Say My Name

Если внимательно посмотреть, то можно заметить знак клана на его учениках и их последователях. Эти знаки имеют множество форм, но опытный охотник за ведьмами всегда найдет их. Брат Паоло Фредерико. «Заметки слуги Господа», 1693 г.

       Солнечный свет заливал спальню, выполненную в темных оттенках, лишь подчеркивая мрачную красоту подростка, что сейчас хлопал глазами и, приоткрыв рот, судорожно пытался переварить то, что ему сказал этот внезапно оживший с фотографии шатен.

Основатель? Чон Есан? И откуда он знает имя самого школьника?

Голова гудит от бесконечных вопросов, на которые ответов он еще не услышал, но решительно настроен их получить, если придется даже выбить. Брюнет пронзительно смотрит в зеленые глаза, склонив голову вбок, и выгибает бровь, сдерживая внутреннюю дрожь и жаркое томление, что растекается по коже. Он столько думал об этом человеке и столько ему рассказывал — ведь это так просто раскрыть душу перед куском бумаги и никогда не допускать мысли, что изображенный на нем шатен однажды будет сидеть на его кровати. Зеленые глаза напротив, в которых блуждающие огни вспыхивают и завораживают, удивленно округляются, не ожидав такой резкой перемены, но буквально сразу же хитро прищуриваются, и насмешливая улыбка ложится на губы. Есан отзеркаливает позу подростка, с восторгом понимая, что ребенок перед ним удивляет все больше: его действия не поддаются системе и он быстро адаптируется под ситуацию, нагло и надменно смотрит на шатена и точно жалкую букашку разглядывает, силясь понять, как от нее избавиться. Это будоражит и вынуждает желать большего; за столько лет Есану казалось, что он знает о людях все, но жизнь приятно удивляет его, преподнеся ему такой красивый и интересный подарок. Подросток сбрасывает одеяло и разворачивается вплотную к шатену, разводит для удобства ноги, чуть вздрагивая от легкого ветерка, всколыхнувшего шторы и скользнувшего по обнаженной коже. Солнечный луч ласкает точенное тело и переплетается с линиями вен, скручиваясь в одно. Кожа брюнета будто светится изнутри, мерцает — и Есан не может отвести глаз от такой красоты, неосознанно тянется рукой к обнаженной ноге и, едва касаясь, лишь кончиками пальцев скользит по ней, пуская разряды по телу Юнхо, что резко забыл как дышать. Он только сейчас осознает, в какой позе сидит, и чувствует, как горит шея, но вида не подает, потягивается после сна, позволяя увидеть изгиб спины и сильно бьющуюся вену на линии шеи. Вновь возвращает ленивый взгляд к незнакомцу напротив и выгибает бровь, надменно снизу вверх оглядывая парня, будто не у него вся кожа горит и внутри все скручивается в тугие узлы от жара; насмешливо тянет уголок губ вверх. — Ну и как ты здесь оказался, Чон Есан? — нарочно растягивает чужое имя, перекатывая его на языке и пробуя на вкус. Имя терпкое, пьянящее и приторно сладкое, оно патокой втирается в кожу, заставляя в душе расцветать шафрановые розы. Те одуряюще пахнут, голову кружат и задыхаться вынуждают. Юнхо шумно сглатывает вязкую слюну и закусывает губу, пальцами в белье впивается, откидываясь назад, раскрывая вид на подкаченное тело сильнее, скрыть внутреннюю дрожь старается. Только шатен на свете дольше существует и каждое движение разгадывает, про себя восхищается выдержкой парня. Он прекрасно слышал жаркие признания в любви своей фотографии, видел, как клочок бумаги трепетно вытирали от жгучих слез обиды и прятали в карман на груди, прямо под нервно бьющимся сердцем. Как в тайные планы посвящали, отчетливо слышал всхлипы задушенного плача и знал обо всех страхах, что под сотнями замками в душе спрятаны. Единственное, чего Есан не знал, это то, как ведет себя парень: он знал слабую сторону этого подростка, что была белоснежнее только выпавшего снега, а с той, что чернее ночи был, не знаком, но жаждал этого знакомства. Где свет, там тень. Чем ярче свет, тем длиннее тень. Поэтому Есан поднимается и иронично смотрит на того, кто пытается казаться выше, хотя сидит с разведенными ногами и в одних боксерах, купается в солнечном свете, на смятых простынях. — Я всегда здесь был, только дальше своего кабинета выйти не мог, — пожимает плечами шатен и пристально разглядывает кромку белья, за которой прячется татуировка — одним витком привлекает внимание, разжигая желание сорвать чертову тряпку. Подросток вскидывает брови и удивленно смотрит на шатена, судорожно пытаясь понять, что же знает незнакомец и как много он слышал, а главное — как вышел. — Слышал все, видел тоже, прошел через зеркало, — прекрасно разгадывая калейдоскопом сменяющуюся гамму чувств на лице брюнета, поясняет Есан. Колдун глаза закатывает, сам себя по лбу бьет, поражаясь своей тупости, и ощущает, как уши начинают гореть от румянца, покрывающего их. Шатен с ехидной улыбкой наблюдает за метаниями парня, запоминая каждую эмоцию. Все же видеть их так близко интереснее, чем через стекло зеркала. — И что же тебе нужно? — справившись с собой, интересуется школьник, чувствуя, как от пристального и заинтересованного рассматривания у него сейчас встанет; опозориться еще больше не хотелось и Юнхо порывисто встал, проходя мимо шатена, слегка задевая его плечо и едва не вскрикивая от прошившего насквозь разряда. Есан провожает его взглядом, одобрительно хмыкает на винную рубашку, что достал из недр платяного шкафа подросток, и усаживается на кровать, скользя ладонями по смятому белью и ощущая тепло тела брюнета, что еще не успело покинуть ткань. — Да ничего в общем-то, хотя мне бы хотелось вырваться из ловушки, в которую меня заточили собственные друзья, — школьник оборачивается на парня, не до конца застегнув рубашку и открывая вид на ореолы сосков, заметно выделяющихся в контрасте с темной тканью одежды. Тревожно смотрит на Есана, вспоминая историю города, и внимательно вглядывается в зеленые глаза: они спокойны как водная гладь, но точно так же топят под собой, вынуждая судорожно вздохнуть и разорвать контакт, — Меня предали и использовали, как батарейку, для идеальной защиты города, — брюки, которые брюнет достал, чтобы натянуть на себя, с звонким лязганьем пряжки упали вниз. Голос шатена был полон вселенской обиды и злобы, задушенной грусти, вырванной с корнем любви и застарелой боли. — Стеклянный гроб из музея, — шепчет тихо, но Есан все равно кивает, жалко усмехаясь, точно через силу, будто привык так улыбаться, криво и надтреснуто, — Что произошло? — Нужно было умереть всем, чтобы защитить город и напитать его силой, вдохнуть жизнь в голый кусок земли, выжженный до тла. Каждый должен был умереть и потом воскреснуть, — едкая горечь сквозит в каждом слове, капает щелочью на душу и роем разгневанных пчел гудит в сознании. Даже слушать эти слова слишком больно, так как же невыносимо, наверно, их говорить,  — Да только они испугались и, когда я умер, засунули мое тело в этот гроб, запечатывая и оставляя мою душу блуждать по этому городу, не способной не обрести покой, но воскреснуть вновь. И, когда собирается ковен, поднимается защита, что питается от моего тела и силы, заключенной в ней, — вина отпечатывается чем-то склизким на сердце, пеплом забивается в вены, дышать тяжело, но чужие ладони легко укладываются на плечи и будто смахивают неприятные тиски, отравляющие душу. Тихий шепот на ухо дрожью по телу, до выгнутой от чувств спины — так, что макушка чужого плеча касается. — Вы грани звезды, а я ее центр, — мягкие губы мочки касаются, горячим дыханием опаляют, — Мой дорогой, — камень, вросший в ухо, сверкает в лучах полуденного солнца и солнечные зайчики пускает по соединенным телам парней, точно сплетает их воедино.

