Say My Name

Остерегайся ведьмовского Нового года, ночи их нечестивых обрядов. Он приходится на канун Дня Всех Святых. В этот день грань между этим и потусторонним миром очень тонка, и ее легко сломать. Альтус Полидармус. «Ведьмы, волшебники и маги». 1618 г.

      После того дня изменилось все, начиная от взглядов и заканчивая выдохами, — Сонхва просто не мог физически себя заставить улыбаться так же искренне, как и раньше, у него сердце сжималось и расползалось по сосудам, от вдыхаемого яда белого олеандра, которым каждая улыбка и насмешливый взгляд серых глаза сопровождался. Глазами неотрывно следил за движениями шатена, в попытках намек увидеть, хоть едва различимый шлейф знания о том, кто он, заметить. Но то ли охотник хорошо себя контролировал, что даже во время голодных поцелуев не выдавал ни единой эмоции, то ли Сонхва был слишком слеп, чтобы в перерывах между ними, когда он отчаянно глотал воздух, позволяя чужим рукам пятнать свое тело, рассмотреть презрение в стальных глазах. Прикосновения с каждым разом становились грубее, пачкали тело все больше, и цветочный яд втирали в кожу чаще. Колдун уже запутался, где явь и где *навь, позволяя дыхание сбивать и доводить себя до тихих стонов, которыми неизменно заканчивалась каждая встреча. А их было так много, что Пак даже не ответит сразу, когда синие цветы покрыли все его тело и как давно он ловит каждое слово охотника. Он медленно умирает, задыхаясь от сладкого яда, что дурманит голову, пьянит похлеще хмеля и горьким послевкусием оседает на языке.

Потому что даже самый сладкий яд остается отравой и сути своей смертельной не теряет.

Ледяной мрамор холодит кожу, а тусклый цветной свет от витражей тонет в черноте одежды, точно так же, как самоуважение Сонхва в воспоминаниях о прошлом. Чем он лучше матери, что искала спасение в чужие объятьях, но лишь нашла свою смерть? Едкая усмешка вылезла на лицо и застыла восковой маской, потому что блондин очень похож на мать. Оказывается, не только внешне, но и внутренне. Получается, он такой же мерзкий и отвратительный, что и женщина, давшая ему жизнь. Так же ищет утешение в руках того, кто презирает весь его род и убивает невинных, лишь потому что они не такие, как он. Подросток и сам не понимает, когда уловки для выуживания информации стали этим всем. Но стали — и от этого мерзко настолько, что в пору удавиться едкой ненавистью к себе, что в тугие веревки сплетается и вокруг шеи отвращением обвивается. Колдун пришел в тайное убежище, чтобы подумать и попытаться переварить происходящее, разобраться, что с этим делать, но лишь гнобит себя каждую секунду пребывания в вязкой тишине и холоде мрамора. Он перепутал абсолютно все и теперь не знает, как привести все в изначальный вид. Давит. Презрение к себе, влечение к Минки, воспоминания о матери, правда о шатене и голоса друзей, что сейчас переливаются смехом и искрят радостью.

Давит.

Возможно, это ворот водолазки, что облегала тело, как вторая кожа, и душила, вызывая желание содрать черную ткань к черту, но блондин не мог. Его должен забрать Минки после школы, встречаться с ним, будучи в открытой одежде, Пак банально не решится из-за страха обжечься медью. Сонхва вытягивает руку, прикрывая уставшие глаза от разноцветных лучей, и горько улыбается при взгляде на перчатки, что стягивали пальцы, как страх его сердце. Он так устал, но не продвинулся ни на сантиметр, лишь увяз по шею в этой чернильной смоле — не выбраться никак. В комнату заходит Сан, приветливо машет ему рукой и улыбается, как раньше, мягко и нежно, от чего беспросветная тьма, которая окружает блондина, чуть рассеивается, лаская лицо теплом. Ответная улыбка сама против воли расползается на губах, но трескается и искажается, точно колдун в кривое зеркало смотрится, как только за спиной друга показывается младший брат Минки. Их знакомство с Чонхо было нетипичным, если вообще то, как он застал их с Минки за совместной мастурбацией, можно назвать знакомством. Сонхва испытывал не неловкость, а дикий страх, что пропитывал кожу и отравлял собой кровь, заставляя сердце беспорядочно сокращаться и воздух жадно глотать. Два охотника. Он тогда смеялся так громко, что, кажется, завывающая в тот день метель стихала от его смеха. Этот смех разрывал легкие на ошметки, как если бы блондин тонул, давил на грудь могильной плитой, дробя ребра, и звучал так ядовито, что только добивал, чем приносил облегчение. Легкий кивок в знак приветствия и такой же в ответе, недоумение на лице Сана и едкая ухмылка на губах обоих парней, что пристально смотрели сейчас друг на друга. Признать, Чонхо никогда не думал, что блондин школьник, а уж тем более в его школе, хотя это даже логично: она в этом городе, как бы, всего одна. Но сейчас он смотрит на любовника своего брата и медленно понимает, что тому грозит тюрьма за эти карие глаза и пшеничные волосы. Шатен никогда не говорил ничего брату про его хождения, но сейчас у него чесались руки, чтобы набить брату лицо, и дело вовсе не в том, что его любовник еще школьник, а в том, что они застряли в городе ведьм.

