Say My Name

Во всех растениях и животных на Земле — в каждом живом существе, в погоде, во времени и движении есть скрытая сила. И если ты находишься в гармонии со всем миром, то можешь обрести эту силу. Сара Морнингстар. «Быть ведьмой», 1982 г.

       — Я хочу узнать о своем прошлом. Фраза Уена с треском разорвала уютную тишину, что царила в гостиной, вынуждая Хонджуна поднять голову с колен новенького и внимательно посмотреть на него. В золотой радужке черти тревожно шептались, а солнечные блики, которые пропускали тюлевые шторы, создавали беспокойное мерцание, словно зрачок колдуна дрожит. Ким вглядывался в чужие глаза, точно пытаясь что-то отыскать — может, страх или ужас, но находил лишь отчаянную решимость и непоколебимую твердость. Подросток выдыхает тяжело, ерошит волосы и нежно берет в свои ладони лицо Уена, заставляя сосредоточиться на себе: — Ты ведь понимаешь, что это не обязательно связано с Дезайером? — смотрит пытливо и внимательно, отмечая каждый еле заметный жест и скользнувшую тенью эмоцию, — Твоя магия проснулась бы рано или поздно, или убила бы, — в серых глазах страх мелькает и парень вырывается из ласкового плена, пытаясь подавить поднимающуюся истерику, что ползет по рукам, свистящим шепотом срывается: — О чем ты? — Я не знаю, чем думали твои родители, — колдун чужой руки касается нежно, сжимает ее в своей, поглаживая большим пальцем, впитывая чужую магию, что истерично бьется в новеньком и горечью оседает на языке Кима, — Но однажды та магия, что в тебе заснула, она… — сил не хватает, чтобы колючую правду рассказать; Хонджун даже представлять не хочет, что было бы, если они не встретились. Он думать об этом не желает, потому что на части рассыпаться начинает и захлебывается ужасом, что обхватывает сердце уродливыми когтями и протыкает его, яд по сосудам пуская. Колдун даже помыслить не может себя заставить, что его мир однажды исчезнет. Лопнет, как мыльный пузырь на морозе, и растает миражом, оставляя самого парня перемолотым и вывернутым наизнанку, с пустотой вместо души. Рядом с Уеном начинался новый мир — и в нем же он и заключался. Старый мир разрушался под натиском яркой улыбки и звонкого смеха, расползался на лоскуты под напором серых глаз и нежных поцелуев, исчезал под силой буйно цветущей сирени и ее пьянящего запаха. — Она бы просто отравила тебя, разорвала или сломала. Сильные галлюцинации — это первый признак магического отравления. Ты бы слышал то, что не могут другие люди, и видел то, что не могут даже некоторые колдуны. Природа во всем поддерживает баланс и, если ты должен творить магию, ты будешь ее творить или же умрешь, — ужас внутри Уена затекал свинцом в кости и травил легкие, оседал на них стеклянной пылью, протыкая насквозь, заставляя воздух судорожно глотать, чтобы хоть как-то дышать и не трещать по швам. Руки трясутся, их судорогой сводит — и неверие кислотой растекается по внутренностям, потому что он столько лет презирал магию и, оказывается, очень зря. Даже слишком, чем просто зря. Истерика накатывает волнами, дрожь скользит по телу и заставляет до крови прикусить щеку изнутри, чтобы не закричать, хотя очень хотелось. Громко и истошно. Чтобы каждый услышал и понял, как ему страшно, прочувствовал на себе цокот шагов и костлявые пальцы на шее, что нежно гладят, и пускай не сжимают, но больно почти так же. Магия бурлит внутри и пенится, черными смрадными пузырями поднимается вверх, готовая лопнуть и залить смольной слизью все. Шипит гневно и капает через край, готовая в любой момент рвануть. Хонджун не справляется, ему физически больно от потребляемой силы, вены вздуваются и наливаются черным, чернильными змеями вьются по организму. Дышать удается с трудом, легкие точно проткнули насквозь; колдун явственно ощущает привкус крови, во рту стоящей, сглатывает вязкий ком и пытается дышать глубоко, но это причиняет неимоверную боль до разноцветных пятен перед глазами. Хочется руку вырвать и позволить гореть в угольном пламени магии, но рядом с Уеном начинался новый мир. Мир этот был частью Кима и его смыслом; в этом мире не было боли и грусти, там никогда отчаянье не накрывало с головой и истерика не ползла по рукам к горлу, пережимая позвонки. Поэтому колдун не отпускал руку, наоборот прильнул всем телом и коснулся искусанных губ, сразу раскрывая их и углубляя поцелуй, позволяя чернильным змеям перейти на лицо и спускаться к сердцу. Хонджун целовал мягко, но настойчиво, дарил ощущение защиты и прогонял, сладким запахом расцветающей сирени, костлявую даму. Сжимал руку крепко, нежно поглаживая пальцем, и давил истерику в зародыше, вынуждая ту свернуться калачиком где-то на дне и не выползать. Дыхание Уена становилось рваным уже не от рвущих его на части мерзких эмоций, а от кружащих голову поцелуев и буйно цветущих бутонов, раскрывающихся в сердце. Он оторвался, когда воздуха совсем перестало хватать, а внизу все начало скручиваться от сладостного томления. Заставляя дрожать уже не от накатывающей волнами истерики, а возбуждения. Щеку закусывать не для того, чтобы истошный крик удержать за зубами, а не позволить тихому стону сорваться с губ. Все вокруг не имело значения