***

Небо снова радовало пушистыми барашками облаков и голубой лазурью, мягко и ласково грея деревья, что сбросили свои цветастые наряды, осыпая землю разноцветным ковром. Только настроение Сана было под стать вчерашней погоде, потому что копаться в зимнем саду школы ему не хотелось абсолютно. Нет, он любил растения и, как и любой колдун, чувствовал с ними связь, только он не мог терпеть, когда ему мешали в этот момент. Подросток хотел поговорить с ними, узнать, почему же они чахнут и отчего их листья желтеют, постараться помочь снова заиграть насыщенным зеленым. Но следующая за ним и шумно дышащая девушка из класса ему мешала и жутко раздражала. Каждый ее мечтательный вздох отдавался набатом в голове и скользил эхом по коже. Влюбленный взгляд втирался в руки и разъедал тело, громко шипя и бурля. Каждое якобы нечаянное прикосновение мерзкой слизью капало на одежду и оседало внутри пеплом, забиваясь в легкие и не позволяя дышать полной грудью. Хотелось просто сбежать от нее, но подросток не мог, поэтому терпел. Земля пачкала руки даже в перчатках, но Чхве упрямо рыхлил землю у грядок в теплице и старался глубже дышать, выравнивая дыхание, — и у него почти получилось. Только тихие, неуверенные шаги разрушили все старания в один миг, грубо разбивая его самоконтроль и скрипя стеклом под ногами, в пыль его кроша. — Санни, ты не хотел бы со мной встречаться? — колдун делал вид, что не слышит нерешительный голос, заставляя себя успокоиться. Внутри все бурлило и ревело, пузырилось и плескалось, стоило этой человеческой идиотке произнести милое сокращение, что точно ржавый гвоздь дырявит сердце и заставляет задыхаться от боли. Перед глазами черные пятна и зубы скрипят — кажется, что крошатся, как и его самоконтроль, под ногами этой идиотки. Она не отходит, лишь приближается. Дышит шумно и часто, вздыхает томно, а Чхве кажется, что ему свинец заливают в кости, жидкое стекло в вены, чтобы трескалось и протыкало на части. Подростка мутило от каждого вздоха поклонницы; голова гудела и кружилась, перед глазами все крутилось и смешивалось в единое мерзкое пятно, что встало перед глазами темной пеленой, разрываемое ласковым обращением к себе. Оно увеличивалось в размерах и перекручивалось, накладывалось друг на друга, выжигаясь на веках. Милое прозвище из детства полосовало сознание и рвало душу на лоскуты, драло кожу и застревало в горле криком, подпирая кадык. Руки тряслись; весь парень по швам трещал, от него кожа словно ошметками отходила, как шкура слезала и падала на землю, сразу сгнивая, становясь такого же цвета, как душа подростка. Ведь Чхве Сан — чудовище. Неуверенный голос уже слышится почти над ухом и тонкая рука ложится на плечо, и Сан разрывается. Нервы колдуна не выдерживают, с треском и звоном выбитого стекла рвутся на части и лопаются, оседая реальными осколками в теле девушки; запредельно громко стекает по белоснежному, сверкающему стеклу кровь, пачкая подошву ботинок парня. Ужас ползет по телу, втирается в кожу, отравляя кровь, и сердце чернеет от него; он выше пробирается, свинцовым одеялом ложится на плечи и обхватывает шею тисками. Сан разворачиваться боится, его всего потряхивает, а руки, точно судорогой сведенные, трясутся; он с трудом разворачивается, глаза поднять от лужи крови боится. Наблюдает танец солнечных зайчиков в багряной жидкости, как они скачут и кружат, старается дышать, но горло вопль раздирает, что выходит задушенным криком наружу, стоит поднять глаза на человеческую идиотку. Подросток пятится назад, отчаянно мотая головой, и тихонько всхлипывает, от каждого шага, жадно глотая воздух, но не вдыхая. Кислород просто клубится где-то в глотке, дальше не проходит. Перед глазами все плывет и голова гудит от недостатка воздуха, а еще его стальными прутьями протыкает, перекручивает через мясорубку, катает на американских горках чувств и он не знает, что делать; Сан просто начинает кричать. Вкладывает в крик весь свой ужас, пытаясь избавиться от него, ощущая как молотом проходятся по черепу голоса других школьников, скребутся по сознанию испуганные взгляды, и кричит изо всех сил, глаза и уши закрывая. Он не может смотреть, он не может слышать, он не может поверить. Он каждой частичкой тела ощущает, как рушится, сыпется точно песок, пеплом на землю. Хонджун срывается на крик, резко врываясь в теплицу и грубо раскидывая других школьников — ему плевать на них, — он глазами бегает вокруг, судорожно пытается отыскать и находит, в объятья заключает, помогает успокоиться. Магия, что бурлила и зло шипела, пенилась слизью и переливалась через край, тихо начала оседать на дне, легко лопаясь и обидно шепча. Сан продолжал кричать, скорее уже хрипя, и изо всех сил цеплялся за блондина, впиваясь пальцами в его плечи и разрывая ногтями ткань рубашки. Ему было больно, намного хуже, чем той девушке: его перемалывало изнутри, кроша органы и перекручивая вены в тугие канаты. Ким крепко прижимал его к себе, стараясь подавить магию, что успешно переливалась в него, капля за каплей оставляя Чхве и позволяя тому дышать спокойно. Блондин же наоборот дышал часто, стараясь переварить всю эту бурю эмоций и выдержать американские горки без страховки, по которым его катала магия Сана. Она была липкой и мрачной, склизкой и зловонной, оседающей горечью на языке, и гнилой землей забивалась в легкие. Трещины прекратили расползаться по всем поверхностям, а Сан размеренно и глубоко дышал, палец за пальцем отцепляясь от плеч Хонджуна. Блондин же давил кашель, что разрывал грудь и стискивал горло, чувствовал явственный привкус кладбищенской земли и крови; от них распухал и не двигался язык, собирая вязкую слюну во рту. Но с каждым рваным вздохом отпускало, слизь вытекала из тела, расползаясь увядающими растениями вокруг. Резко стало легко дышать, точно руку, пережимающую горло, отняли и позволили жадно глотать воздух. Растения вновь наливались зеленью, а плечо обжигала чужая ладонь и знакомый запах окутывал, заставляя сирень расцветать и одуряюще пахнуть, выбивая остатки могильного аромата. Ким раскрывает объятья, отпуская уже спокойно дышащего Сана. Его пошатывало, но колдун вполне уверенно отпустил друга, скользя глазами по полу, усыпанному осколками, в которых лучи солнца играли и перемигивались. Чхве медленно опускает веки и так же медленно открывает, отрывая взгляд от сверкающих осколков, резко вздрагивая от осуждающих взглядов, прожигающих насквозь. Они были полны ужаса и злобы, порицания и отвратительной жалости, растекающейся черными чернилами, пачкающей одежду и целиком пропитывающей ее. Хонджун равнодушно смотрит на тихую агрессию людей, что витала в воздухе и перекручивалась, сплетаясь в тугие канаты, что завязывались на их шеях. Петлей пережимали горло, но не душили, лишь тяжестью непонимания ложились на плечи, давили и пригвождали к полу. Уен схватил обоих парней за запястья и потащил на выход, стараясь не смотреть на обезображенный труп девушки, что был весь пронизан осколками стекла и переливался всеми цветами радуги. Новенький уже знает прописную истину, и пусть с выедающей нутро болью, но принимает, хоть и отказывается понимать, осознавать всю реальность брошенной некогда фразы.

Магия приходит с болью.

