмотря ни на что, они хотели жить.
***
Как и предполагал Юнхо, а вернее знал, пасмурная погода не прекратилась даже к полнолунию. Оттого и так мрачное настроение парней ухудшалось с каждыми каплями дождя, что размазывались по окну кабинета химии.
Подперев подбородок рукой, Уен устало смотрел на гонки капель воды и не мог отделаться от ощущения потери. Кажется, он что-то потерял, и причем навсегда, или потеряет; в любом случае, неприятное чувство выкручивало душу в мерзкие узлы и застревало ржавым криком в горле. Оно бежало по венам и оттягивало руки, шумело в ушах и рассредотачивало внимание. Школьник не мог сосредоточиться на классификации реакций, о которой вещал их преподаватель, после каждого слова вытирая вспотевшую залысину. Он не понимал, чем отличается тепловой эффект от скорости и пытался лишь не уснуть, под мерный стук дождя, что серой пеленой скрывал небо и солнце, сгущая тучи и неосознанное чувство потери.
Плащ-мантия давил на плечи и неприятно колол кожу шеи. Еще в нем было ужасно жарко и Уен оттягивал высокий ворот, дергая за ткань, в попытке пустить внутрь хоть немного прохлады. Липкий пот стекал по спине, от него одежда противно липла к коже, и заставлял покрыться гусиной крапинкой. Парень оглянулся вокруг и недоуменно посмотрел на кутающихся в свитера и теплые кардиганы одноклассников. Только другие члены ковена страдали от жара, что был не в воздухе, а бурлил в их крови.
Минуты растягивались в часы, и сколько бы подросток не проверял стрелку на часах, она не двигалась, словно приклеенная замерла на одной цифре, хотя Чон может поклясться, что прошло как минимум пару минут. Время точно застыло в смоле и увязло в нем, растягивая агонию Уена на бесконечно долгий промежуток, без намека на окончание. Парень старался не показывать свой страх и неуверенность, но внутри он содрогался от ужаса при мысли, что сегодня все закончится…
Или начнется. Внутренний крик разрывается на губах скорбным смешком; Уен не знает, чего ему хочется больше:
плакать или смеяться?
Плакать так, чтобы взахлеб и размазывая сопли вперемешку со слезами по щекам, срываясь на жуткий вой, от которого он будет сам вздрагивать. Или смеяться взахлеб, до боли в боку и выступившей влаги в уголках глаз, задыхаясь от гомерического хохота. Он не знает, но ярко ощущает, что под ногами каменный пол шел трещинами и ад гостеприимно раскрывал свои двери.
Лениво выводя корявые буквы, что складывались в прыгающие слова, новенький продолжал записывать лекцию по ненавистной химии. Он с тоской и все еще снедающим его чувство необъяснимой пустоты внутри, мазнул взглядом по стене из воды, что тарабанила по окну и мысленно произнес:
Вот бы сейчас молния сверкнула.
Это была мимолетная мысль, что быстро проскользнула в сознании и так же быстро исчезла. Школьник вернулся к методичному выскабливанию химических формул на бумаге, а серый пейзаж за окном разрезал свет молнии и грохот грома заставил стекла задрожать.
Девушки завизжали, а их преподаватель спрятался под свой стол, что-то громко крича. Уен засмеялся в кулак и старался давить насмешливую улыбку, что лезла на лицо, ровно до того момента, пока не повернулся к окну, где молния оставила черный, еще тлеющий след. Ровно до того момента, пока он не осознал, что ад не просто распахнул двери под ним. Геенна огненная прислала ему весточку в виде молнии, что оставила выжженное на стекле приглашение на бал уродов.
В небе сверкнуло еще несколько ярких вспышек, от которых подростки кричали и сильно зажмуривали глаза, и лишь пятеро из всего класса с необъяснимым трепетом, широко распахнутыми глазами смотрели на жуткий танец света в чернильных тучах. Сердце пропускало ход от такой завораживающей картины и хотелось сорваться с места и выбежать на улицу, чтобы дождь жадно бил по лицу, а гром дрожью растекался по коже, чтобы одежда намокла и неприятно липла к телу, но чистая дождевая вода омывала бы душу, словно очищая и прощая все пороки. Она бы смыла все страхи и странные чувства, что бурлили в Уене, черной слизью оседая в легких. Гром заглушил бы застревающий в горле крик, позволяя вопить во всю глотку. Капли дождя скрыли бы слезы, нежно омывая щеки и целуя подбородок на прощание.