и весь остальной мир уменьшался в размерах, терял свои краски и запахи, увязал в смоле, не позволяя времени двигаться дальше. Между ними начинался новый мир, что переливался золотом и серебром, ярко вспыхивал на солнце и мерцал цветами радуги. В этом мире заканчивалась боль и тревога, расцветали спокойствие и поддержка. Там одуряюще пахло сиренью и бутоны цвели постоянно, буйно захватывая все в свои цветочные владения. Подростки завороженно смотрят друг другу в глаза, все еще сжимая ладони, делят одно дыхание на двоих, не замечая переливающихся лент, что кружат вокруг них и сияют, заслоняя собой солнечный свет. Северное сияние плывет по гостиной, окрашивая лица парней в разные оттенки, точно пытается создать для них свой — уникальный. Уен хотел бы всегда так вместе быть, облачка воздуха делить и наблюдать игру света в светло-карих глазах, но скрип лестницы разбивает уютную тишину, прерываемую лишь размеренным дыханием подростков, и переливающиеся ленты падают на пол, расползаясь на солнечных зайчиков. Мама новенького спускается на первый этаж и удивленно разглядывает двух краснеющих парней. Пожимает плечами, ничего им не говорит, только пристально разглядывает Кима, буквально препарируя взглядом. Тот нервничает под ним и не дышит толком; только когда родительница уходит, оставляя их одних, колдун выдыхает и жадно хватает спасительный кислород. Чон смотрит на это со смешинками, пляшущими в серых глазах, и ироничной улыбкой, возвращается к их разговору: — Я знаю, что это не обязательно связано с этим городом, но все началось здесь — и мои кошмары тоже. Мне нужно знать, чьи они и чем нам грозят, — колдун улыбается ярко, что так выглядит неуместно, но не может сдержать свою радость, что разливается патокой по коже, расцветает сиренью в сердце, услышав такое сладкое «нам». — Тогда я имею честь пригласить вас в поместье Ким.

***

Пристальный взгляд, что, кажется, проделывал в теле дырки, не покидал Сонхва, стоило ему выйти из дома. Он усиливался, и блондин даже не уверен, что ему стоит выходить из дома, но и находиться в словно заспиртованном здании не хотелось. Подростка уже тошнило от запаха сигарет, дешевого алкоголя и свежей краски для бумаги. Хотелось вдохнуть кислорода, до трясущихся рук хотелось почувствовать себя живым, а не как обычно бесплотным призраком. Пускай даже люди с ним не разговаривали, не смотрели ему в глаза и не улыбались, они задевали его руками, скользили беглым взглядом — и все это доказывало парню лишь одну вещь: он не призрак. Рюкзак оттягивала новая фигурка, что предстояло еще собрать, потратив при этом уйму времени, нервов и сил. Ноги уверенно держали путь в любимую кофейню, где были низкие светильники и всегда пахло олеандром, что цвел в летающих над потолком кадках. Приятный запах разлетался по залу и смешивался с ароматом свежесваренного кофе, оседая в легких терпкостью и уютом. Тут всегда было светло и тихо, даже если все помещение было забито посетителями — спокойные, даже скорее ленивые разговоры не предусматривали восклицаний и криков. Поэтому уютная тишина царила в кофейне, качаясь в такт низким светильникам. Подросток кивнул бариста за стойкой и прошел к своему столику в самом углу, перед окном. Еще одна полюбившаяся Паку вещь в интерьере — это прозрачные и непроницаемые внутри стекла. Можно было спокойно наблюдать за людьми, снующими туда-сюда на улице, и не быть рассмотренным в ответ. Это создавало странный уют, заставляя приходить в это место снова и снова. Столик был на одного и не предполагал еще одного посетителя, потому что был слишком маленьким. На нем едва ли хватало места для тарелки с десертом и большой пузатой кружки ароматного кофе, которые сразу принесли школьнику, даже не спрашивая заказа. Сонхва лишь благодарно улыбнулся в ответ и начал потягивать горьковатый напиток, решив в начале согреться после мерзлой улицы. За окном кружил снег, пушистыми хлопьями ложась на людей и голые ветки деревьев. Снежинки танцевали в волосах и укладывались на ресницы, стремительно тая и собираясь влагой в уголках глаз, отчего люди смешно хлопали глазами и морщили нос. Сонхва завороженно наблюдал за смеющимися детьми, играющими в снежки, и за расцветающими ледяными узорами на стеклах. Все его тело переполнялось ощущением сказки и волшебства, хотя он сам по себе ходячее волшебство. Эта мысль усмешкой легла на губы и подросток отломал кусочек десерта, нанизывая его на вилку, но не смог отправить в рот и почувствовать сладость на языке. Громкий скрип, расколовший тишину на части, отвлек его, вынудив поднять глаза, а руку — замереть. Рядом с ним, приставив к его столику еще один стул и касаясь его коленей своими, уселся шатен, чьи волосы напоминали цветом миндаль, коим был украшен десерт подростка. По рукам вились чернильные узоры, водолазка плотно обтягивала подтянутое тело, а в ушах поблескивали розовыми бликами сережки. Парень был выше, намного выше самого колдуна и иронично смотрел на него, откидываясь на спинку стула. Губы растягивались в довольной улыбке, а Сонхва не мог отделаться от ощущения пристального разглядывания, точно его раздели, облизали с ног до головы и одели обратно — и