***

Ванна сверкала и переливалась от полуденного света, что заливал всю комнату и заставлял кожу подростка мерцать, а белоснежные пузырьки, усыпанные высушенными лепестками цветов, сиять всеми цветами радуги, окрашивая в них сидящего на крае ванны шатена. — И почему ты не можешь выходить на улицу? — брюнет набирает пену в ладонь и сдувает ее прямо в лицо Есану, что выгибает бровь, поражаясь беззаботности этого человека. Подросток абсолютно его не боится и даже не думает начинать. Хотя Чон может понять полное отсутствие страха у этого ребенка, что сейчас сидит абсолютно обнаженный, покрытый лишь пеной и лепестками шафрановой розы, что пьянят ярким ароматом, раскрывающимся от пара, который клубится над водой и поднимается ввысь, оседая испариной на окнах. Предвкушающей дрожью на коже втирается желание в тело и заставляет кровь бежать быстрее, шумно стуча в ушах. Многие люди, да и представители магических рас, не знают, но духи не безобидные бестелесные существа, неспособные коснуться живого человека. Это огромное заблуждение, что иногда стоит жизни и запоминается кровью, с предсмертными хрипами отпечатывается в сознании. Те люди, что нападали на кучку подростков, яркий тому пример. Есану не жаль этих колдунов-недоучек, что в жажде силы и власти заключили с ним сделку, расплачиваясь с ним своей крохотной силой и навсегда остекленевшими глазами. Люди приходят и уходят, они рождаются и умирают, поддерживая мировой баланс, ведь природа во всем ищет гармонию — и то, что казалось невозможным, легко может произойти. Лишь дайте природе повод и она все устроит, главное под руку ей не попасться. Ведь никому не нравится быть козлом отпущения, а он будет, если великая мать решит, что несчастный достоин этого. Пена летит прямо в лицо, вынуждая отплевываться от мыльного привкуса, во рту стоящего, и Есан закатывает глаза, укоризненно качая головой на Юнхо, после чего вздыхает тяжело и садится в ванну, позволяя одежде намокнуть и неприятно липнуть к коже, очерчивая каждый мускул. Брюнет замирает от такой картины, шумно сглатывает и скрещивает ноги, зажимаясь весь, потому что внутри все скручивается от предвкушения и прокатывается огнем желания, заставляя дрожать всем телом. Слишком жарко и запредельно близко, будто между ними нет пары метров и нескольких столетий. Точно между ними жалкие миллиметры и дышать надо в унисон, а не раздельно, чтобы губы в губы и глаза в глаза. Хочется до скрежета зубов ловить облачка чужого дыхания и касаться алебастровой кожи, сведенными от едва контролируемого желания кончиками пальцев. Хочется до задерживаемого дыхания и звезд перед глазами, до тихих стонов и выкашивающего оргазма, потому что Чон Есан как ожившая мечта. Юнхо хватило лишь фотографии, чтобы доверить все и влюбиться тоже, отчаянно и быстро, утопая в незнакомых чувствах сразу, заворачиваясь в водовороте без шанса на спасение. И брюнет даже не против, если он сможет и дальше захлебываться в зеленых глазах напротив, отдавая свою душу блуждающим огонькам. Потому что, когда Юнхо увидел эту улыбку на жалком клочке бумаги, он влюбился. Глупо и смертельно. У него шафрановая роза цветет внутри и пьянит сладким ароматом, кружа голову, — и жуткое желание, чтобы навсегда и до гроба. Подросток в сказки не верит, но так отчаянно хочет, чтобы насмешливо улыбающийся шатен был тем самым принцем, что спасет его, — пусть коня нет и принц сам не особо живой, ему плевать. Главное свой, а остальное неважно. — Ну так, что мешает тебе выйти за пределы дома? — откидываясь назад, пытаясь успокоить горящую кожу холодным акрилом ванны, спрашивает Юнхо. Ноги все так же сведены, подросток их больше не разводит и он не стесняется, а боится, что легко может поддаться, сломается и продастся этому шатену за гроши, лишь бы руки чужие сжимали его бедра и пухлые губы скользили по коже, оставляя горящие следы, что клеймом останутся на душе. — Мне нужны зеркала, — зарываясь пальцами во влажные волосы, произносит Есан, отзеркаливая позу подростка. Только ноги, обтянутые чёрной тканью, расставляет, в капкан подростка берет. И Юнхо не знает, что выглядит горячее — мокрый парень в его ванне, чьи сильные бедра вскользь касаются его оголенных, или играющие в каплях, стекающих по белоснежной коже, солнечные лучи, от чего шатен мерцает и сверкает. Юнхо вязкую слюну сглатывает, нервно дергая кадыком, и сильнее сжимает ноги. — Почему именно зеркала? — подросток старается внутреннюю дрожь побороть и резко хватает мочалку, грубо начиная тереть ей по коже, точно пытается желание с себя содрать. — Гроб, в который заключили мое тело, стоит на зеркальной пластине, — шатен пристально разглядывает накаченное тело, не скрытое более шапкой из пены, что давно осела мыльными разводами на водной глади, — Еще при жизни, перемещаться сквозь зеркала было моей фишкой. И этот гроб: я считался лучшим иллюзионистом, только секрет был в зеркальной пластине под ногами, — едкая усмешка застыла окаменелостью на идеальном лице, делая его восковым и неживым, надтреснутым и сломленным. Юнхо щеку закусывает изнутри, ногтями впивается в ладони и старается подавить внезапный порыв стереть эту грустную усмешку и застарелую боль, что прячется в поднятом уголке губ. Подросток порывисто поднимается, позволяя солнцу осветить каждый миллиметр подкаченного тела, переливающегося и мерцающего от стекающих каплей. Тянется за узорчатым ключом на цепочке и разворачивается обратно к шатену. В темных глазах уверенность плещется, со страхом переплетается, скручивается воедино, оседая на дне зрачков решительностью. Брюнет подходит к Есану, опускается на колени меж расставленных ног, столб брызг поднимая, пропитывая и так мокрую рубашку насквозь опять. — Тогда сделаем так, — ключ с цепочки свисает и качается перед глазами шатена, резко начиная обрастать зеркальными пластинами. Подросток одну руку вытянул в сторону — и зеркало, висящее там, со звоном трещит по швам, капельками ртути оседает на узоре ключа, застывая стремительно, — Теперь ты будешь со мной всегда, — нагло улыбается школьник, а Есан не выдерживает искрящейся искренности в глазах напротив, и порывисто обнимает, судорожно выдыхая благодарность. И не важно, что он использует этого ребенка; он ему весь мир подарит и истину мироздания в ладони вложит, пусть только и дальше смотрит так доверчиво и выдыхает смущенно. Жестокая ухмылка отпечатывается на губах, когда Есан смотрит в разбитое зеркало и видит там призрачно-голубые сгустки силы.

Смотрите же друзья, как я уничтожу ваше наследие, предатели.

