Say My Name

Помните, что ведьмы живут среди нас, как наши соседи, и тайно занимаются своим делом, даже если мы ведем честную, богобоязненную жизнь. Альтус Полидармус. «Ведьмы, волшебники и маги», 1618 г.

      Телефон разрывался на части, тарабаня по голове кувалдой, и Юнхо не оставалось ничего больше, чем взять проклятый кусок металла и пластмассы и ответить на чертов звонок. Взволнованный, быстрый говор Хонджуна, резко переходящий на реплики Уену и прерывающийся его же комментариями, разобрать не представлялось возможным, особенно, когда вставать было так тяжело и лениво, уютно пригревшись под боком Есана. На самом деле шатен был холодным, точно из льда высеченным, но это было даже лучше: жара тела подростка хватало на них обоих с головой. Юнхо так хотелось чего-то больше, чем просто едва ощутимые прикосновения, что лишь будоражили и заставляли кровь кипеть от ожидания. Брюнет хотел целовать мягкие губы, ловить чужие мелодичные вздохи и выдохи, чтобы редкие стоны звучали над ухом, а сильные руки грубо сжимали его лодыжки или запястья.

Этого хотелось так сильно, что было физически больно, а шафрановая роза гнила внутри, заставляя кровью кашлять, в попытке опавшие лепестки выхаркать.

Только ему нужно было идти, как бы парню не хотелось остаться в этих объятьях навсегда, вслушиваясь в размеренное дыхание; он был вынужден встать и начать собираться. Солнце давно село, уступив тусклому диску луны место на небосводе, а звезды мерцали и переливались, прыгая по комнате лунными кроликами. Застегивая рубашку, Юнхо не мог оторвать взгляда от такого хрупкого и еще более идеального, хотя куда идеальнее, лица шатена в призрачном свете луны. Мягкие пряди рассыпались по подушке и в них прятались лунные кролики, а алебастровая кожа точно светилась изнутри. Ему так хотелось остаться, еще немного, еще на секунду, но вот пуговицы на рубашке кончились, а брюки натянуты на длинные ноги. Юнхо внимательно разглядывает ключ в руке, отрывается от лунного калейдоскопа и переводит глаза на спящего Есана, что обнял подушку, на которой спит брюнет. Это было так мило и теплом разливалось в душе, заставляя розу вновь робко зацвести, кружа голову сладким ароматом. Подросток вздыхает тяжело и поджимает губы, с большой неохотой оставляет зеркальный ключ на тумбочке и мягко, едва ощутимо целует шатена в щеку. Глухо хлопает дверь — и дом погружается в мертвую тишину, ночной ветер скользит по пустому дому, теребит балдахин и путается в шелковистых прядях проснувшегося Есана. Шатен встает и пристально следит за удаляющимся подростком, что с каждой секундой мельчает и вскоре вовсе исчезает. Парень сам себе кивает и дергает плотную портьеру, закрывая окно, погружая спальню в зловещий мрак. Вокруг начинают ярко вспыхивать призрачно-голубые огоньки, шатен морщится при виде них, его недовольство и злость разрывают изнутри, надуваются черными смольными пузырями, что смрадно воняют, вызывая приступы тошноты и позывы вывернуть желудок наизнанку, хотя Есану нечего выворачивать. Его магия не должна быть такой, не холодного мерзкого синего, что мерцает точно призрак, а насыщенного зеленого, точно блуждающие огоньки из сказки. Да, именно такой она должна быть, а эта магия не его. Она гадкая, отвратная, вызывает желание сделать себе капельницу из щелочи, чтобы даже намек уничтожить, но увы, это магия его, на ближайшие пару месяцев, если все пройдет по плану. Зеркало в спальне тускло переливается от, проникаемого через тонкую щель в дверном проеме, света, а зеленые глаза, в которых презрение и негодование плещется, блестят слишком бездушно и холодно для того, кто еще несколько часов назад глупо улыбался и бегал от брюнета, спасаясь от щекотки. Есан подходит вплотную, лишь подушечками пальцев скользит по стеклу и раме, легко постучав ногтями по собственному отражению, что начинает рябью идти, и темнота исчезает с зеркала, преображаясь и искажаясь. В огромном старом зеркале в пол видно совершенно чужую комнату: из окна виднеется сад, в котором *мирабилис распускаются, а в воздухе стоит стойкий запах морского бриза, который гоняет залетающий из окна ветерок. Шатен спокойно делает шаг вперед, и зеркальная гладь обволакивает его, захватывая в свои владения. Еще шаг — и Есан оказывается в той комнате, в которой терпкий запах соли оседает на языке кристалликами, а деревянные половицы скрипят под ногами. Парень осматривается быстро и, чеканя шаг, направляется к открытой двери, откуда яркий свет идет и оставляет длинную тень на полу. Тень эта словно живая, от каждого твердого шага расползается и тянется к стенам, скользит по мебели, жадно лижет потолок, захватывая в свои мрачные владения каждый клочок дома. Она ластится к рукам Есана и мерцает призрачно-синим, по пятам за ним следует в наполненную светом комнату, где женщина книгу лениво листает, совершенно не ожидая гостя. Поэтому, когда свет меркнет, пропадает в ненасытной пасти тени, книга из рук женщины выпадает и с грохотом стукается об деревянный пол. Она загнанно смотрит на шатена, стараясь подавить истерику, что свинцовым одеялом укладывается на плечи и живой тенью ползет по ступням. В комнате давно мрак стоит, нарушаемый лишь голубым мерцанием тени, что миллиметр за миллиметром ползет вверх по телу женщины, от чего та начинает плакать навзрыд, размазывая сопли и слезы по лицу. Ее красивое лицо краснеет и пухнет, становится таким мерзким, как печеное яблоко, и таким же сморщенным. Есан ненавидит печеные яблоки. В нем злость и презрение клубятся, вихрями закручиваются, бьются друг о друга и могильным ветром выбивают окна в комнате. Женщина на колени падает, глухо воет и роняет слезы на чернильный пол, ощущая то, как тело деревенеет, а перед глазами все меркнет. Она была в полном отчаянье и вроде бы стояла на коленях в собственной спальне, а казалось — на дне ада, настолько было темно и холодно. Ветер свистел в ушах, переплетаясь с гулом сердца, а легкие обжигал ледяной воздух, что медиум судорожно глотала, в попытке надышаться перед смертью. А в том, что она пришла, даже не сомневалась. У ее смерти были мягкие губы и зеленые глаза, она поглощала свет и создавала свой собственный призрачно-синий. Шатен стоял над ней мрачной тенью, слишком жесткой и бездушной правдой, что оседала пеплом на сердце и железным привкусом на языке. Слезы все так же стекали по щекам, обжигая кожу и оставляя мокрые дорожки. Она хотела начать оправдываться, кричать о том, что не заслужила такого отношения, но голос пропал, а губы пересохли, язык разбух от ужаса — и ей лишь хватало сил, чтобы беззвучно шептать, умоляя прекратить и закончить эту пытку. Она уже не чувствовала рук, лишь холод и пустоту, что могильной плитой наваливались на нее, точно похоронить заживо пытались. А тень все подступала и уже лизала плечи, подбираясь к сильно бьющейся вене на шее, тянулась чернильными щупальцами и вынуждала женщину через силу просипеть: — Я сделала все, что ты сказал! Подожгла тот дом и наложила на него заклятье. Я все это сделала, — ужас пропитал ее голос и перекатывался на языке, от произнесенных слов. У него был противный привкус крови и терпкий запах морского бриза. Тень на секунду застыла, и начала качаться по нее телу из стороны в сторону, а Есан выгнув бровь, подошел ближе. В нем злость проиграла презрению, которое сейчас мерцало в зеленых глазах и в едкой усмешке растягивало губы. Шатен наклонил голову в бок и ласково прошептал, мягко начал поглаживать рыжие волны: — Да, и ты молодец, — тень начала спадать вниз, точно волной смывалась, и женщина облегченно выдохнула, с надеждой посмотрев в глаза напротив. Только внизу все так же атомная зима была и ледяные ветры бились друг об друга, рассыпаясь черными хлопьями презрения, — И пришло время награды, — призрачно-синий свет начал наливаться и ярко светиться, а тень жадно и быстро поглощать недостающие сантиметры. Медиум даже не успела закричать, лишь с болью посмотрела в чужие глаза, а предательство полосовало ускользающее от нее сознание, прежде чем могильная плита неизбежности накрыла ее с головой. В голубых глазах беспросветное безумие начало переливаться в призрачном свете тени, а зарытая во вьющиеся волосы рука вновь погладила девушку, и мягкий голос произнес: — Хорошая девочка, — женщина заторможенно кивнула, до хруста позвонков вскидывая голову, чтобы посмотреть в глаза Есана, — Вот что ты должна сделать завтра.