Кончики пальцев начало колоть, стоило подростку представить, попробовать ощутить блаженную легкость — и еще одна молния ударила по окну, заставляя все здание застонать. Это было странно, но Уену нравилось и ему хотелось больше, а для этого время должно бежать быстрее, высвобождаясь из смоленного плена. Но этого и не требуется, их преподаватель, громко стуча зубами, оповещает, что лекция закончена, и срывается с места, оставляя после себя ворох распечаток.
Класс взрывается хохотом и все начинают болтать, а телефон новенького выдает одинокую трель, оповещая о сообщении. Парень смотрит и не может поверить своим глазам, читая имя отправителя —
Юнхо. Они друг другу не пишут и номера в телефонах друг друга у них чисто для галочки, просто чтобы показать всем остальным, что они приняли друг друга.
Пусть это и никогда не будет так.
Брюнет отталкивает Уена — и дело не в плохом характере или в надменном взгляде. Дело в странном ощущении и желании спасти: колдун в спасении не нуждается, а новенький едва сдерживает желание привязать его к себе. Юнхо пугает его ощущениями, что вызывает внутри и позволяет перекатываться на языке, отталкивает своей молчаливостью и затаенной мольбой на дне темных глаз.
Словно все его тело умоляет ему помочь. Только Уен не знает, как помочь, поэтому избегает парня. Он не знает, как спасти, поэтому игнорирует сладкую песню, что звучит в голове, и цокот каблуков бледной леди. Он не знает, что делать, поэтому никому не говорит, что в жертву себе смерть выбрала Юнхо.
В сообщении одно единственное слово и новенький даже не знает, что на него ответить, потому что чертово и блядское «да» вертится на языке, скачет и искрит, как соленая карамель, отдавая чем-то запретным и невероятным. Стекает патокой по сердцу, заставляя кончики пальцев искрить и жечься, будто еще немного — и вспышки света в темных тучах начнут танцевать, потому что, черт побери, «
да».
Понравилось?
Безумно и невообразимо, кажется, даже оргазм был менее ярким, чем разрезавшая мир молния и черный след на стекле, от которого теплом веяло, и до дрожи хотелось прикоснуться. Обжечься сильно, шипеть от боли сквозь зубы, но пальцы не убирать, лишь сильнее прикладывать ладонь, чтобы почувствовать письмо от небесной вспышки.
Новенький быстро нашел брюнета взглядом и прикрыл глаза, молчаливо отвечая на его вопрос. Юнхо откидывается на стул и насмешливо тянет уголок губ вверх, склоняя голову вбок, и рассматривает Уена под новым углом, ехидно прищурив свои демонические глаза. Блондин вскидывает брови, словно ожидает вердикта от такого пристального разглядывания, но колдун лишь глазами на потолок указывает, а потом звонок оповещает о конце урока, сливаясь в одном страшном грохоте с громом, стенающим за окном.
Обычное событие, если бы до конца урока не оставалось еще минимум сорок минут; новенький даже специально смотрит на часы и проверяет время у себя на телефоне, трет глаза неверяще и возвращает взгляд к Юнхо. Тот уже поднялся со своего места и переговаривался с Саном, который недовольно смотрел на Пака, что сладко посапывал в данный момент, и даже жуткий недавний шум не разбудил парня. Сонхва с головой укрылся плащом, а маска была обернута вокруг запястья в несколько раз и создавала умильную картину, будто маска — это качели. Пшеничные пряди вылезали из-под плотной черной ткани и шевелились от порывов воздуха. Такого парня хотелось лишь обнять и погладить по голове, зарываясь пальцами в волосы, проверяя их шелковистость на ощупь, но так сделал бы любой, кроме Чхве Сана. Подросток хмуро постоял перед партой Пака, словно пытался разбудить его одним только суровым взглядом. Иногда звонко смеялся, ярко улыбаясь Юнхо, чтобы снова наморщить лоб и пытаться прожечь спящего блондина глазами.