***

Когда же страх навсегда уйдет из его жизни и перестанет липкой массой оседать в легких, мешая дышать и жить спокойно? Ответ не приходил, а безысходность нагло скребла по черепу и протыкала сердце насквозь, заставляя судорожно хватать воздух и замирать всем телом. Уен правда устал от всего этого — как бы он не пытался убедить себя, что все в порядке, ничего ни черта не в порядке. Он все еще мучается тошнотой и головокружениями от стояния на потолке, что теперь его пол. Вроде и привыкнуть пора, но ноги подкашиваются от напряжения, стоит ледяному ветру подуть и больно ударить по щекам. Новенький буквально чуть ли не падает, стоит еще раз темной стороне медали мелькнуть и слизью запачкать руки; только когда он присматривается, с ужасом понимает, что никакая это не слизь, а кровь, стягивающая и втирающаяся в кожу. Магия приходит с болью и Уен это правило принял, без споров и пересудов, только он не понимает его, отказывается понимать, до хрипов хочет кричать от него и мечтает избежать всеми силами. Только оно гончей подобно, следит за ним повсюду, полная желания доказать и в кровь окунуть с головой, чтобы захлебывался ей и размазывал по лицу вместе со слезами. Страшно — и кажется, что этот страх стал частью его тела, вместе с кровью бежит по венам, перекачиваясь из одного желудочка в другой, насыщая собой каждую частичку организма. Перед глазами мелькают события, — что едкой горечью на языке и перекошенной улыбкой на губах, словно в кривое и треснутое зеркало смотришься, — калейдоскопом боли и ужаса переливаются на свету, вызывая лишь желание спрятаться под кроватью и ждать, пока кто-нибудь не поможет. И Уен сидит, накрытый с головой одеялом, прячется в единственном, по его мнению, безопасном месте, в тайном уголке школьной библиотеки. И плевать, что сегодня воскресенье. Открыть с помощью магии витражные окна было не сложно, даже слишком легко — настолько просто, что от этого жутко становится и только подстегивает желание спрятаться от всего мира навсегда. Он и прячется, дрожит весь и едва сдерживает раздирающие грудь рыдания, обнимая себя с ногами и утыкаясь лицом в колени. Он не знает сколько так сидит: время увязло в смоле и не двигалось, замирая на единой точке, — новенький дернулся только, когда услышал звук шагов, эхом раздающихся в пустой библиотеке. Сильнее с головой накрылся, пряча лицо с застывшими на ресницах слезами в коленях, беззвучно шепча неизвестному убираться. Но звук шагов не стихает, приближается с каждой секундой, набатом стучит в ушах, сливается с гулом сердца. А потом знакомый запах сирени окутывает коконом, защищает и спокойствие внушает. Небольшие бутоны буйно цвести начинают, раскрываются и разносят кружащий голову аромат вокруг, вытесняют страх из вен. Уен голову несмело поднимает и с неприкрытой мольбой в глазах смотрит на Хонджуна, у которого тревога отпечаток на губах оставила, растекаясь виной по коже. Он встает на колени перед подростком и обнимает крепко, пряча от всего мира в своих объятьях, позволяет слышать стук своего размеренно стучащего сердца и мочить одежду бегущими по щекам жгущими слезами. Эти отношения — они нездоровые, по крайней мере, для Уена, и никогда ими не будут. Они всегда токсичным ядом со смертельной концентрацией страха будут вводиться внутривенно, воздушно-капельно передаваться и полосовать сознание, рвать на части душу Чона, пока однажды не отравит полностью, заставляя в предсмертных судорогах биться. И с этим ничего не сделать, лишь рядом быть и удерживать от края, а если вдруг не успел за руку схватить, то первым прыгнуть в бездну — там на дне в свои объятья ловить. Эти отношения всегда будут сладкой отравой и пьянящим ароматом, потому внутри у них сирень распускается и буйно цветет, все органы обвивает и в легкие забивается. Ведь цветок их отношения ядовитый и чем больше пятилистников ты съешь, тем скорее умрешь. Руки сильнее обхватывают дрожащее от рыданий тело и Ким клокочущую магию потихоньку из новенького вытягивает. Целует в макушку, ужас прогоняя, шепчет милости своим бархатным голосом, муку заговаривая отступить, — и Уена отпускает, с каждым чужим словом дыхание