Выйти за барьер — мучительная смерть.

Но старшего это будто не заботило от слова совсем, он весь растворялся в сидящем на полу блондине и, кажется, пристрастился к нему, точно эти искусанные губы — сильный наркотик. Минки не волновало, что Сонхва не назвал своего имени, предпочитая откликаться на прозвище, и то, что он всегда был в закрытой одежде, полностью избегая соприкосновения с медными украшениями, которыми был усыпан с ног до головы брат.

Но это беспокоило Чонхо.

И очень сильно, поэтому каждые их встречи с Призраком были холодные и сопровождались изучающими взглядами, причем с обеих сторон. Почему блондин пристально наблюдал за охотником, Сон не знает, но не ощущает ничего хорошего, лишь скребущее по ребрам беспокойство и клокочущую внутри тревогу. Призрак принесет его брату неприятности, хотя он уже их приносит, потому что Минки буквально дышит этим подростком, да все надышаться не может. Их квартира встречает его чужим сладким ароматом, а не терпким розмарином, что обычно оседал солью на языке, и это тоже прибавляет беспокойства, что слизью втирается в кожу и заставляет ее гореть от нехорошего предчувствия. Но сказать ничего не может, ведь все равно это ненадолго и вряд ли вырастет во что-то больше. Да и как у него вообще язык повернется запретить брату встречаться с блондином? Даже звука не сорвется с губ: шатен весь по швам расползется от вины и стыда. Чонхо видит, что брат до сих пор себя винит в смерти родителей, хотя абсолютно был не виноват, ведь у них такая жизнь. Смерть в затылок дышит и заупокойную колыбельную перед сном поет, напоминая, что их жизни всегда будут в ее руках. Им бы привыкнуть, но к такому не привыкнешь никогда. Можно стать безразличным к крови на своих руках, к бесконечных переездам и предсмертным крикам за спиной. Можно привыкнуть к смоле жизненного опыта, что вместо крыльев за спиной тянется длинным следом. Но привыкнуть к тому, что однажды этот след тебя поглотит — невозможно. И младший из братьев физически не может себя заставить сказать что-то против увлечения своим сверстником, когда Минки весь чуть ли не светится и довольная улыбка не слезает с его лица, стоит лишь блондину обратить на него взгляд. Он расслабляется, когда парень садится на его колени или позволяет заключить себя в кольцо рук. Как бы не хотелось Чонхо признавать, но рядом с Призраком его брат смягчался и становился больше похожим на себя прошлого — немного плутоватого, веселого и бесконечно заботливого. За окном, заставив парней, погруженных каждый в свои мысли, вздрогнуть, прогудел сигнал машины — и Сонхва легко поднялся, оставляя сверстников одних. Он узнает этот сигнал из тысячи и, кажется, даже если лишиться слуха, все равно узнает, потому что так звучит его грех. У его проступка были серые глаза и волосы цвета миндаля, руки покрыты чернильными узорами, что извивались точно змеи от напряжения перекатывающихся мышц. У его ошибки был голодный оскал вместо улыбки и хриплый голос, что скользил по коже будто бархат. У его стыда была охотничья метка на груди. Его звали Сон Минки и у него был младший брат Чонхо. А еще колдун обязательно изничтожит из себя белый олеандр, что олицетворяет его грех в душе, буйно цветет и вьется вокруг сердца, дышать мешает и одуряюще пахнет, кружит голову и пьянит разум. Вырвет из себя, пускай даже с трепетно бьющимся сердцем, но свою ошибку исправит. Шатен опирается на капот авто, по сторонам поглядывает и цепко захватывает Сонхва своими глазами, подчиняя его взор. Подросток улыбается ласково и, как только подходит, целует жарко, позволяя чужим рукам скользнуть по спине, а своими пачкая чернильную татуировку на груди, что выглядывает из-за ворота. У него под ладонью чужое сердце гулко бьется, набатом раздается в ушах, а в голове лишь мысли, как лучше убить Минки, чтобы весь труп его себе забрать, кровь выкачать и органы в пыль перемолоть. Ведьмы всегда были хранителями и выживали на протяжении стольких веков — логично, что и методы иногда были не самые милосердные. Например, защитный амулет от охотников из костей самих охотников.