все это за какие-то несколько секунд неотрывного взгляда серых глаз. Терпкий аромат розмарина переплетался с запахом благоухающих цветов в кадках над ними, что мерно покачивались от игривого морозного ветра, залетающего в кофейню при каждом открытии двери. Колдун молчал и лишь внимательно следил глазами за качающимся медным колечком в ухе, что прекрасно было видно благодаря пижонской укладке. Да, укладка была пижонская; Сонхва смотрел на нее и неприятно морщил лицо, точно съел целый лимон, он почти ощущал этот мерзкий до тошноты кислый привкус на языке. Кусочек десерта все еще покоился на вилке и блондин с удивлением посмотрел на него, точно увидел первый раз. Но долго ему любоваться им не пришлось: его запястья обхватили чужие длинные пальцы и поднесли к лицу. Кусочек орехового пралине исчез во рту шатена, что аж зажмурил глаза от удовольствия. Минки ненавидел сладкое — и жмурил глаза, чтобы не хмуриться от приторного вкуса на языке. Радость доставляло лишь то, что у его детки тонкие запястья, которые жутко приятно сжимать, а кожа словно шелковая и такая мягкая. Охотник хотел бы касаться ее губами вечно, пытаясь разобрать привкус, оседающий на языке, что несомненно отдавался бы во всем теле дрожью. Но больше всего парня радовал пристальный взгляд медных глаз, что растекался по коже томлением, скручиваясь тугими канатами внизу с желанием. Ему до дрожи в коленках нравилось, что он обращал внимание и смотрел своим спокойным взглядом только на него. Пусть странный блондин и игнорировал весь мир, словно ограждаясь от него плотной стеной, но он смотрел на Минки сейчас, свисая с этой стены, — и это жутко будоражило, вызывало желание получить еще. Чтобы лишь смотрел на него, чтобы жил им, чтобы по ту сторону каменной стены мир посвящен был только ему — Сон Минки. — Воровать вроде нехорошо, — задумчиво тянет колдун, выгибая бровь и окидывая пристальным взглядом еще раз. Отламывает новый кусочек и наконец пробует, не отрывая глаз от своего неожиданного собеседника. — Быть таким красивым вне закона, — нагло ухмылялся шатен, хотя выглядело больше похоже на голодный оскал — в голове невольно прошлась ассоциация с волком, и Пак внимательно присмотрелся, пытаясь найти в незнакомце звериные черты. Но оборотни отлично скрывались и смешивались с людьми, поэтому ничего кроме тревожного ощущения Сонхва не нашел. Блондин вскинул брови в удивлении и отвел глаза, возвращаясь к лицезрению снежного пейзажа. Минки скрипнул зубами от досады и глубоко выдохнул, давя бурлящий внутри гнев; от него кровь вскипала и вены вздувались, вынуждая ладони до кровавых лунок сжать. Нужно было срочно исправлять ситуацию, но через пелену гнева ни одна логичная мысль не проскальзывала, барахтаясь в вязком мареве отрицательных чувств, что кипели и переливались через край, вынуждая вцепиться в подлокотники стула. Минки смотрел на подростка и лишь злился сильнее, потому что тот не обращал на него внимания от слова вообще, будто сидел он один и рядом никого не было. Это выводило из себя и заставляло едва сдерживаться, чтобы не вытащить кинжалы из ножен, что приятно холодили разгоряченную гневом кожу, но не достаточно, чтобы успокоиться окончательно. Колдун старательно игнорировал тяжелый взгляд, что свинцом разливался по коже, стараясь сосредоточиться на танце пушистых хлопьев или расцветающих ледяных цветах на стекле. Но яркое ощущение кого-то рядом не позволяло отстраниться и позволить жизни выкинуть его на обочину, как всегда. Напротив, оно грубо тянуло обратно, возвращая назад с каждым шумным выдохом, разрушало отдаляющую его стену тяжелым пристальным взглядом серых глаз и недовольным постукиванием пальцев по столу. Сонхва не выдерживает: впервые он хочет, чтобы жизнь как обычно протекала мимо него и он снова стал призраком — только бы избавиться от этого брюнета. Он недовольно отрывает взгляд от окна и откидывается на спинку стула, выгибая бровь, словно молчаливо спрашивает. Охотник даже замирает на секунду от удивления, но быстро справляется с собой, снова нагло скалясь и раздевая одними глазами: — Сон Минки, а как зовут белоснежку? — колдун теряется от странного прозвища, что до жути приятно оседает на сердце. Вроде бы издевательство, а карамелью ощущается на языке и разливается тягучей патокой по коже. Должно быть неприятно и злость вызывать, но хочется еще раз услышать хриплое прозвище, окунаясь в бархатистые нотки чужого голоса. — Призрак, — лаконично выдает магическое имя блондин, едва успевая прикусить язык и не назвать настоящее, данное при рождении, имя. Отчего-то хочется назвать родное, что всегда нежно звучало голосом матери или друзей, что теплом растекалось по рукам и сладостью перекатывалось во рту. Шатен выгибает бровь, но не настаивает: сокрытие настоящих имен — обычная практика в городах ведьм, и все же обида неприятно кольнула, где-то далеко едкой горечью застревая в горле, но это пока; охотник сам себе обещает, что заставит блондина собственное имя выстонать, плавясь под его руками. А сейчас лишь кивает и укладывает локти на стол, захватывая взгляд глаз цвета любимой меди, и просит, заговорщически улыбаясь: — Не покажешь мне город?