выравнивает, засыпая в крепких объятьях, и впервые не видит кошмара, что преследует его пару недель. Он заперт и не знает, как выйти, вокруг лишь тьма клубится, проникает в тело и втирается в кожу, заставляя липкий пот по спине стекать. Предательство раздирает душу на части, вспарывает вены и полосует сознание. Перед глазами все плывет от пелены слез, что легла на веки и отчаяньем стекает вниз по щекам. Горло пережали рыданья, хочется громко и надрывно всхлипывать, но с губ не слетает и звука, лишь тело содрогается от накатывающей истерики и осознания, заставляющего душу стеклянной крошкой опадать под ноги. Его предали. Те, кому он верил больше всего. Эти люди точно в насмешку заключили его в стеклянном гробу — и лишь зеркальная пластина под ногами сверкает от капающих на нее слез. Он лишь может смотреть, как они приходят и разговаривают с ним, обвиняют его в том, почему он здесь. Перекладывают вину на его дрожащие плечи, будто приковывают его стальными прутьями к полу. Как они меняются день ото дня и угасают, приводят с собой до надтреснутой улыбки похожих на себя детей, как сменяются поколения за поколением, а посетители редеют и память о нем стирается, пропадая в неумолимом танце времени. Время бежит для всех, но для него оно застыло навеки, пеплом ненависти оседая на сердце и забиваясь в легких. Зреющим планом мести, разлетается серыми хлопьями по городу, утопает в чужих сердцах, понуждая их идти к нему и дарить свою жизнь, взамен на сокровенное желание, нежно лелеемое в чужой душе. Багряной липкой жидкостью стекает по рукам и обезображенными трупами складывается за спиной. От этого кошмара не избавиться, не прогнать снотворными и алкоголем, он все равно придет и настигнет; лишь запах сирени исполняет желание, даря тепло чужих рук. В ускользающем в уютную тьму сознании проскальзывает мысль, что новенькому необходимо узнать, как он связан с этим городом и почему отец так отчаянно заставлял его отрицать магию. Солнечный свет нагло светит прямо на сидящих на полу парней, блики играют на их одежде в салки, а легкий ветерок кружит в танце пепел, густым слоем лежащий на белоснежном мраморе. Закручивает вихри, и маленькие ураганы блуждают по уголку, увеличиваясь в размере с каждым собранным пеплом. Хонджун оглядывается вокруг, бездумно скользит взглядом по разрушенной библиотеке и удрученно набирает сообщение Сонхва, логично понимая, что одному ему все это не восстановить. И нужно успеть, пока Уен не проснулся и не увидел результат своей истерики, плотным слоем пепла лежащий вокруг и виднеющийся следами копоти на потолке. Когда колдун вошел лишь в библиотеку, на миг ему стало жутко, стоило увидеть вместо лабиринта забитых книгами стеллажей ужасающую пустоту. Ему было страшно наблюдать, как зеленые блики, пульсирующие от чужой боли, жадно лизали потолок и развеивали мебель. Он неосознанно шагнул назад, готовый сорваться с места на безумный бег, но резко замер, осыпаясь пресловутым пеплом на пол, переполненный виной и сожалением. Ему бы так хотелось вырвать страницы и, пускай даже собственной кровью, переписать их историю заново, но книги жизни в его руках так и нет. Только сломленный ужасом новой жизни и стремительным угасанием старой Чон Уен, от которого внутри расцветает сирень. Каждый шаг отдается стреляющей болью во всем теле, но Хонджун твердо чеканит шаги, безбоязненно приближаясь к тому, кто его сокровищем стал и весь мир заменил. Трещит весь по швам, с оглушающим треском расползается на мерзкие ошметки, стоит Уену глаза поднять, просящей мольбой ошпарить. Ким падает на колени, даже не морщась от жуткой боли, и крепко прижимает к себе того, кого обещал защищать и никогда не оставлять. Только сам же ломает его искусно, вынуждая жизнь свою оставить и новую реальность принять, собственными руками прошлые истины раздавить и с грязью перемешать. Колдун сам его душу перемалывает каждым касанием — и это клеймом вины на его собственную ложится. Каждым поцелуем отдаляет новенького от прошлого, но все равно продолжает, потому что иначе сам не выживет. Он стал его, сразу как только появился, как посмотрел ртутными глазами и улыбнулся мягко.