Новенький внимательно следил за этой картиной, с нетерпением ожидая продолжения, поэтому абсолютно не заметил подкравшегося сзади Хонджуна. Колдун, хитро улыбаясь, положил свои ладони на плечи Уена и опалил голую шею дыханием, заставляя того шумно втянуть в себя воздух, обращая внимание на себя остальных парней из пятерки.
Они недоуменно посмотрели на парочку, а улыбка Юнхо стало приторно довольной, настолько довольной, что почти ядовитой. Новенький сделал страшные глаза и развернулся к Киму, который лишь наклонился ближе, жарко шепча:
— Смотри, сейчас самое интересное будет, — легкий кивок в сторону парней, Уен смеряет блондина недоверчивым взглядом, но поворачивается обратно, про себя моля, чтобы покрасневшие уши не было видно из-за волос. Но их конечно было прекрасно видно и, пока Чон лицезрел необычное зрелище, Хонджун любовался красными ушками, идеальной линией шеи и сдерживался, чтобы не укусить такой сладкий загривок —
он же не оборотень, в конце концов, чтобы метить свою пару.
Блондин все так же сладко посапывал, прикрываясь от шума плотной тканью мантии, а Чхве прожигал его взглядом, пытаясь мысленно воззвать к совести Пака. Но то ли у парня не было совести, то ли она так же сладко спала; подросток оставался глух, лишь закутался в плащ, открывая свое спящее лицо четверым парням в классе. Сан подергал его за плечо, потом сильно ущипнул за щеку, открывая вид на маленький клычок, закатил глаза и громко прошептал:
— Прости, бро, но ты сам меня вынудил, — стоящий рядом брюнет буквально давится от едва сдерживаемого смеха и отходит на пару шагов назад, оказываясь рядом с Уеном и Джуном. Новенькому абсолютно не нравится, как жмется к Киму брюнет, лишая его чужих теплых ладоней на своих плечах и жаркого дыхания на шее. Он поджимает губы и обхватывает себя руками, обнимая, — делает вид, что ему наплевать, только горечь на языке перекатывается и гадкая слизь по венам течет, сердце ревностью отравляет.
Сан подходит вплотную к парте друга, слегка толкает ее ногой и наклоняется к самому лицу, резка закричав:
— Сонхва, вставай, мы горим! Коридор уже в дыму, давай в окно, я нас прикрою! — Уен едва смог удержать смех, закрывая себе рот обеими ладонями. Позади него, тихо хихикая, грубо щипая друг друга и затыкая друг другу рот ладонями, старались не начать ржать во весь голос колдуны. Парни не первый раз видят эту картину, но каждый раз смешно, как в первый, до непрошеных слез в уголках глаз и колик в боку. Сопящий блондин резко вскидывает голову, ошалело оглядываясь вокруг. Он пытается протереть глаза, в попытке понять где он, и бормочет себе под нос «Гандам» вороча головой из стороны в сторону. Маска-качелька цепляется за другой стул и парень сильно дергает рукой, вздрагивая от треска разрываемой ткани, окончательно просыпаясь.
Он обиженно надувает губы и зло смотрит на прикладывающего ко лбу руку друга. Сан из-под ладони на него так же недовольно глазами сверкает и шипит злобное:
— Ну маску-то зачем рвать? — позади них гомерическим хохотом взрываются друзья, их смех отражается от стекол и смешивается с искрами в небе. Гром словно вторит им и тоже смеется над подростками, раскатисто громыхая по небосводу.