***

Дом семьи Ким всегда поражал воображение Юнхо своими габаритами; этот дом был огромным — действительно огромным и слишком вычурно обставленным, чтобы это было нормально. С другой стороны, у этой семьи было оправдание. Хиленькое и натянутое со всех сторон, но оправдание — они были основателями. Брюнет стремительно вошел в залитую искусственным светом гостиную, где уже расположились все члены ковена, а на столе между столами ворох пожелтевших страниц и фотография, идентичная той, что в грудном кармане покоится, в данный момент почти обжигает кожу, выбивая из легких весь воздух и заставляя жадно глотать, но не вдыхать. Юнхо так и не расставался с бумажным снимком, пряча его даже от Есана; возможно, это было странно и глупо, но брюнету нравилось то, что он знает об истории этого города, и ему нравилось наблюдать за повторением истории принца и принцессы, что даже сейчас сидели вместе и не утруждали себя хотя бы попытками скрыть свои отношения. Новенький и Хонджун заняли единственное кресло во главе низкого журнального стола, окруженного маленькими диванчиками. Ким сидел в кресле, сгорбленный, точно придавленный новой информацией, сцепив руки в замок. На подлокотнике сидел Уен, немой поддержкой оставаясь позади колдуна, готовый в любой момент обнять и утешить раздавленного выведанной правдой. Хонджун был сокрушен, уничтожен и сломлен этими письмами, что рассказывали истину, сокрытую за столько лет. Правда, что стерлась и исказилась в ходе времени, была слишком тяжелой и могильной плитой наваливалась на подростка, заставляя его давиться гнилой землей. Всю жизнь он считал, что обязан быть лидером и что он вынужден поддерживать репутацию своей семьи. У него не было детства от слова совсем и абсолютно, его сразу учили читать и считать. Помимо этого маленького ребенка заставляли развивать магию, совершенно наплевав на детали этого аспекта. Сила проснется, когда нужно. Искусственное пробуждение дара чревато последствиями и, кажется, это и есть они, потому что Джун не знает, что может быть хуже, чем узнать, что твой род навсегда заклеймен предательством, а один из твоих предков основатель тех еретиков, что хуже вампиров и которые самая страшная ошибка во вселенной.

Лишь еще одно проявление предательства.