Чон Уен — его мир и ради него он уничтожит все остальные.

***

Войти в этот город оказалось легче, чем выйти. Они абсолютно не учли человеческий фактор, а именно ведьмовской. За то время, пока братья прохлаждались и наслаждались ничегонеделанием, ожидая новых указаний из Салема, был собран ковен. Теперь выйти живыми оказалось нереальным, ведь защита была поднята, но также это давало повод остаться в этом городе еще на неопределенное время. Пока защита не будет снята вновь и ведьмы не будут убиты. Парень рассматривал учебники, что необходимо было приобрести, и пытался понять в чем разница между обычной математикой и высшей математикой. То есть разница наверно была, но он не мог понять, а Минки вновь свалил развлекаться и снимать девчонок или парней. Чонхо закатил глаза, складывая в корзину оба учебника и разворачиваясь, чтобы продолжить покупки учебной литературы, необходимой в выпускном классе. Сказать по правде, Чонхо даже не знает, что проходят в старшей школе, ведь он никогда в нее не ходил, да и не требовалось ему это — там все равно не учили тому, что было необходимо парню, а для нормальной жизни хватало и средней. Даже сейчас его мысли крутились не вокруг того, что он будет делать в новой школе, а о том, как побыстрее свалить из этого города и вернуться в Салем. Стоило приблизиться к выезду из города, как тело начинало гореть огнем, а метка на груди адски жгла, словно ребра вытаскивали на живую. В ушах гудело и звенело, отскакивая от черепной коробки, в голове стояла полнейшая пустота, будто все воспоминания и мысли выключили. Сердце безумно сокращалось, беспорядочно отбивая ритм, едва отстукивая необходимые шестьдесят ударов, и резко срывалось на ускоренный бег, отбивая уже все сто двадцать — и так по кругу или нет. Чонхо тогда не разобрался, да и не хотел он разбираться, единственным желанием было закричать, выплеснуть всю дерущую горло боль, но охотник лишь зубы стискивал и полз дальше от условной границы, потому что сил стоять не было. Погрузившись полностью в мысли и воспоминания, заново переживая жуткую муку, подросток не заметил другого парня, одетого во все черное, чьи волосы украшали багровые пряди. Столкновение было болезненным и сопровождалось грохотом и звоном упавших вещей, а также тихого писка и задушенного мата. Корзина Чонхо упала ему же на ногу, перед тем как оцарапать стоящего перед ним парня. Сан совершенно не ожидал, что прутьями от корзины для покупок можно порезаться, и он точно не ожидал, что его книга шумно приземлится на чужие покупки, добавляя веса на ногу. Колдун поднял взгляд, мотая головой от забивающегося в нос запаха розмарина; морская трава кружила голову и простреливала виски глухой болью, заставляя неприятно поморщиться от тихой, тупой рези. Парень, бурчащий маты себе под нос и с гримасой полной муки смотрящий на свою ногу, имел приятного орехового оттенка волосы и бледно-карие глаза, словно покрытые ледяной коркой. На руках ветвились чернильные узоры, что извивались подобно змеям под давлением перекатывающихся от напряжения мышц. Он так сильно сжимал руки, что вены проступили на коже, вздуваясь будто воздушный шар. Это сравнение насмешило, и тихий смешок сорвался с губ Сана, а легкая улыбка расцвела на его лице. Запах розмарина больше не проносил боли, но все еще причинял дискомфорт, разносимый по магазину легким ветром. Стоило смешку растаять в воздухе, как шатен отмер и, зло прищурившись посмотрел на Чхве, пристально разглядывая его причудливую одежду и небогатую гамму цветов. Сан примиряюще поднял ладони и мягко улыбнулся, точно сдаваясь, но немигающий взгляд не исчез, лишь окинул парня сверху вниз, останавливая его на маске, скрывающей половину лица. Колдун хмыкнул и дернул плечами, насмешливо усмехаясь, пользуясь тем, что собеседник не видит и, наклонившись, забирает сбежавшую книгу. Когда парень поднимается, то случайно ударяет головой шатена в челюсть, испуганно отпрыгивая от него на пару шагов. Чонхо дышит часто и пытается сдержаться, чтобы не начать убивать, а хотелось до дрожи на кончиках пальцев. Жутко и нестерпимо. Свернуть шею парня, чтобы даже понять ничего не успел, отвести душу, даже ладони сжались в соответствующем движении. Охотник медленно прикрывает веки и открывает их на глубоком вздохе, недовольно смотря на подростка перед собой. Тот голову наклоняет вбок, внимательно рассматривает пострадавший подборок, но ничего не находит, а потом произносит ехидное: — Если тебе нужен учебник для старшей школы, то он синего цвета, а не красного. Это университетский уровень, — Сан пинает железную корзину и с насмешкой, ярко переливающейся в глазах, разворачивается, идет к кассе. На выходе он сталкивается с парнем, полностью увешанным медными украшениями, что переливаются на полуденном солнце всеми цветами радуги, точно поглотили одну из них. Аромат розмарина снова ударяет по голове, отчего Сан даже начинает шататься, задевая того плечом. — Полегче, парень, — придерживает подростка Минки, заглядывая в глаза, а цепочка с золотисто-розовым кулоном почти касается кожи Чхве. Тот вырывается из чужих рук, вновь чуть ли не падая, и с ужасом смотрит на татуировку, выглядывающую из расстегнутого ворота рубашки.