Брюнет отлипает от Хонджуна, ехидно усмехаясь и утирая влагу на ресницах. Проводит пальцем по тканевой маске, разорванной на две части, другой рукой тянется к окну, оставляя ее парить в воздухе. Вспышки света становятся ярче и ближе к школе, опасно сверкают почти рядом с окном, а гром напевает свою басовитую мелодию, под которую танцуют молнии. Несколько секунд — и маска вновь целая, а в классе ощутимо пахнет озоном и едким запахом гари. Юнхо забирает ее, ехидно улыбаясь другу, и крутит на пальце, лениво вышагивая к выходу. Стоит ему коснуться носком кеда порога, как он оборачивается на друзей и выгибает бровь, наклонив голову вбок:
— Так мы что, сдаемся и не замыкаем звезду? Если нет, то нам пора идти, часики тикают, — часики не тикали, время все так же вязло в смоле и стрелка часов не двигалась от слова совсем. Но Чон нетерпеливо выгибал бровь, иронично улыбался и смотрел колко, пытаясь скрыть одну единственную мысль, что прошибала каждого из пятерки током, будто молния ударила в них.
Страшно.
Им всем было страшно, ведь как бы они не храбрились и не делали вид, что все знают и умеют, им жутко. Они обычные подростки, хоть и мнят себя взрослыми и способными решить любую проблему, но глубоко внутри каждый из них понимал, что маленький червячок сомнения сидит и точит их уверенность медленно, как вода разрушает камень. Каждый из них — обиженный судьбой ребенок, так стоит ли идти у нее на поводу, с головой бросаясь в омут и связывая свои души навеки?
Вместо ответа гнетущая тишина, нарушаемая лишь раскатами грома и грохотом дождя.
Им всем отчаянно страшно и никто из них к трупам на своих руках не привык. Цокот смерти и ее далекую сладкую песню слышать тоже не готов. Сжимать ладони до кровавых полумесяцев и скрежетать зубами, в попытке принять неизбежность событий, не обвык.
И всем из них жутко при каждом шаге вперед; они оборачиваться не смеют, лишь дышат едва заметно, мысленно умоляя смерть пройти мимо. Но та не проходит, легко напевает и шелестит одеждой, лишь подстегивает отчаянье. Заставляя его затмевать все перед глазами, ослепляющей пеленой ложиться на веки, сдаваться под натиском событий.
Они все хотят жить, пускай даже в качестве замкнутой звезды.
***
Сумерки сгущались, заворачиваясь в клубни тьмы и свинцом укладываясь на плечи, пригвождая к земле, и каждый шаг давался с трудом. В воздухе трескался озон и забивался в легкие, с трудом позволяя дышать, сжимая жестокой хваткой горло. Не вдохнуть и не выдохнуть: воздух стоит и подпирает кадык, разрывая тонкие стенки горла на ошметки. Уен шумно сглатывает, перекатывая на языке железный привкус крови, что отравляет язык, от чего он распухает и не двигается.
Дождь безжалостно бьет по коже и протыкает ее сотнями ледяных игл, что в кожу впиваются и раскалывается в крошку, вместе с кровью бегут по венам, разрушая сосуды. Громыхание грома сливается с оглушающим шумом крови и сердца, переплетается вместе и трещит в голове. Парень мотает головой в попытке сбросить наваждение, но не получается, лишь роем разгневанных пчел гудит и жалит, вынуждая громко скрипеть зубами. Яркие вспышки света ослепляют, подросток зажмуривается, в попытке глаза защитить, но молнии словно на веках отпечатываются, слепящей пеленой укладываются на ресницы, как не моргай —
не сбросить.
Плотная ткань мантии раздражает кожу, а ее полы зло хлещут по ногам, подчиняясь порывам ветра, точно выражают недовольство погоды и наступающую агонию, под цокот каблуков. Хлесткие удары по лицу всегда игривым ветерком вселяют отчаянье, что заливается свинцом в кости и оседает пеплом на сердце. Страх, словно буйная сорная трава, разрастается внутри, обвивает плющом органы и сжимает в своих тисках, сладко-приторно расплываясь ароматом гнили.
Ноги вязнут в мокром песке и проваливаются вниз; каждый шаг дается с трудом и отзывается выворачивающей суставы болью во всем теле. Нестерпимо хочется повернуть назад, позволяя ветру подхватывать себя и уводить прочь с побережья. Но все пятеро упрямо пробираются вперед, потому что позади тихий напев и бархатистый, грудной смех, который дрожью по телу проходится, изморозью остается на коже и стекает липким потом по спине, вынуждая глаза в страхе зажмурить.