Еретики — предатели самой природы, и Хонджун из одного рода с тем, кто предал свою сущность и исказил самым грязным и отвратительным способом. Это угнетало и заставляло сердце обливаться кровью, захлебываясь ей потом. Оглядываясь назад, Хонджун хочет истерично смеяться до выступивших слез и сорванного горла, потому что вся его жизнь была лишь ее жалкой пародией. Он ходил по указке, мыслил и даже дышал по той же пресловутой указке. Ему стоило огромных усилий, чтоб вырваться из этой золотой клетки и вдохнуть в самого себя немного жизни, потому что парень сомневается, что у той куклы, которой он был раньше, имелась душа. Не так, он уверен, что у нее не было души. Ни чувств, ни души и мыслей. Его родители были одержимы статусом и репутацией, поэтому уже в начальной школе парень свободно говорил на двух языках. Сейчас он говорит на пяти и прекрасно играет на семи инструментах. Он лучше всех подкован в магии, не смотря на то, что дедушка Сана считается самым старым колдуном города. Ким Хонджун — лидер. Только у лидера этого кровь смрадно воняет и выглядит как чернила, черной жижей пропитывая светлую ткань одежды. Отвращение к самому себе втиралось в кожу и заставляло сирень в сердце гнить — ему было так мерзко от самого себя и своей жизни, что всегда была фальшивкой, как и безупречная репутация семьи Ким. Эта репутация поддерживалась на слезах и страданиях маленького Хонджуна, и километров лжи, что искусно скрывалась ходом времени. Она опиралась на показные легкие заклинания с водой и усердную учебу. Подпитывалась фальшивой любовью и беспокойством за сына, что был лишь билетом на светские мероприятия шабаша, чем действительно желанным подарком небес. Ким Хонджун — лидер. Но для вроде самых близких и дорогих людей он был не более, чем полезной зверушкой. И от того всплывшая на поверхность правда была более мерзкой и тяжелой к восприятию.

Поэтому он был сломлен и даже сладкий запах цветущей сирени не помогал.

Напротив друг друга сидели Сонхва и Сан, каждый из парней был полностью погружен в свои невеселые мысли, что липкой слизью растекались по коже и капали на пол, — странно, что не проедая его насквозь, потому что именно так чувствовали себя парни. Открывшаяся им истина было отвратительной и мерзкой в своей идеи, но до жути отчаянной. Каждый из них осуждал основателя, но и прекрасно понимал его. Это давило на череп и полосовало сознание, выворачивало сердце и заставляло прерывисто дышать. Брюнет прошел в комнату, чеканя шаг и порывисто хватая исписанные листы, вчитываясь в каждую строчку и сопоставляя ее с рассказанной Есаном истории. Выходило складно и правдиво, значит призрак не соврал, но от этого было не легче. Наоборот, липко сковывает горло, оседая горьким пеплом на языке и путая эмоции. Хотелось плакать и кричать, а еще сумасшедше смеяться. Прямо сейчас. Но Юнхо не плакал и не смеялся, даже не кричал, лишь губы в тонкую ниточку сжал и устало прикрыл глаза, в попытке утрамбовать новую, подтвержденную информацию, а главное — свое отношение к ней. Отношение было, мягко говоря, отвратным, грубо говоря — хуевым. Ощущения путались и перемешивались, текли по венам и, кажется, жгли сосуды изнутри, проделывая мерзкие дыры. Парень зарывается пальцами в волосы, опуская гудящую голову, сжимает глаза до цветных пятен перед ними и старается глубоко дышать. Да, выходит плоховато, потому что фамилия Чон пугает сильнее, чем что-либо. От этих трех букв зубы скрипят и в пыль крошатся, а голова трещит по швам, вместе с сердцем расползается на отвратные лоскуты.

Ведь пепельный принц с фотографии, к несчастью, именно Чон, как и Есан.

Напряжение и отчаянье плавали по гостиной, подсвеченные низкими светильниками и тусклым лунным светом, что заливал комнату через широкое окно. Они скручиваются в тугие канаты, обвивают каждого из парней вокруг шеи и на манер петли падают на плечи, оставляя едкий привкус горечи перекатываться на языке. Но хуже всех себя чувствовал Сан, что не решался рассказать о странном жителе города, с меткой охотника из Салема. Парень банально не знал, как преподнести эту информацию, ведь это даже звучит дико — охотник на ведьм в городе ведьм. Кому расскажи — засмеют, но реальность такова: по улицам их города шастает убийца и неизвестно, что он собирается сделать и собирается ли вообще. Выйти без потерь для себя он тоже не сможет, оставалось лишь рассказать, но язык примерз к небу, а зубы будто склеились. — Сан? Вопрос заставляет подростка вздрогнуть и испуганно посмотреть на Юнхо, что протянул ему стопку писем. Брюнет сразу замечает неладное в мелко трясущихся руках и словно дрожащих зрачках парня, поэтому спрашивает резко и без расшаркиваний. Сегодня день потрясений, так пускай потрясает до конца. — Что случилось? — выходит грубо, чего Юнхо абсолютно не хотел, но время отматывать назад он не умеет, так что лишь улыбается слабо и внимательно вглядывается в глаза напротив. Чхве начинает дрожать всем телом, сам не понимая почему, но липкий страх растекается по коже и втирается в нее, пропитывая кровь ужасом и отравляя им сердце. Все оглядываются на парней, только Хонджун последним поднимает налитую свинцом голову и устало улыбается Сану, мысленно прося его не бояться. Подросток боится, но все равно рассказывает, потому что это общая проблема и неизвестно когда она вспыхнет. — В городе охотник. Сверкнувшая в окне молния и хлынувший после нее ливень точно насмехались над школьниками и противно шептали о том, что ужас лишь начинается.