Охотник.

— Тебе, может, помощь нужна? Хорошо себя чувствуешь? — колдун головой мотает и выравнивает походку, бурчит едва слышно благодарность и стремительно уходит прочь, мысленно умоляя сердце не стучать так громко. Шатен пожимает плечами и заходит в магазин, взглядом ища своего мелкого среди кучи такой же малышни, толпящейся в магазине. Опирается плечом на стеллаж, сканируя глазами зал, сразу же вычленяя своего братца, но не окликает его, замечая рядом с ним блондина в черной рубашке, внимательно читающего книгу. Тот словно весь мир не замечал, оживленно бегая глазами по печатным строчкам и перелистывая страницы. Высокий рост, но ниже самого брюнета. Чистая кожа в противовес его, исчерченной темными узорами. Пшеничные волосы, мерцающие на солнце, и правильные черты лица, на котором сейчас расцветала ласковая улыбка. Он стоял отдаленно от всего мира, что не интересовался подростком и тот не интересовался им в ответ. Минки это не нравилось — то, как блондин игнорировал гудящий мир вокруг, что-то иррациональное скреблось внутри и жгло сознание. — Сон Чонхо, папик пришел, — низкий бархатистый голос заставил всех в магазине обернуться на брюнета, лишь интересующий Минки блондин не обернулся, продолжая увлеченно читать книгу в руках. Это взбесило охотника и заинтересовало — хотелось заставить милашку обратить на себя внимание, чтобы на коленях просил о нем, умолял хоть беглым взглядом удостоить. Он зло прищуривается, не обращая внимание на недовольно пыхтящего братца рядом и, не отрывая глаз, отдает тому кошелек, жестом прося Чонхо закругляться. Лишь уже в дверях обернувшись, охотник ловит скользящий по нему взгляд парня, отмечая, что глаза у него красивые — цвета меди.