***

Поместье Ким действительно было поместьем, даже скорее чем-то средним между замком и дворцом. От замка были зубастые линии переходов и планировка в виде правильного пятиугольника, каменная выкладка стен, ров по границе и башенки на крыше. От дворца была воздушность и витражные окна, ажурные эркеры и большие мраморные балконы. Крыши башенок имели пышную шапку из снега, а застекленные переходы покрылись ледяными бутонами узоров. Когда Уен вошел, то застыл от восхищения и слегка приоткрыл рот, завороженно пытаясь рассмотреть причудливые фрески, которыми были украшены внутренние части дома. Отдельное слово заслуживали каменные резные колонны, что рассказывали свою причудливую историю, ветвящуюся по спирали вниз. Кончики пальцев сводило от желания коснуться вырезанных стен и проследить путь каждой, чтобы дать бурлящей силе камня проникнуть в тело, даря твердость и спокойствие. Внутренний двор весь был усыпан белоснежным ковром, что скрипел под ногами, заставляя прикрывать в наслаждении глаза и вспоминать о скором волшебстве, что начнется в тайный час на исходе месяца. В снежном покрове находились дыры, что открывали вид на такой же каменный пол, выложенный в загадочном орнаменте. Полуденное солнце прыгало лучами по витражным окнам, танцуя красочными следами по снегу. Уен протянул руку к одному из таких, по-детски восторгаясь тому, что словно поймал в свою ладонь переливающийся свет. Это простая и глупая мысль переполняла все тело свободой и разливалась мягким теплом в душе, оседая морозной свежестью на сердце. На плечо легла теплая рука — и аромат сирени окутал новенького, создавая с зимним воздухом кружащий голову микс. Колдун взял чужие руки в свои ладони и поднес к лицу, тихо шепча заклинание, после мягко дуя на замерзшие ладони Уена, согревая не только руки, но и всего парня, что заметно продрог от небольшой прогулки. Стыдно признавать, но Чон еще не привык к здешней погоде, что была намного суровее, чем в его родном городе. Мороз щипал щеки и проскальзывал под одежду, заставляя вздрагивать и мерзнуть. Ким сразу заметил, что новенький замерз, еще когда они только вошли во внутренний двор, поэтому сейчас он поспешил провести парня в дом, пока действие заклятья не закончилось. Внутреннее убранство также вызывало восторг, а некоторые комнаты — сильную мигрень и головную боль, обилием драгоценных предметов и золотых вставок. Хонджун мягко тянул его за руку, ведя по лабиринту коридоров, поэтому Уен не успевал рассматривать все пристально, но он четко видел разницу между некоторыми комнатами. Где-то убранство было сдержанное и лаконичное, где-то наоборот слишком чопорное и роскошное, будто выставленное напоказ с явным желанием заставить гостя чувствовать себя неуютно. Не все могут похвастаться золотыми бра с переливающимся изумрудами в основании рожка*, диванами в стиле барокко и точно хрустальными низкими столиками — Уен уверен, что тот столик, бегло увиденный в одной из комнат, из хрусталя. Теплая рука вселяла уверенность и спокойствие, буйно цветущие бутоны дарили безмятежность и умиротворенность. Сладкий аромат сирени выводил из сердца страхи, что терзали уверенность Уена: тому было жутко встретиться с родителями Хонджуна, даже мысль о том, чтобы столкнуться быстро глазами, вызывала тошноту и головокружение, граничащие с истерикой. Подросток дергает слабо за ведущую его руку, закусывая щеку изнутри, потому что даже спрашивать мучительно неловко и он чувствует жар, расползающийся по шее. — Твои родители дома? — колдун замирает, а Чон не успевает сориентироваться и врезается в напряженную спину. Его в объятья нежные заключают; чужие руки по талии скользят, обхватывают ее и притягивают к себе, а ласковый голос, что давней грустью пропитан насквозь, отвечает коротко: — Их никогда не бывает дома, — улыбка кривая и надтреснутая, вызывает лишь горькое сожаление и вынуждает язык прикусить от неловкости. Ким словно весь трескается и по швам трещит, с каждым гулким шагом расползается на лоскуты и опадает на ворсистый персидский ковер. Уен хочет поддержкой окутать, теплом сердца согреть — всю грусть, что прячется в уголках губ, забрать, оставляя лишь счастье в душе Джуна. И парень почти перебарывает себя, собираясь озвучить вопрос, перекатывающийся на языке и сквозящий горечью, как они останавливаются у высоких дубовых дверей. Колдун спокойно открывает их, а Чон точно в мультфильм попал, потому что обстановка в библиотеке была волшебной и сказочной. Высокие стеллажи до потолка, забитые книгами и старыми свитками. Лестницы на колесиках, прикованные к стеллажам, и огромное купольное окно над головой, с цветными стеклами. Цветастые солнечные зайчики прыгали от одного стеллажа к другому и опасливо подбирались к вошедшим подросткам. Хонджун снисходительно улыбался, разглядывая восторженного Уена, что головой часто крутил, пытаясь рассмотреть каждый уголок волшебной библиотеки. — Добро пожаловать в архив семьи Ким, — торжественно произнес подросток, — Здесь вы найдете пыль, хлам и возможно то, что ищите, но это далеко не точно, — патетично разводя руками, произносит блондин и заливисто смеется, когда Уен бьет его по плечу, — А если серьезно, здесь должно быть все, начиная с основания города. Но нам предстоит нудная и долгая работа, полная пыли, слез и боли, — поджимая губы и сурово кивая, продолжает издеваться Хонджун, но новенькому только в радость, потому что так легче. Не сильно, но дышать становится легче, сердце не замирает от страха, а ужас не течет по венам, выдворяемый сладким ароматом сирени и чувством защиты, что дарит каждый взгляд Кима.