***

Начавшийся ливень вынудил подростков остаться ночевать в доме Хонджуна, а сильная гроза с громом мешала спать. Как итог, никто не выспался, хотя Юнхо не мог винить в этом погоду, скорее — ворох новой информации, что била под дых резко и без правил, наслаждаясь тем, как ты жадно глотаешь воздух и складываешься почти пополам. Домой подросток плелся, едва передвигая ватными ногами, перед глазами все кружилось и вращалось. Голова нещадно трещала, точно там поселился дятел, что выдалбливал дырки в его черепе. Настроение пробивало собой центр планеты, а общее состояние едва ли можно было назвать разбитым, скорее — уничтоженным. Эмоции все еще путались и мерзким комом накатывали друг на друга, разрастаясь в размерах и горьким послевкусием оседая на языке. Решение молчать пришло еще ночью, пока он смотрел в потолок и пытался не плакать от едкой обиды, что пережимала горло и скребла по легким. Юнхо глотал соленые слезы, вместе со сгнившими бутонами шафрановой розы, которая умирала под тяжестью раскрытой истины. Брюнет всегда верил словам Есана, но дух рассказал свою историю достаточно туманно, а найденное письмо — предельно четко и подробно. Грудь снова раздирали судорожные всхлипы и истерические смешки, а горло сдавливал истошный вопль боли, потому что было больно скорее физически, морально было всего лишь мучительно. Его точно уничтожили на клеточном уровне. Резкие строчки раздавливают его сердце, пожелтевшая бумага ядом стоит в горле, а ощущение предательства заставляет парня трещать по швам. Слишком много. Но точно этого мало — вселенной будто мало того, что он весь расползается на части и задыхается от кровавых лепестков, стоящий во рту железным вкусом. Ей мало этого! Она насмешливо улыбается и добавляет еще проблем в виде охотника на ведьм, что свободно гуляет по улицам города. Бьет по голове кирпичом, ковыряет в открытой ране ржавым гвоздем и улыбается так приторно, что кровь стекает по подбородку от этой сладости, которая ядом разливается по венам, заставляя кашлять сгустками крови.

Юнхо не справляется.

И когда он вяло заходит домой, перешагивает через порог своей спальни, — где в кровати, зарывшись в подушки и спрятавшись от яркого света, обнимающий подушку самого подростка, спит Есан, — то его прорывает. Он медленно оседает на пол, скатываясь по двери, как в самых сопливых фильмах про подростков, и начинает беззвучно плакать, размазывая сопли и слезы по лицу. Он смеется на выдохе, а на вдохе всхлипывает, разрываемый чертовым комом эмоций, что собирался всю ночь и полдня. Он трещит весь по швам, расползается на куски и не может перестать плакать, потому что не справляется. Он с самого рождения не справлялся, но пытался делать вид, чтобы потом вот так задыхаться в беззвучных рыданиях и перекручивать самого себя через мясорубку собранных чувств. Эта боль сильнее, чем физическая, мучительнее, чем моральная. Она просто выжигала изнутри, выворачивая наизнанку и заставляя все тело в невыносимых муках содрогаться. Истерика накатывает резко, с силой давит на плечи, заставляя захлебываться слезами и тонуть в этой боли, что свинцом в кости, пеплом в легких и жидким стеклом по венам. Кислотой втирается в кожу, разъедая ее на молекулы и вынуждая в немом крике раскрыть губы, с которых ни звука не слетит, лишь пепел из легких на губах осядет. Шатен просыпается от редких всхлипов и тихих смешков, в которых боль звенит и переплетается с истерикой. На полу, поджав под себя колени и уткнувшись в них, в чернильной тени сидит Юнхо, что трясется весь и дрожит. У него зубы стучат, друг на друга не попадают, а пальцы оставляют красные полосы на коже. В воздухе ужас сгущается, тяжелым одеялом укладываясь на плечи, скручивается с болью в тугие канаты и давит на шею даже призраку, который вроде в принципе такого ощущать не должен. В широкое окно нещадно бьет ветер, хлещет по стеклу, будто пробить собирается. Деревья в саду почти земли касаются своими кронами, складываются чуть ли не пополам и снег в вихри собирается, что так же бьют по дому сильно и грубо. Магия подростка выходила из-под контроля, она обжигалась и горела на кончиках пальцев, оставляя волдыри на коже. Жутко пенилась в крови, просвечивая сквозь кожу, и мерцала в глазах, что покраснели и покрылись сеткой лопнувших сосудов. Юнхо всего выламывало, как наркомана во время жесткой ломки, его выкручивало жутко и сильно, лишая дыхания и с силой ударяя в грудь. Рыдания все еще сотрясали его тело и по мореному дереву двери начали змеиться трещины. Они вились не только по двери, но и по ворсистому ковру, прорезая в нем черные дорожки и оставляя в воздухе запах гари.

Еще чуть-чуть — и магия примется за самого парня.