***

Юнхо влюбился. Подростку хотелось кричать об этом везде и на каждому углу, каждому рассказывать о том, как прекрасен его возлюбленный, что смотрит всегда так восхищенно и одними едва ощутимыми касаниями заставляет дрожать от желания. Есан понимал его и не осуждал; если не понимал, то просто принимал таким, какой он есть, и это подкупало лучше всех сокровищ в мире. Для шатена хотелось сделать все на свете, просто чтобы отплатить за мягкие объятья и ласковый взгляд зеленых глаз. Юнхо влюбился еще тогда, когда нашел фотографию, влюбился в снисходительную улыбку и нежность, что передавалась даже через клочок бумаги. Влюбился без оглядки еще тогда, когда парень сидел перед его кроватью и обиженно дул губы, снизу вверх смотря на него и выглядя даже так слишком прекрасно, чтобы быть реальностью. Влюбился сразу и навечно — еще тогда, когда шатен сказал, что подросток выглядит забавно со спутанными со сна волосами, Юнхо в ту же секунду захотел всей душой всегда это слышать, каждое утро и не только утро. Он провалился в эту любовь, увязая с каждой улыбкой все больше, и даже не сопротивлялся, напротив, охотно велся на сладкие слова и ласковые взгляды. Подростку хотелось всегда бы так время проводить и каждый день так встречать: просыпаться в чужих объятьях и слышать хриплое со сна «доброе утро», вместе завтрак готовить, — и плевать, что Есан ничего не может есть. Ругаться на мокрого и мыльного от пенной войны шатена и слышать его звонкий смех. Ощущать чужую дрожь, когда он выдыхает облачка на шею парня, сидя меж расставленных ног. Чтобы шафрановая роза всегда буйно цвела и благоухала, обвивала органы и заполняла собой все внутри. И однажды это станет возможно — Юнхо в этом уверен, потому что он все для этого сделает и даже больше. Подросток гладит спящего призрака по волосам, пропуская шелковые пряди через пальцы, скользит по бархатной коже, кончиками пальцев очерчивает изгиб губ. Юнхо готов поэмы посвящать этим, волнующим его все две недели вместе, губам. Он готов исписать толстенные талмуды, расписывая каждое чувство, что закручивается тайфуном внутри и розой цветет, благоухает сладко и пьянит жутко. Сердце пропускает ход, стоит уголкам губ подняться и улыбкой расцвести. Дыхание спирает, когда он смотрит в зеленые глаза и видит в них свое отражение. Все тело разрядами простреливает, стоит шатену начать говорить — особенно после сна или долгого смеха, когда голос хриплый и до жути интимный, почти шепотом ласкает уши колдуна. Но единственное, о чем не расскажет брюнет, это то, как сладко наверно целовать эти губы, как приятно, когда этот человек касается ими кожи оголенной. Как все скручивается в тугие жгуты внизу, вероятно, когда чужие руки сжимают до расцветающих гематом бедра или запястья. Как сводит судорогой все тело, когда уши ласкает бархатный стон, приторной патокой растекаясь по телу. Он никогда об этом не расскажет и ни одну страницу не испишет, потому что не знает, но очень хочет — и у подростка есть план, как именно это получить. Если Есан смог привязать к себе Юнхо, почти что приковать его лишь одним только взглядом, то почему он не может так? Впервые за долгое время брюнет снимает цепочку с зеркальным ключом, что всегда у сердца болтается. Тихо кладет на постель и вновь гладит шатена по волосам, наслаждаясь его умиротворенным лицом. Наблюдает за тем, как пушистые ресницы дрожат и приоткрываются пухлые губы, как нежно танцуют на бледной коже солнечные зайчики и зарываются в шоколадные пряди, словно повторяют за пальцами Юнхо. Подростку так легко и уютно сейчас, он бы заморозил время лишь бы остаться так навсегда, но все заканчивается рано или поздно и брюнет это понимает. Вздыхает тяжело и с сожалением выпутывает пальцы из мягких волос, едва слышно покидает спальню. Стоило двери тихонько закрыться, как шатен распахивает веки и немигающе смотрит на зеркальный ключ. Берет его кончиками пальцев, пуская солнечных зайчиков по потолку и думает насчет недавнего разговора, перед тем как он уснул. — А я могу вернуть тебя к жизни? — брюнет смотрел внимательно и твердо, только губу закусывал до крови и ладони сжимал слишком сильно. — Фактически, я не мертв. Мое тело спит, а душа бродит призраком по зеркалам города. В теории, если разбудить тело, то и душа вернется назад, — кончиками пальцев шатен скользил по обнаженным лопаткам, заставляя подростка глаза зажмуривать от полноты ощущений. — А на практике? — На практике все довольно сложно и туманно. У меня нет имени. Ты ведь знаешь, что имя можно раскрывать лишь тем, кому доверяешь? Мое же имя, данное при рождении, стерлось в потоке времени. Забытый, кажется, так меня называют? — печальная усмешка и грустный смешок, полный едкой горечи и прошивающей насквозь боли. Пальцы замирают на миг, а потом вновь ласково скользят, очерчивая круги на лопатках, точно парень крылья там ищет. — Но у тебя ведь есть имя! — Для мира нет. — Стеклянный гроб это твоя ловушка? — короткий кивок в ответ и грустная улыбка, от которой сквозит мукой и застарелой обидой, — И, чтобы тебя вернуть, нужно найти тебе имя? — Нельзя найти имя, глупышка. Имя можно лишь получить или в крайнем случае разделить, но это имеет кучу подводных камней. Самый большой из них это то, что тот с кем ты разделил имя, навсегда будет связан с тобой. Природа будет считать вас единым целым, поддерживая таким образом баланс. Вы буквально будете прикованы к друг другу, — в голосе плескалось беспокойство и неодобрение всего этого разговора, поэтому Юнхо перевернулся, ловко седлая шатена и начиная играть с его волосами. Есан прикрыл глаза от удовольствия и довольно улыбался, но не от ласок, а от ощущения достигнутого. Ключ свисал с цепочки, вываливаясь из-под ворота, и сейчас шатен его держал в своей руке так же легко, как он держал сердце Юнхо под контролем. Потому что Юнхо сейчас заходит в музей, чеканя шаг и стремительно приближаясь к своей цели. Стеклянный гроб ничем не изменился, лишь отношение Чона к нему радикально поменялось. Больше это не просто бесполезная груда стекла, это — его шанс на счастливую жизнь вместе с тем, кто его сердце заставляет биться чаще и принимает его со всеми недостатками. Подросток подходит предельно близко, неотрывно разглядывая мутное стекло, и тянется к нему, оставляя легкий поцелуй на экспонате, резко покрываясь румянцем и отходя на пару шагов. Брюнет стоит так еще несколько десятков минут, прежде чем развернуться и, стуча каблуками ботинок, покинуть музей.

Юнхо знает, что делать, и он готов взорвать каждый подводный камень, а лучше вообще иссушить реку.