***

Морозный воздух щипал щеки и руки, игривый ветер залетал под одежду и холодил кожу, заставляя передергиваться, но Сану это даже нравилось. Он гулял по городскому парку, глубоко вдыхая колючий воздух, позволяя начинающейся зиме проникнуть в каждую частичку тела. Снежинки мягко оседали на пушистых ресницах и пропадали в толстом шарфе, обмотанном несколько раз вокруг шеи подростка. Колдун прятал лицо в нем от особо сильных порывов ветра и наслаждался скрипом выпавшего снега под ногами. Деревья вокруг уже начали одеваться в белоснежные шубки, пряча голые стволы под снегом; земля тоже покрывалась блестящим ковром и мерцала в свете полуденного солнца. Сан уже подумывал вернуться назад, но холодная красота леса завораживала, заставляя смотреть еще и еще, пока ледяной статуей не застынешь посредине леса. Где-то в далеке послышалась звонкая трель и с одного дерева начала падать пушистая шубка, а белая пичуга сорвалась с ветки, расчерчивая небо на две части. Чхве поднял глаза и, жмурясь от яркого солнца, прослеживал путь одинокой птицы, что давно должна была покинуть город, еще до выпавшего снега. Птица же не собиралась покидать город, даже несмотря на стремительно холодеющий воздух. Она сделала круг и полетела в сторону горы, скрываясь за барашками облаков, пропадая из вида подростка. Сан невольно вспомнил старую сказку о том, как души убитых ведьм, ушедших раньше срока, превращались в животных, которые становились фамильярами. Иметь зверя-помощника было почетно и не многие могли им похвастаться, потому что с ним нужно было делиться магией, поддерживая разум в перерожденном собрате. Скрип снега отвлек парня — и он оторвал глаза от лазурного неба, где за белой чертой заснеженной горы пропала птица. Снег скрипел под ногами того шатена из книжного, что собирался купить учебник для университета, а не для школы, и которого Сан случайно покалечил. Синяк от столкновения с его головой синел на чужом подбородке и наливался фиолетовыми оттенками. Карие глаза под ледяной коркой были холоднее ветра, что хлестал по щекам, в ореховых волосах запутались снежинки, ледяными цветами оседая на прядях. Подросток цепко смотрел вокруг, пристально разглядывая каждого из жителей города, лениво прогуливающихся по парку. Его глаза резко остановились на нем, а внутри у парня скручивается все от липкого страха, стекающего по спине потом. В голову ударяет запах розмарина, к терпкому аромату морской травы примешивается морозный и еще один, с легкой горчинкой, цветочным медом перекатывающийся на языке. Колдун улыбается знакомому, стараясь не показывать дрожь, — в которой содрогается тело, -сводящую руки судорогой. Есть в этом парне что-то жесткое, железным ароматом крови забивающееся в нос, заставляющее сбежать без оглядки и спрятаться как можно глубоко и далеко, чтобы не нашел и не достал никогда. Но вокруг лишь лес и белоснежные покровы, на которых Сан в своем черном пуховике будет отлично виден. Шатен оглядывается еще пару раз, а потом твердо, чеканя шаг, идет к колдуну. Чхве хочет уйти, но ноги приросли к земле и не двигались, лишь терпкий аромат цветочного меда глубже проникал в легкие и оседал там отравой, в сердце проникая. — Привет? — звучит неуверенно, а ледяная корка на глазах точно трескается и это так до жути странно. Абсолютно не вяжется с тем сильным ощущением жестокости, что облаком окутывает Сана при каждом выдохе шатена. Подросток бровь выгибает в немом вопросе, а Чонхо руку запускает в волосы, пальцами зарываясь в ореховые пряди, и смотрит нервно, чуть загнанно, словно боится спрашивать. Снежинки от тепла его рук таят, влагой спускаясь по волосам, и глухо падают на снег, — Ты не мог бы помочь мне… То есть, я хотел сказать, если ты не занят или никого не ждешь, я был бы рад… — парень путался в словах, как пальцы в его волосах, а Сан почему-то путался в этом странном запахе, что накрывал с головой, и в легком румянце на щеках. В неуверенных словах и неловкой просьбе помощи, которую шатен с трудом пытался выговорить, подбирая слова и вновь начиная заново. — Ты не мог бы мне помочь выбраться, я запутался в этом лабиринте, помоги, — скороговоркой, сильно зажмурив глаза и краснея до ушей, наконец озвучил свою просьбу Чонхо, внутренне сгорая от стыда. Он охотник и запутался в каком-то парке? Лишь бы старший не узнал, засмеет же и всю жизнь припоминать будет. Колдун не знал о внутренних переживаниях собеседника, но все равно тихо засмеялся, вынуждая Чонхо глаза закатить и обиженно надуть губы. Но даже несмотря на свою обиду, парень залип на звонком смехе и яркой чистой улыбке. Не насмешке или ухмылке, а именно улыбке, что заставляла парня светиться изнутри. — Конечно помогу, идем, — ласково улыбаясь, показывая себя таким, каким его видел лишь Сонхва, и не испытывая никакой от этого угнетенности, протягивает руку Чхве. Чонхо смотрит нечитаемо на протянутую руку, но свою ладонь в чужую все равно вкладывает, мысленно удивляясь тому, какая она теплая, а кожа на ней чуть загрубевшая. Внутри у каждого первые ростки цветов поднимаются, одуряюще пахнут медом и свежескошенным сеном, наливаясь фиолетовым цветом.