Эта мысль была такой яркой и простой, но в тоже время до ужаса тяжелой; она полосовала сознание и долбила по черепу, заставляя морщиться от боли и отчаянья. У Есана руки дрожат, хотя не должны, и сердце стучит как бешеное, точно хочет ребра сломать и вырваться на свободу. Он через себя чужую боль пропускает, щеку закусывает изнутри от ее концентрации и старается глубоко дышать. Решение приходит быстро и внезапно, хотя и может спутать ему все карты, но лучше так, чем ничего. Смерть ребенка ему все испортит, он итак сильно ошибся, надавив на ту девушку. Нельзя больше допускать промахов. Осталось совсем чуть-чуть. Поэтому шатен опускается на колени перед подростком и берет мокрое от слез лицо в ладони, порывисто прижимаясь к искусанным губам. Парень широко глаза распахивает, прекращая всхлипывать и задыхаться уже от напористого поцелуя, с соленым привкусом. Мысли путаются, а слова забываются, получается лишь негромко стонать и шумно выдыхать, в перерывах между жадными поцелуями. Подрагивающие и все еще горячие пальцы путаются в шоколадных прядях, пропуская их и наслаждаясь мягкостью волос. Ощущения путаются — и подросток уже не знает, где реальность, а где сладкая греза, что миражом маячит перед глазами и одуряюще пахнет розой. Сам Юнхо путается в чувствах и эмоциях, что перемешиваются и хлещут по щекам нещадно, буйно цветут красно-желтой розой, которая магию в себя втягивает и раскрывается сильнее, мерцая призрачно-синим. Он путается в зеленых глазах и крепких руках, в дрожащих пушистых ресницах и мягких губах. Тонет под их напором, позволяя шафрановому цветку обвиться вокруг шеи и пустить корни в сердце. Обнимает сильнее, прижимается крепче, чтобы физически запутаться в этом парне и никогда не находить выход из лабиринта. Он не ощущает кровь, стекающую тонкой струйкой из носа, не обращает внимание на железный привкус поцелуя и лишь путается сильнее, позволяя чужим рукам пробраться под полы одежды, приятно холодить разгоряченную кожу. Он старается весь запутаться в шатене, не замечая, как шипы розы пронзают сердце и пускают отраву по венам. Как кровь стекает по подбородку, пропитывая ткань чужой рубашки, а пальцы сводит судорогой. Как дыхание становится слабым и прерывистым, но не из-за жадных поцелуев, а из-за стремительно покидающей тело магии.

Как комната погружается в липкую тень, что точно живая пульсирует призрачно-синим и поглощает проникаемый свет, жадно глотая его.

Когда шатен отстраняется, его рубашка кровью пропитана, как и одежда Юнхо, а парень почти серый, будто пеплом покрыт. У него голова кружится и тошнит жутко, в ушах стучит собственное сердце — и лишь шафрановая роза цветет и дурманит голову ароматом. — Прости, — шепчет Есан и гладит по волосам, возвращая чужую магию, позволяя ей словно пыльцой рассыпаться по волосам подростка и заставляя его мерцать на вновь заливающем спальню свете. Брюнет тихо шмыгает носом и льнет к чужой груди, наплевав на склизкую кровь, что пропитала одежду и неприятно липла к коже. — Это последствия того, что у тебя нет физического тела? — парень коротко кивает, другой рукой скользя по расслабленной спине, а Юнхо выравнивает дыхание, лужицей растекаясь в ласковых объятьях. Они сидят так еще долго, школу подросток благополучно пропускает, уснув в теплом кольце рук, под мерное дыхание — хотя какое может быть дыхание у призрака? — Юнхо уверен, что оно было. А еще он уверен, что оно будет и дальше, потому что он клятву сам себе дает, беззвучно ее шепчет Есану в грудь, пока засыпает. Потому что колдун сделает все, чтобы этот парень с печальной судьбой и застарелой болью в уголках глаз стал счастлив.

Он как никто другой заслужил стать счастливым.

***

Библиотека всегда была убежищем для четверых парней, правда теперь уже пяти — приезд Уена пополнил их компанию и в тоже время принес раскол. Не то чтобы Сан обвинял новенького в этом, но невооруженным глазом было заметно, как Хонджун и Уен стремятся остаться одни, как даже будучи вместе с ними, они словно в своем каком-то мире, где для других места нет. Стоило им посмотреть друг другу в глаза, как они исчезали из этого мира, закрываясь в своем, и, когда Сан звал их, он точно слышал звон стекла и скрипучий треск, будто тот мир разбивался на части, возвращая их к реальности. Это немного ранило и вызывало горечь, вынуждало давиться ей и вымученно улыбаться, когда парочка затуманенными глазами пыталась сфокусировать на нем взгляд. Юнхо и Уен испытывали дискомфорт в обществе друг друга; брюнет, кажется, до сих пор не может простить прошлые обиды и ссоры из-за новенького. Ведет себя холодно и отстраненно, словно он здесь лишний и мимо проходил, точно не было столько лет крепкой дружбы и семейного счастья, которое ласковым теплом обволакивало тело. Он предпочитал не участвовать в разговорах и читать очередной трактат по магии или рунам, взаимодействуя лишь с самим Чхве и Сонхва. Иногда, когда Уена не было рядом, они могли увлеченно разговаривать с Кимом, как в старые времена, смеяться и подкалывать друг друга, вновь наполняя сердце Сана тем самым семейным теплом. Но стоило новенькому вернуться, как Юнхо покрывался ледяной коркой, улыбка на его губах трескалась, а свет в глазах мерк и он, криво усмехнувшись, уходил. Поведение брюнета вызывало у Сана сильную тревогу и заставляло по несколько раз на дню интересоваться его делами, настроением и самочувствием. Парень не мог объяснить почему, но при взгляде на Юнхо сердце начало бешено биться, а кровь застывала и начинала обратный бег. Липкое волнение втиралось в кожу — и он мог лишь подходить к другу и начинать с ним пустой, абсолютно бесполезный разговор о погоде, учебе и всем, о чем можно было говорить. Для него это было жизненно важно, будто его судьба от этого зависит: стоит не заговорить хотя бы раз — и беспокойство пронзит сердце ледяными иглами насквозь, а вместо крови у него побежит по подбородку испуг и едкий пепел будет оседать на легких. Такое напористое общение причиняло вред его отношениям с Сонхва, который грустно улыбался и лишь понятливо кивал, вновь позволяя жизни проходить мимо себя. Блондин снова стал пропускать уроки и спать в библиотеке, во время их встреч он молчал и лишь слабо улыбался, смотрел в окно и не видел там ничего, вновь отторгаясь от всего мира и позволяя детским страхам поглотить себя. Он становился призраком. Даже начал пропускать школу и, когда Сан с трудом смог его вытянуть, на улицу, то блондин просто стоял и улыбался издалека, будто и не с ним был вовсе. Люди проходили мимо него, скользили по нему пустыми глазами, а Пак отвечал им слабой, надтреснутой улыбкой и затаенной болью в глазах. Он вернулся к отцу — и это заставляло Чхве нервно кусать губы и в отчаянье грызть ногти. У него трещала голова от этих проблем и отношений, и некогда такие желанные и долгожданные встречи с друзьями начали приносить дискомфорт. Поэтому он сам стал избегать друзей. Сан устал: он абсолютно истощен этой ситуацией и попытками ее исправить или хотя бы хоть как-то наладить. Все валилось из рук, а уверенность в том, что он знает этих людей и может считать их своей семьею, таяла на глазах ежесекундно. Подросток уже не знал, во что верить и что говорить, что чувствовать и ощущать. Он полностью разбит своими же друзьями. Настороженное отношение к нему других школьников лишь усугубляло ситуацию, поэтому всю прошлую неделю парень отсиживался дома. Он приходил лишь на встречи с друзьями, где они пытались освоить новые способности, но и там не чувствовал себя на своем месте, хотя должен был — он часть звезды. Держа себя под строгим контролем, колдун боялся лишний раз использовать силу без причины. Сан ощущал колкую грусть, что стеклянной крошкой оседала на сердце, когда видел, как дурачатся Уен и Хонджун, заставляя бумажных журавлей парить. Чхве Сан — чудовище. И даже в кругу друзей он был чудовищем, не способным помочь, вынужденным лишь смотреть, как его некогда крепкая семья рушится каждый час. Теплые отношения трескаются и со звоном падают на пол, крошась в пыль под его ногами. Он устал. Открывшаяся правда лишь горечью перекатывалась на языке и кривой усмешкой застывала на лице. По правде говоря, Сан даже не удивлен — вернее, он не может быть удивлен, ведь он чудовище. Такая истина почему-то казалась ему до ужаса органичной и правильной, идеально подходящей его жизни и судьбе. От этого становилось лишь еще более мерзко от самого себя, а горечь разъедала легкие, заставляя кости шипеть и расщепляться на части.