Они двигаются вперед, предпочитая рев грома и разгневанный шепот волн тихому цокоту каблуков, что слышится позади, эхом доносится до них. Ноги зыбнут и ботинки утопают в тягучем песке, что лип к подошве и тяжелым грузом тянул вниз. Сердце стучало, как загнанный зверь, истекающий кровью, что бьется по лесу в попытках спастись. Одежда вся промокла и потяжелела, глаза уже слезились от ярких вспышек света, а от могильного воздуха продрогли кости.
Линия горизонта резкой чернильной линией рассекала океан и небо, что заволокло тучами и полностью скрыло звезды. Вода бурлила и гневно нападала на берег, огромными волнами ударяя по суше и жадно захватывая кусочек за кусочком. Там, где еще раньше парни могли спокойно пройтись по золотистому песку, темная вода пенилась и шла вихрями, злобно шипела, забыв ласковый шепот.
Громкий плеск и брызги воды взмыли в воздух, ядовитыми пятнами оседая на коже; соль будто разъедала ее, но Уен лишь качнул головой, всматриваясь в некогда такой любимый и ласковый океан, который нежно гладил по руке, оставляя чувство свободы. Сейчас же он гневался, бурлил и злобно поднимал волны, что беспощадно разбивались о пятерых парней, которые упрямо заходили в воду. Новенький всегда хотел раскинуть руки и отдаться голубой лазури, но сейчас черная гладь пугала и подавляла: она не спрашивала разрешение, сливаясь цветом с одеждой, и стремительно пожирая тела парней сантиметр за сантиметром. Дыхание было рваным и прерывистым, оно подчинялось яростному шипению и реву стихии, что беспощадно ломала каждого из них.
Кончики пальцев ощутимо жгло и щипало, по телу проходились разряды, горло пережимал страх и ужас рос, буйно обвивал сердце, оседая слизью в легких. Идти с каждым шагом становилось все тяжелее; вода давно проникла в обувь и неприятно хлюпала при каждом движении, но Уен это скорее ощущал, чем слышал, ведь ветер безумно танцевал с морем и молниями, а громыхающий гром им вторил, нарастая с каждым хлестким порывом воздуха.
Когда темная гладь по пояс утащила парней в свои владения, лишь тогда каждый точно услышал набатом звенящее «хватит» и остановился, жадно глотая воздух, что оседал озоном и солью на языке, оставляя терпкий привкус в душе. Холод сковал тело и полз по коже, липким ужасом втираясь в нее, вынуждая стучать зубами и судорожно выдыхать. Руки дрожали и тряслись, пальцы задубели и не подчинялись, но подростки упрямо вытаскивали из-под ворота распахнутых мантий плетенные шнуры, на которых тревожно болтались капельки ограненных минералов. Вспышки света в небе зловеще отражались и переливались в гранях камней, будто в них бились эти самые молнии, пытаясь выбраться из хрустального плена. Резкое движение — и плетенный шнурок легко рвется, иррационально громко звуча, разрывая грохающий рокот грома и гремящий стук ливня, что беспощадно бьет по рукам и плечам, насквозь пропитывая плотную ткань и стекая быстрыми струями вниз, перемешиваясь с морской водой.
Руки все еще жутко дрожат, словно у Уена тремор, но он упрямо сжимает в ладони васильковый камень, что ярко блестит даже в едва проникающем сквозь плотные тучи тусклом свете луны. Лазурит обжигает руку холодом, заставляя вздрогнуть всем телом и лишь сильнее сжать камень в ладони, пытаясь нагреть его. Остальные парни тоже сжимают свои камни, отдавая бездушным минералам тепло своего тела, напитывая их своей силой.
Двигаться все еще тяжело, но стоять под хлещущим по щекам ветром — еще хуже; Хонджун шепчет свистяще, точно вторит сильным порывам ветра, и с его ладони стекает первая капля крови; она звонко ударяется о водяную гладь — и вода начинает вспениваться, подсвечиваться изнутри. Шипит разгневанно и злобно, бурлит угрожающе и яростно, вздувается и, взмывая вверх, парит прямо перед лицами парней, полных липкого, смрадного ужаса пузырями. Молнии разрезают небо на части ослепляющими вспышками света и грозно жалят побережье, с каждым разом приближаясь к кромке воды, жадно лижущей берег.