***

Книги по истории основания города находятся довольно быстро, вернее — спустя пару часов. За это время Уен замечает, как стремительно начинает темнеть и заходящее солнце окрашивает библиотеку в насыщенно-розовый. В голове гудит фраза, брошенная вскользь Кимом, и неприятная мысль, что сильно жалила в своей правоте, утверждающейся с каждым проведенным в поместье часом. Он знал, что почти у всех из ковена были натянутые отношения с семьей и не исключал из этого списка и Хонджуна, предпочитая дождаться пока парень сам расскажет. Но блондин не рассказывал, улыбался фальшиво и уходил от темы, когда она касалась семьи, что лишь подкрепляло роющиеся в голове новенького неприятные мысли. Они сидели в одном кресле и читали найденные книги, в попытках найти нужные сведения, отыскать хотя бы строчку, способную положить начало. Слово, что могло пролить свет на кошмары Уена и их значение. Только Чон не мог сосредоточиться: буквы прыгали перед глазами и не складывались в слова. Он бездумно бегал по ним глазами, с трудом воспринимая их смысл, но даже так подросток отыскал то, что искал. Вернее — оно само выпало из толстенной книги, с шорохом падая на пол. Это была вырезка газеты, где на первой странице красовалась фотография пятерых человек — троих парней и двух девушек. И большой заголовок, чьи потертые, чернильные буквы гласили — «Основатели города Дезайер». Оба парня трясущимися руками подносили свет к вырезке, терли глаза и зажмуривали веки до цветных пятен перед глазами. Но пятеро людей с фотографии не менялись, оставались такими же и продолжали пугать подростков до ужаса. Липкий страх и паника расползались по телу, втирались слизью в кожу и срывали дыхание, потому что если это шутка, то не смешно.

Совсем

. Одна из девушек выглядела как женская версия Хонджуна: такие же лисьи глаза и хитрая улыбка, медовые пряди волос и радужка цвета расплавленного золота. Парень, держащий ее за руку, казался взрослым вариантом Уена, с такими же пепельными волосами и ртутными глазами. Это было до жути иронично и пугало до чертиков; заходящее солнце лишь добавляло мрачности в ужасающую ситуацию, окрашивая помещение в кроваво-красный. Вязкая слюна скапливалась во рту, но сглотнуть ее не получалось, она ядовитой горечью оседала на языке, мешая дышать, и в итоге получались лишь рваные вдохи и прерывистые выдохи. Вырывающиеся из груди нервные смешки слетали с губ один за другим, накатывая на сознание истерикой. И Уен смеялся, громко и заливисто, до слез и колик в боку, но внутри все дрожало и рассыпалось на части, песком утекая через пальцы. Ощущение чужой злой шутки и токсичной насмешки втиралось в кожу и проникало в кровь, оседая грязным налетом на душе. Его потом не вымыть никогда, не выскребать из себя ничем и не выпустить через кровь назад — он навсегда и до смерти, даже когда кости будут перегнивать и становиться удобрением, этот грязный налет чужой усмешки останется. Потому что так не бывает, это слишком жестоко, бьет по затылку резко, оставляя тебя ногами елозить по земле, в попытке встать и собраться. Только тебе не дают и бьет ногами еще раз и еще, пока ты не смиришься и не примешь игру, уготовленную для тебя. Вот и судьба так с Уеном: била нещадно и жестоко, сильно и с размаху, чтобы до крови и сжатых зубов, а потом он смирился и сейчас кроме едкой боли, растекающейся горечью по телу, вырывающейся истерическим смехом, ничего не чувствует. Ни злости, ни гнева, ничего. Точно не человек, а треснутая пополам кукла. Подросток правда устал, невообразимо и жутко, словно все проблемы мира свалились на его плечи и давили своей тяжестью на него, заставляя припадать к земле. Все это слишком для него, он буквально трещит по швам и ломается, выкручивается наизнанку, с каждым разом все сильнее и дальше. Чувствует так ярко, как кости вспарывают кожу, разрывая ее на мерзкие ошметки, и сосуды лопаются, с громким плеском выпуская кровь наружу. Уена столько раз ломало, но он находил силы встать и идти дальше, пускай с дико ноющей гнойной раной и незаживающими волдырями; он пытался принять все, что ему уготовила судьба, но сейчас просто не может. Сил не осталось, поводов тоже, вера треснула еще в самом начале, а сердце остановилось где-то в середине, замирая навсегда. Как он еще дышит и ходит — не понятно. Чужая теплая рука сжимает его и дарит поддержку, делится так необходимой силой, но по лицу Уен видит всю ту боль, что его перекручивает и выворачивает наизнанку всего. По сжатым губам и надломленным бровям читает такое же смирение