Кажется, ему на роду выбито быть чудовищем.

Сейчас же он все равно прятался в библиотеке, может, по старой привычке, но дискомфорт не испытывал. Напротив, было забавно наблюдать за пытающимся разобраться в азах высшей математики новеньким, что с того дня в парке теперь иногда просил у него помощи. Он все еще краснел, бледнел и путался в словах, иногда резко замолкая, чтобы закатить глаза и начать заново, но абсолютно не боялся колдуна — и это подкупало. Подкупало лучше всех драгоценностей и сокровищ в мире, заставляло расслабиться и дышать размеренно, а не прерывисто хватать воздух, точно он грязный воришка. Шатен в очередной раз тяжко вздохнул и уронил голову на стол, сдаваясь перед слишком сложными пределами и их неопределенностями. — А ведь Базз Лайтер говорил, что бесконечность не предел, — грустно тянет школьник и обиженно надувает губы, словно герой из детского фильма обманул его. Это было забавно и очень мило, весь Чонхо был забавный и до жути милый, от него всегда пахло розмарином, а чернильные узоры на руках змеились точно живые и извивались под давлением перекатывающихся мышц, особенно Сану нравилось смотреть на смольных змей в свете заката. Было в этом зрелище что-то мрачное и магическое, как бы смешно это не звучало от колдуна. Ощущение жестокости и железный аромат крови никогда не покидали шатена, примешивая к терпкому аромату розмарина и едва заметному цветочного меда. С Чонхо было легко и просто, с ним он ощущал себя простым школьником — и это подкупало сразу и безоговорочно, будто он выиграл в лотерею восьмое чудо света. Рядом с новеньким магия пропадала и забивалась в дальний угол, угрызения совести растворялись в звонком смехе и обиженно надутых губах. Все проблемы последних дней терялись в пушистых со сна ореховых прядях и слегка расфокусированном взгляде, в котором сразу тепло искрило, стоило ему рассмотреть перед собой Сана. Вечная боль тонула в бледно-карих глазах, что обычно ледяной коркой покрыты и лишь рядом с колдуном этот лед трескается, позволяя цветочному меду забиваться в легкие и сердцу пропускать ход. С Чонхо было легко и забавно. Рядом с ним подросток словно перемещался в другой мир, где больше не было колдуна Чхве Сана, а был лишь простой школьник Сан, что неплохо разбирается в математике и мечтает стать флористом. — Ты только нашему математику так не говори, сразу на пересдачу отправишься, — с теплой улыбкой просит колдун и в ответ получает лишь еще один мученический стон, а Чонхо начинает слабо биться головой о стол, причитая о том, как же он ненавидит пределы и все эти неопределенности, — Ты так шишку заработаешь, голова потом болеть будет, а на контрольную все равно идти, — подросток мягко касается чужой руки, резко отводит ее, едва слышно зашипев от боли.

Жжется.