Кровь тоненькой, быстрой струйкой стекает по воде, окрашивая пестрый камень, вобравший в себя множество цветов в единый багряный оттенок, зловеще переливающийся в свете кромсающих небосвод молний. Ким тянет руку, что сильно трясется и дрожит под гнетом ледяного ливня и сильного ветра, к Юнхо и вкладывает в его ладонь свой камень. Кожа на ладони вспарывается без надреза, лишь от соприкосновения с минералом и смешивается с кровью блондина, прочерчивая в водяной глади красную линию.
Камень темно-красного цвета с фиолетовым рассветом, заключенным в центре, колол ладонь и медленно, но неумолимо нагревался от тепла подростка. Колдун шепнул, прикрыв веки, слова — и с ладони, отчаянно сжимающей рубин, стремительно потекла кровь, создавая новую точку звезды. Рука брюнета не дрожала, но ресницы парня трепетали, а глаза закрыты, и лишь закусанная, нервно жующаяся губа раскрывала правду о внутреннем состоянии колдуна.
Звездчатый рубин голубиной крови жалит и пачкает багряной жидкостью дергающуюся руку Сана. Парень резко хватает руку друга, протыкая кожу ладони углом камня и перемешивая их кровь. Вода еще сильнее шипит и бурлит от новой порции дара, жадно глотает стекающие капли и пенится сильнее, закручиваясь в вихри и воронки вокруг пятерых школьников. Гром набатом стучит в ушах, переплетаясь с треском падающих молний и шумным бегом крови, а тучи клубятся сильнее и перекручиваются друг о друга, в желании поглотить любой свет, слабо мерцающий в небе.
Темно-бурый минерал, напоминающий загнанно бьющееся сердце по форме, с красными прослойками, перекатывался в ладони и легко скользил по коже. Шепот, что перекрывается ревом стихии, слетает с губ — и бурый халцедон теряет свое свечение, пачкаясь кровью Чхве. Рука парня подрагивает, а брови изломились в невыносимой скорби и боли, суставы выворачивающей, губы печально поджаты и в тонкую ниточку вытянуты. Сан тянется, всем телом содрогаясь, к Сонхва, отчаянно хватает его руку, будто спасается, и едва слышно вскрикивает, почувствовав липкую жидкость на своей руке и сверкнувшую непозволительно близко молнию.
Звезда продолжает свой кровавый путь, океан бурлит и начинает изнутри светиться ведьмовским зеленым огнем. Он несмело скользит по багряным линиям и дрожит от ветра, что точно пытается потушить пламя; воздух сильно и недовольно бьется из стороны в сторону и дерет по щекам. Пак крепко держит хрупкую ладонь в своей и под свист ветра шепчет, твердо смотря в ртутные глаза Уена. Уверенно хватает его руку, а сапфир мягко скользит по коже и катается по скользкой крови; новенький каждой частичкой ощущает его движение и то, как он легко укалывает, будто пронзает ладонь насквозь одним из лучей, а капли крови очерчивают еще одну вершину звезды.
Парень взгляд отрывает и смотрит в расплавленное золото лисьих глаз, чувствуя уверенность от мягкой улыбки. Ответная сама растягивается на губах, только быстро пропадает, и Чон весь горбится, стоит почувствовать ледяное прикосновение, от которого дрожь пробивает тело, а в ушах раздается сладкий напев, перекрывающий грохот неба и моря. Уен смотрит на брюнета, который глаза все еще зажмуривает, — лишь ресницы дрожат от порывов ветра, — и жутко хочет крикнуть что-то, но слов нет и с губ ничего не слетает. Он ничего не знает, но отчетливо видит костлявые руки на плечах Юнхо и клубящуюся тьму позади. Зажмуривается до цветных пятен перед глазами, сжимается весь, в размерах уменьшается и отчаянно тянется к Киму, ища у него скорее защиты, чем заканчивая ритуал.