и пустоту в душе. В золотых глазах черти больше не играют, а застарелая невысказанная боль в уголках губ расцветает новыми красками, оседая тенью на лице Хонджуна. Сияющие ленты, что начинают растягиваться вокруг них, тусклые и надтреснутые, точно передают ту зияющую пустоту в душе, что даже магия исправить не в силах. Вырезка из газеты отбрасывается, а руки ищут утешение в других, зарываются в пепельный пряди — и жгучие слезы пропитывают одежду Кима. Они едкие и жгутся больно, заставляют содрогаться все тело и задушенными всхлипами застревают в горле. Северное сияние тонкими линиями скользит вокруг парней, обвивает их, будто тоже поддержать пытается. Уен чувствует влагу на своей щеке, крепче обнимает Кима, изо всех сил цепляясь пальцами за одежду; ноги не держат и гнутся, оба парня падают на каменный пол, захватывая по пути несколько толстенных книг, что с грохотом стучат по камню, раскрываясь. Из одной книги выпали листы: они были порваны местами, перечеркнуты и полностью исписаны резким почерком строчных букв. Пожелтевшая бумага разлетелась вокруг парней, выстраиваясь в странную фигуру вокруг них, но парни не обратили на это внимание. Грубо утирая слезы, они не отлипали друг от друга, а сияющие линии продолжали тускло мерцать в пустой библиотеке, наводя скорее мрака и жути, чем тепла. Написанные слова рвали бумагу, словно их автор сильно давил на ручку, размашисто захватывали строчки за строчкой, выводя предложения и монологи. Это было подобие писем, правда они, видимо, никому не писались, просто скапливались и пропитывались горьким сожалением, обжигая виной даже читателей. «Прости меня, умоляю, прости. Я не мог иначе, ты ведь понимаешь, брат? Как я мог поступить по-другому? Молю тебя, прости меня и не приходи ко мне во снах, не преследуй меня в зеркалах, отпусти меня и прости. Я всегда буду жить с этим грехом на своих руках, мне никогда не отмыться от твоей крови и никогда не искупить вину. Я начал ходить в католическую церковь, что открыли люди. Там очень красиво, огромные витражи и множество клумб с белыми ирисами. Все, как ты любил. Умоляю, прости меня, я так тебя люблю, но я не могу поступить по-другому. Ради нее я уничтожу целый мир, сожгу его до тла и заставлю гореть вселенную. Пойми меня и прости. » «Я так хочу увидеть тебя, снова смеяться над твоими словами и видеть эту нахальную улыбку. Господи, как же я скучаю. Прости меня, хотя не прощай. Ненавидь так сильно, как можешь, презирай меня, желай мне смерти и мук, только их не трогай. Они не виноваты. Только я виноват и только мои руки в твоей крови. Ненавидь меня так сильно, как можешь, настолько сильно, чтобы я не нашел покой никогда. Презирай меня больше, чем я сам, чтобы я всегда чувствовал вину за свой грех. Мы же не люди, так почему я смотрю на них и вижу свое отражение?» «Мы назвали одного мальчика Есан; он очень на тебя похож, только волосы от нее, но глаза твои, несомненно твои, и улыбка. Когда мой сын улыбается, у меня сами по себе текут слезы. Они такие едкие. Тогда магия была против, она отторгала наши действия и обжигала нас, выворачивала внутренности и дробила кости. Она наказывала нас, просила остановиться, но мы все равно это сделали. И знаешь? Во всем должен быть баланс, я понял это на собственном опыте. Мне нет прощения, но все же я его прошу. Пускай и никогда не получу». «Прошло несколько лет, а ты все еще видишься мне в зеркалах; умоляю, прости меня, но я не могу отмотать время назад, да и не желаю. Предо мной стоял выбор и мне стыдно, что я сделал его не в твою пользу, но так было нужно. Я не мог позволить этому случиться, ты можешь проклинать меня и ненавидеть, ты имеешь на это полное право. И я всегда буду жить с этой каменной виной в сердце, с этой грязью на коже, но выбор свой не изменю. Мне жаль, правда жаль, мне хотелось бы поменять все, но как я могу? Это мои дети, мое наследие. Как я могу от них отказаться? Это моя любовь, моя родственная душа, с которой я единое целое, как я могу позволить ей испытать боль от потери собственного дитя? Как могу дать ей почувствовать эту утрату и горечь? Мне правда жаль, и я всегда буду жить с этим грузом, с этой виной и грязью, я всегда буду помнить тебя и видеть твое отражение в зеркалах. Возможно, ты подумаешь, что это насмешка, но это я расставил искаженные зеркала по городу, чтобы ты мог знать о его жизни. Наверно, ты ненавидишь меня; уверен, что ненавидишь. Мы всегда были вместе и прошли через все, что судьба противопоставляла нам. И я помню тот день, когда ты сказал