Кожа на пальцах вся покраснела и, возможно, на ней потом появятся мерзкие волдыри, что будут проходить неделями, ведь это не простой ожог. Медь. Сан тихонько дует на пальцы и вскоре встает, все еще ощущая жжение на коже, бросив глухое «Я скоро», покидает библиотеку, оставляя охотника задыхаться от неверия и выкручивающей кости обиды. Она вязкая, словно смола, и такая же противная, застревает в горле, дышать мешает, потому что невозможно такое, потому что так не бывает и быть не должно. Подросток лицо в руках прячет и старается рвущийся наружу истошный крик сдержать, только даже кричать не выходит — мерзкая, липкая и вязкая смола все легкие собой запачкала, отравляя сердце обидой и злобой. В голове все еще бьется мысль, что это не так, и терпкий аромат цветочного меда, что собой шафран напоминает, дурманит разум, затягивая в сладкий хмель неведения. Чонхо так хочет верить, что это случайность, что пусть ненадолго, но у него появился друг, для которого он простой подросток, плохо понимающий высшую математику и ни черта не разбирающийся в теории пределов. Обычный школьник, что любит играть на фортепиано и в тайне даже от старшего брата, самого близкого и дорогого для него человека, поет слащавые баллады. Сан, когда в первый раз услышал, не поверил даже, долго смеялся, размазывая набежавшие слезы по лицу и ярко улыбаясь. Охотнику нравится такой подросток, правда нравится. От него сердце щемит и фиолетовые цветы внутри распускаются, голову кружат сладким ароматом и обвивают сердце корнями. Рядом с этим парнем, что мило в черный свитер кутается и чьи выкрашенные в красный пряди волос сверкают в лучах полуденного солнца, исчезала тяжесть на легких и железный аромат крови не забивался в нос. Вечная тревога и холод, что ледяной коркой покрыли глаза, таяли и трескались, стоило Сану лукаво улыбнуться и в уголках глаз лучики собирались. Жестокость плотным, свинцовым облаком его окутывающая, медленно рассеивалась, как только Чонхо ощущал мягкий взгляд глубоких зеленых глаз, в которых теплота искрилась и мерцала; она могла составить конкуренцию даже солнцу, потому что никогда небесное светило не грело охотника, как эти глаза. Рядом с Саном отворял свои двери другой мир, где не было крови и погони, не нужно было варить розмарин с медью и оттирать кровь с рук. Там можно было осесть и не переезжать с места на место, не требовалось лгать с улыбкой на глазах, а потом вырезать символы на чужой коже. Охотнику до сладостной дрожи в сердце нравился этот мир, только сейчас он с оглушающим звоном треснул, опадая осколками ему под ноги, а возвращающийся Сан крошил их в пыль, с разрывающим сердце грохотом закрывая мифические ворота.

Медь жжет только ведьм.