Голубой камушек с золотыми вкраплениями теряет свое благородное сияние от заливающей его крови и впивается в ладонь Хонджуна, настолько сильно ее сжимает новенький. Уен закусывает щеку изнутри, ощущая липкую кровь во рту и не раскрывает глаз, боясь вновь увидеть сгущающуюся мглу позади брюнета. Лазурит переворачивается, скользкий от крови Чона, и гладким углом вспарывает кожу на ладони Кима, пачкаясь их перемешанной кровью, что вновь оглушающе громко падает в воду, — законченная звезда вспыхивает зеленым пламенем. Оно окутывает парней и расходится; океан начинает пылать ведьмовским огнем, мерцая и переливаясь от света молний. Гром ревет и скребется по черепной коробке, отдаваясь эхом во всем теле. Ледяной дождь втирается в кожу, обжигает тело через плотную ткань и скатывается в светящийся океан, заставляя воду бурлить и пениться. Огромные, многочисленные пузыри взмывают вверх, пронзительно лопаясь от соприкосновения с каплями дождя. Тучи сгущаются и скручиваются в тугие канаты, плотно закрывая созвездия от глаз, погружая мир в полную мглу, и лишь яркие вспышки света разрезают небо на части, вспыхивая тут и там.
Пламя поднимается в столбы, а океан негодует и свирепеет, поднимая огромные волны, и разрастается штормом. Хонджун начинает громко, повелительно нараспев произносить заклинание — и все подхватывают его слова, в такт неистовому грому и яростному реву воды. Молнии сверкают непозволительно близко, пробиваясь через столб мерцающего пламени, протыкая воду в нескольких миллиметрах от школьников, обдавая жаром и треском электричества.
Ветер сильней завывай, вода ярче пылай.
Стена из зеленого пламени сверкает и переливается, сильные порывы воздуха безжалостно бьют по щекам и толкают в спину, но парни стоят и крепко держатся за руки, закрыв глаза и продолжая безостановочно шептать.
Пусть стучат наши сердца в унисон.
Грудь часто вздымалась и сердце в ней быстро билось загнанным зверем, точно пыталось вырваться из костяной клетки. Дыхание сбилось, легкие жгло от недостатка кислорода, а озон и соленый привкус оседали на языке, оставляя терпкий и острый привкус, перекатывающийся на языке.
Не держит более земля и огонь зажигает кровь.
Камни, зажатые в сплетенных ладонях, начали нагреваться, буквально обжигая; нестерпимо захотелось разорвать руки; кровь, вытекающая сквозь крепко сжатые пальцы, бурлила и кипела, как и кровь в венах, что жгучей жидкостью текла к сердцу, дико стучавшему.
Подними меня, свободы король, и следуй за мной.
Тяжелые от пропитавшей их воды полы мантий начали подниматься, развеваясь под натиском сильных порывов ветра; бились друг о друга и ударялись об тела подростков, тут же взмывая в воздух и прочерчивая зеленое пламя.
Мы под небом клубящим замыкаем звезду.
Перевитое небо давило и словно приближалось на школьников с желанием раздавить негодных букашек, творящих не пойми что и тревожащих столь древнюю стихию, как лазурный небосвод.
И сердца пробуждаем, выживая в аду.
Последние слова слетают с губ, а зеленый огонь вспыхивает высокой стеной, что, кажется, достает до неба, раздвигая клубящиеся тучи и поглощая слепящие вспышки молний, открывая глазам вид на розовеющее небо, что мягко, будто кистью, окрашивается в теплые, ласкающие взгляд оттенки. Подростки жарко повторяют слова, морщась от жгущей боли в груди и вырывающегося наружу сердца; пламя горит ярче и занимается сильнее, выталкивая смольные тучи и раскручивая тугие канаты, с каждым словом отвоевывая еще кусочек рассветающего небосвода.