перестать мне жевать сопли и признаться, именно благодаря тебе у меня есть любимый человек и двое прекрасных детей. Не передать словами, как мне жаль и как я благодарен. Прости меня, хотя вряд ли ты это сделаешь. Знаешь, если католическая церковь права и после смерти нас действительно ждет нескончаемое повторение нашей жизни вновь и вновь, то это действительно ад, потому что проживать заново тот день я не желаю и боюсь. Мне было физически больно, когда все взялись за руки и начали читать заклятье. Магия обжигала меня и кусала, точно наказывала. Знаешь, а она действительно меня наказала. Мои дети… Они отклонение. Они никогда не познают радости уединения со своей родственной душой, как сила внутри гармонирует и северное сияние широкими лентами обвивает вас. Им предстоит столько пережить, столько вынести от нашего общества — стоит мне только подумать, как сердце каменеет. Ты вправе отказаться, ты имеешь на это полное право, но могу ли я попросить тебя присматривать за ними? Я знаю, что ты видишь, как я пишу письмо. Я специально поставил огромное зеркало перед столом. Уверен, ты сейчас негодуешь и закатываешь глаза, ведь я снова неправильно держу пальцы при письме. Прости, я по привычке. Но все же, присмотри за ними, хотя бы одним глазком. Хорошо?» «Баланс действительно существует. Так ты решил меня наказать?! Я умолял тебя, просил не трогать их, но ты действительно сотворил ужасное зло! Хотя могу ли я винить тебя в этом? Видимо, у природы есть свои планы на моего мальчика, но как же больно осознавать, что по моей вине он страдает и за мои грехи расплачивается. Он мертв. Мой мальчик, с волосами солнца и глазами любимого брата, мертв. Скажи, этого ты хотел?» «Я не могу: все рушится и моя душа тоже, она не выдержала смерти нашего любимца и ушла. Оставила меня одного. Прошу, если вы встретитесь, улыбнись ей. Умоляю. Это все, чего я прошу.» «Мне осталось недолго. Я видел тебя, брат. Видел, что ты делаешь. Но, знаешь, я не хочу ничего писать об этом и знать. Я виноват и в твоих действиях тоже. Все смерти и ужасы, которые ты будешь творить, будут на моих руках. Поэтому не останавливайся. Прошу, ненавидь меня, и скидывай вину на меня. Делай все, что угодно, но не мучай себя виной. Я заберу ее.» «Я чувствую цокот смерти и ее сладкую песню. Скажи, ты слышал ее в тот день? Ощущал ли холод от ее костяных рук? Надеюсь, нет, надеюсь и не испытаешь. Это правда мучительно больно. Но я пишу последний раз не за этим. Скажи, знаешь ли ты, что продолжил свой род? Сегодня ко мне приходил Габриэль: хитрый вампир что-то сделал и сказал, что у меня есть племянник, а у тебя наследник. Прошу, не связывайся с ним. Ведьмы и вампиры враги, а уже тем более с ваалами. Хотя я сомневаюсь, что этот парень вообще имеет отношения к падшим. Возможно, обратиться к нему было худшей нашей идеей, посмотри к чему это привело. Хотя смею ли я винить в своих грехах его? Он дал нам защиту и помощь, помог спастись от охотников и дал новый дом. Наверно, с возрастом я стал неблагодарным». «Эта песня, она уже шепотом звучит. Кажется, мое время пришло. Пожалуйста, ненавидь и презирай меня, никогда не прощай. И будь счастлив. Это мое единственное желание. Выполни его, Есан». Слишком больно и непонятно, отчаянье и скорбь сквозили в каждом слове. Печаль разливалась между строк, а жгучий, выедающий душу стыд прятался в каждой запятой и отчаянной просьбе. Это была история их города, их семей и предков. Это была их история, которая, кажется, наконец пришла к своему логическому завершению. Кошмары, мучавшие Уена, были не его чувствами, а воспоминаниями преданного из двоих братьев. Его ужас и отчаянье, жуткая мука, на которую он был обречен самым дорогим человеком на свете. Тем же почерком был написан сухой очерк об истинной истории основания города — лидер ковена испугался за здоровье своих детей и изменил заклинание магического купола. Он пожертвовал своим братом, потому что он замыкающим в звезде. Он обрек родного человека на вечные страдания, которые преследовали его каждый день. Ковен не выжил и распался. Благодаря совершенному греху сильная необходимость в нем отпала, что позволило другим участникам покинуть Дезайер. Уен думает, что они просто как крысы сбежали, в поисках норы поглубже. Хонджун считает, что вина так сильно преследовала их, — и жестокое наказание за нарушение баланса от природы, что они не могли больше находиться в месте, где все разбилось на осколки.

В одном парни солидарны: замкнув звезду, они разбудили нечто, что жаждет свободы.