***

Снег мягкими хлопьями оседал на ресницах и оставлял мокрые узоры на покрасневших щеках, которые вовсю кусал мороз. Снежинки танцевали в выглядывающих из шапки прядях и кружили хоровод вокруг парней, что решили сегодня прогулять в парке. Холодный воздух щипал нос и легкие, оставляя вкус свежести, что перекатывался на языке и вынуждал иногда вздрогнуть. Сонхва со снисходительной улыбкой наблюдал за своим новым знакомым, что старательно лепил снеговика, от усердия даже расстегнув куртку. С этим самоуверенным парнем и сам колдун наполнялся уверенностью, что точно окутывала его облаком, которое наполнялось силой с каждым выдохом Сонхва и очередным насмешливым «призрак». Шатен всегда произносил это с ухмылкой, что на голодный оскал была больше похожа, и обдавал дурманящим запахом розмарина, он голову кружил, заставляя в глаза цвета стали смотреть и пропадать в мерцающей глади. С Минки подросток не чувствовал себя за бортом, с ним он просто напросто не мог быть призраком, поэтому выбранное второе имя с губ шатена всегда звучало как ядовитая издевка. Парень одним своим появлением заставлял весь мир обратить на них внимание, он будто грубо тянул блондина в свет софитов на импровизированной сцене и с пеной у рта рассказывал жизни о Паке. Он спорил со временем и требовал для колдуна свой след, чтобы он был таким же ярким, как сам Минки, и это до жути раздражало, и в то же время заставляло тепло разлиться по телу, патокой осесть на сердце. Сейчас взрослый парень, что всегда нагло скалится, усердно лепил шары для снеговика из совсем не липкого снега. Шатен катал едва сформированный небольшой шар по земле, больше теряя массу и уменьшая туловище снежного человека, чем набирая, оставляя большие кусочки снега по территории парка. Подросток смотрел на это и не знал, может ли он засмеяться громко или это будет неуважение, поэтому тихо посмеивался и давил насмешливую улыбку, когда Сон все-таки замечал боевые потери. Это было до жути забавно, ведь шатен выглядел как настоящий бедбой, но занимался откровенно милой ерундой, прямо как сейчас. Внутри тепло разливалось патокой и белоснежные цветы, словно выпавший снег, расцветали внутри, окутывая сладким ароматом, что голову кружил и в легкие забивался, заставляя сердце пропустить ход. Снеговик не получался от слова совсем, но охотник не сдавался, начиная заново собирать туловище, которое гордо водрузил бы на уже криво слепленные ноги. Настроение поднималось каждый раз, стоило поймать неотрывный взгляд медных глаз и смущенную улыбку, которая цвела на лице блондина. Пускай брюки давно насквозь промокли и неприятно холодили кожу, ощущение скорой и безоговорочной победы открывало второе дыхание. Шатен с новыми силами брался катать снежный шар, с нетерпением ловя восхищенные взгляды, что скользили по чернильным узорам на руках и останавливались на линии губ. Минки всегда знал, что хорош собой и даже больше, но чувство, когда это признают и другие, причем так откровенно, всегда разливалось самоуверенностью внутри и растягивало уголки в нахальной улыбке. Он одаривал блондина лукавыми взглядами, нагло облизываясь иногда, и едва ли не пищал, когда школьник краснел, впрочем быстро отмахиваясь и сбрасывая все на ветер, щипающий за щеки. Только Минки уже знал, что сладкий яд отравил сердце парня, ведь как можно устоять перед ним? Он сам бы не устоял перед своими серыми глазами, накаченным, татуированным телом и хриплым, бархатистым голосом, что являлся гордостью охотника. Поэтому момент, когда же безучастная белоснежка будет молить о внимание, как того и желает Минки с самой первой встречи, не за горами. Правда снежный ком не собирался сдаваться шарму охотника, поэтому все так же разваливался на части. Колдун смотрел на это с улыбкой и иронично выгибал брови, когда шатен отказывался признавать поражение. Сонхва уже порядком замерз, хотя он в отличие от Сона был в наглухо застегнутой дубленке и не намочил одежду снегом, что заставляло его с едва заметной в карих глазах тревогой смотреть на парня. Когда Минки повернулся к нему спиной, школьник свистяще прошептал несколько слов — и снег перестал отваливаться от шара, стремительно набирая массу. — Смотри, у меня получилось! — спустя пару минут радостно кричит шатен, сверкая огоньками в глазах и не замечая упавшую шапку, позволяя волосам рассыпаться и засиять в лучах солнца. Колдун улыбается в ответ, засматриваясь на танец солнечных лучей и пушистых снежинок в миндальных волосах, не сразу замечая чернильную тень, что мрачной тучей возникла за спиной Минки. Тень приближалась и солнце точно меркло, отдавая все свои лучи в эту смольную тьму, что безжалостно пожирала теплый свет, сверкание снежинок и белоснежного ковра, расползаясь по земле липкой черной слизью, смрадно воняющей гнилой землей. Она, словно живая, змеилась по снегу и стремительно приближалась к шатену, резко оплетая его ноги и заставляя парня упасть на землю, с громким грохотом ударившись об нее. Тьма с каждым ударом сердца и судорожным выдохом расползается сильнее, алчно лижет ботинки Сонхва и словно вытягивает весь кислород, заставляя жадно воздух глотать, но не вдыхать. Тень пульсирует и мерцает призрачно-синим, как тогда в доме Сана при пожаре, эта мысль точно пощечина хлестко ударяет колдуна и приводит в чувства; он кидается к шатену, что тонет в чернильной воде. Ужас подкатывает к горлу, стоит вязким комом, кадык подпирает, заставляя давиться горечью, что на языке перекатывается, травит душу. Подросток пытается в чувства его привести, со свистом шепчет слова, прикладывая руку к чужому гулко бьющемуся сердцу, и забирает смрадную слизь, на себя перетягивает. У него в душе белые цветы, что только с выпавшим снегом поспорить в белизне могут, гниют, в легких завядшими лепестками забиваются и отраву по телу пускают. Тьма все гуще и сильнее, она скользит и воняет гнилой землей, хлестко бьет по лицу ледяным ветром и ложится на плечи свинцовым одеялом ужаса. Сонхва хочет закричать во все горло, но лишь продолжает шептать, не слыша собственных слов от рева ветра в ушах. Он не сразу понимает, что шатен пришел в себя, потому что женщина с рыжими волосами, что развевались подобно яркому пламени в чернильной тьме, приковывала взгляд и заставляла все тело дрожать от сотрясаемых его разрядов страха. В ее глазах, что были ярче небесной глади в полдень, беспросветное безумие скручивалось в тугие канаты и обвивалось петлей вокруг шеи блондина. Открыв глаза, охотник не понимает, что происходит, голова гудит и трещит по швам, шатен зажмуривает глаза до цветных разводов и лишь потом распахивает веки, медленно осознавая неприятную действительность. И вправду неприятно. Открывать свою сущность перед белоснежкой не хотелось, но придется. Минки мягко отводит чужие руки от своего сердца, чьи пальцы цепко вцепились в ткань свитера — кажется пару затяжек осталось — и, чуть пошатываясь, встает. Ведьма перед ним сошла с ума, безумные глаза и отвратительный вид тому яркий показатель, а еще эта вульгарная темная слизь вокруг. Потрескавшиеся губы безостановочно двигаются, но ни одного слова не слышно в яростном реве ветра, хлещущего по телу. Шатен разминает шею и вытаскивает из грудных ножен золотисто-розовый кинжал, что заставляет липкую ужасно воняющую слизь испуганно отползать от него и скручиваться, как будто от ожога, стоит блеску металла скользнуть по запачканной земле. Охотник двигается медленно, уверенно подбираясь к своей цели и растягивая губы в голодном оскале. Адреналин бурлит и кипит внутри огненной лавой, вспыхивая пламенем на дне глаз, парень пересохшие губы жадно облизывает и почти ощущает соленый вкус от начавшей дурманить голову крови. Терпкий запах розмарина расползается по парку, обжигает обоняние и кружит сознание, круча все перед глазами в сладком мареве морской травы. Он пьянил и туманил взор, заставляя Сонхва закрыть глаза и дышать через раз, боясь отравиться этим сладким хмелем. Когда он открыл глаза, шатен стоял вплотную к рыжей, у которой кровь текла по подбородку, и в глазах сияла ясность, которая обжигала точно синее пламя. Она оседала на землю, харкая собственной кровью, а блондин хотел харкать сгнившими бутонами, что сердце травили гнилью. Золотисто-розовый блеск кинжала зловеще сверкал в лучах возвращающегося полуденного солнца, а запах морской травы оседал солью на языке, перемешиваясь с железным привкусом крови. Хотелось выть от фантомной боли и скручивающего все тело страха, ведь тот, кто вселял в Сонхва уверенность, призван его убивать. Шатен выдергивает кинжал и с руками в крови поворачивается к своей белоснежке, обнимает его крепко, пачкая в чужой еще не успевшей остыть крови, и гладит свободной рукой по волосам, пятная пшеничные волосы все той же липкой и темной кровью. Он думает, что школьника трясет в истерике от увиденного, но Пака трясет от ужаса собственных зарождавшихся чувств к Минки, трясет от противного отвращения к себе, что свинцом заливается в кости и сердце. Он и забыл, что даже сладкий, манящий запах олеандра несет смерть.