И лишь когда последние тучи растворяются в зеленом мареве, а негодующий океан вновь ласково шепчет, прекратив злобное шипение, ужасающая боль в груди отступает, растекаясь истомой по коже. Дыхание выравнивается, замедляется, веки поднимаются, а руки расплетаются, и липкие от крови камни подносятся к губам, выдыхая цветные облачка, после прикладывая к ушам. Переливающиеся минералы от дыхания очищаются, играют на слабых солнечных лучах всеми цветами радуги и врастают в мочку, пустив ветвистый узор за ухом.
Ноги дрожат от напряжения, а мокрая одежда вынуждает упасть на колени не в силах больше стоять. Уен поднимает лицо к небу и с удивлением ощущает, как что-то внутри укладывается и выравнивается, будто находит свой идеальный баланс. Ласковый ветер мягко скользит по лицу, гладит волосы, отпечатываясь нежностью на губах. Странная нить натягивается внутри и расходится, змеями извивается и тянется к другим парням, связывая их воедино.
Новенький встает с помощью Кима, ему слабо улыбается Сан, так же сидящий в воде и не реагирующий на попытки Сонхва поднять его. Чхве будто наслаждается, как теперь ласковая вода мягко скользит по коже, даря тепло. Уен переводит глаза на брюнета и облегченно выдыхает, несмотря на ехидный взгляд темных глаз шатающегося Юнхо.
Потому что чернильной тени и костлявых рук на плечах больше нет; только парень забыл, что где яркий свет — там смольная тьма.
***
Просыпаться после проведенного ритуала по замыканию звезды ковена было тяжело — все тело болело, и брюнет просто продолжал лежать в мягкой кровати, вслушиваясь в прощальные трели улетающих на зиму птиц. Юнхо отстранено подумал, что сегодня уже последний день октября, а он ничего не сделал и даже не собирается вылезать из постели, предварительно весь день. Парень перевернулся на другой бок, подтягивая к себе одеяло, с желанием закутаться в него. Но оно не двигается, словно что-то его держит; Чон дергает сильно и резко, вздрагивает от чьих-то тихих ругательств и обиженного шипения, что сопровождается громким грохотом.
Порывисто поднимается, слишком быстро поменяв положение, от чего голова кружится и в глазах двоится. Проморгавшись, Юнхо фокусирует взгляд на сидящем на полу шатене в темной рубашке и черных брюках, что потирает ушибленную поясницу. Он поджимает под себя свои длинные ноги и усаживается по-турецки, подперев подбородок рукой. Хлопает пушистыми смольными ресницами и внимательно смотрит на подростка хитрыми зелеными глазами, словно блуждающими огоньками, что заглядывали в душу. Идеальные черты лица и волнующий изгиб вишневых губ. Юнхо закусывает губу и впивается ногтями в ладони от нестерпимого желания, дрожащего на кончиках пальцев, коснуться линии скул или мимолетно прижать свои губы к чужим, так манящим. В шоколадных прядях незнакомца играли солнечные зайчики, завораживая подростка переливами.
— Это больно так-то, — обиженно тянет бархатистый голос, а Чон даже не сразу понимает, что это говорят ему, а не куда-то в пустоту. Он моргает пару раз и мотает головой, сбрасывая наваждение, опасливо приоткрывает один глаз, надеясь увидеть пустоту вокруг, но шатен с фотографии не исчезает, так же сидит и смотри обиженно, надув губы как ребенок. — Ты забавный с этим гнездом на голове, — школьник спешно поправляет волосы, неосознанно стараясь выглядеть лучше перед этим шатеном — и плевать, что он в одних трусах сидит, выставляя крепкую грудь напоказ.
— Что за черт? — тихо шепчет себе под нос подросток, но незнакомец все равно слышит и легко поднимается на ноги, твердо ступая босыми ногами к Юнхо. Брюнет обходит кровать, приковывая взгляд брюнета к себе, наклоняется непозволительно близко, сияя в свете полуденного солнца, и серьезно смотрит в глаза, душу выворачивая зелеными омутами, выдыхает насмешливое:
— Я не черт, меня зовут Чон Есан, один из основателей этого города ведьм, — улыбка расцветает на лице и подросток задерживает дыхание, чувствуя предательский жар внизу живота, — Приятно познакомиться, Чон Юнхо.