***

Школа гудела и коридоры были переполнены взбудораженными школьниками, которые громко переговаривались и сбивались в стайки, горячо обсуждая скорое мероприятие. Все носились с подарками и открытками, огромными глянцевыми журналами и приглашениями. Классы были украшены гирляндами и декоративными свечками, над дверями висели веточки с омелой и подростки неловко толпились перед входами в классы. Атмосфера вокруг была воздушной, легкой и пьянила эйфорией, расползаясь по коже карамелью и заставляя щеки окрашиваться румянцем. Все были взбудоражены и с нетерпением ждали долгожданное событие — Лед и Пламя. Ежегодный школьный бал-маскарад, что устраивался ровно двадцать пятого декабря в Йоль, или в Рождество, как только стрелка часов пробивала полночь. Именно в полночь начинался ведьмовской час и сила ведьм бурлила быстрым потоком в их венах, заставляя блуждающие огоньки сверкать и переливаться, вспыхивая в разных частях города. Это событие было важно для каждого из жителей города, и все нетерпеливо ожидали этого дня, кроме пятерых парней в черном, что прятались в тайном уголке в библиотеке и пытались разобраться в древних талмудах, в которых были описаны способы защиты от охотников. Им было абсолютно не до праздника и предстоящего веселья, ведь по городу гулял охотник — и неизвестно сколько их всего. — Это как искать иголку в стоге сена, — раздраженно выдает Сан, который и заметил охотника, но сколько бы не пытался, не мог вспомнить пугающее до дрожи лицо. Он трет переносицу и пытается успокоиться, но голова трещит и гудит, а внутри магия скручивается в тугие жгуты, хлестко бьет ими по лицу, вынуждая губы в тонкую ниточку сжать, а щеку изнутри закусить. К его ужасу, у него есть подозрение насчет того, кто может быть охотником, но ему так не хотелось в это верить и проверить не может. А обвиняя человека без доказательств, чем он будет лучше тех, кого презирает? Но тот день в библиотеке с Чонхо не шел из головы, он крутился на периферии сознания и лез в каждую мысль, заставляя вспоминать о себе снова и снова. Это бесило и раздражало, заставляло кусать губы и дышать глубоко, чтобы не завыть от бессилия. В это отчаянно не хотелось верить, но почему-то верилось — и от этого было лишь гаже, точно его в деготь окунули, да так и забыли, оставляя задыхаться терпким ароматом, от которого голова болела и выворачивало легкие. — Да уж, магнит нам точно не помешал бы, — выдает устало Уен и зарывается пальцами в волосы, откидываясь на грудь Хонджуна. Глаза нещадно болели, словно в них песка насыпали, на парочку-тройку Сахар хватит. Парень правда устал, ему лишь хотелось спать чуть больше и, возможно, видеть Юнхо чуть реже, потому что все еще было невыносимо. Эти руки на его шее. Если раньше противные костяные руки лишь на плечах брюнета мягко лежали, иногда постукивая пальцами, то теперь они крепко сжимали его шею. Уен все еще не знает, как помочь, и навряд ли узнает. Поэтому видеть Юнхо невыносимо тяжело и трудно, отнимает все силы, лишь бы не плакать и не молить у него о прощении, ведь помочь новенький и не в силах. Брюнет не замечает пристальных, пропитанных едкой виной взглядов Уена, полностью погруженный в свои мысли. На маскараде должны присутствовать все — это нерушимое правило и его нарушение строго каралось. Но именно эта ночь была идеальна для проведения ритуала, после которого он сможет подарить Есану свободу. Он бездумно листал книгу, даже не задумываясь над прочитанными словами, и ему было абсолютно плевать на охотников. Возможно, это должно его напрягать, но парень не чувствовал и тени беспокойства. Юнхо был твердо уверен в своих желаниях, а буйно цветущая шафрановая роза внутри лишь убеждала в этом сильнее, кружа голову сладким ароматом. — Давайте закончим на этом, — вяло просит Хонджун, что не мог спать по ночам и тратил все свое время на поиски информации, но ее не было. Это злило парня и заставляло тихо беситься, пропуская агрессию через себя снова и снова, но не выпуская. Все свое время он старался проводить с Уеном, а перед ним выбрасывать клокочущую внутри и зловонным варевом бурлящую злобу не хотелось. Для Чона парень хотел быть лучшим, идеальным и самым надежным, пока выходило неплохо, хоть и с большим трудом. Ладонь новенького мягко касается его лица и Джун улыбается своему миру, ощущая, как смрад злобы заменяется сладким ароматом сирени, а большие мерзкие пузыри лопаются, оседая белоснежными лепестками. С Уеном всегда начинался новый мир — и колдун всеми силами старался быть в нем, как можно больше, позволяя буйно цветущей сирени впитывать негативные эмоции, что пропитывали его жизнь с самого первого дня. — Все ведь помнят про бал? — усталый гул согласия в ответ, даже если бы захотели — не забыли, потому что на каждом шагу гудят об этом и разговаривают. Спасения от предстоящего праздника нет нигде, что приводило Уена в бешенство и вызывало тихое раздражение, клубящееся едким дымом внутри. Лишь присутствие Хонджуна помогало размеренно дышать и не выпускать облачка дыма на выдохе; кончики пальцев не жгло и запах паленой плоти не забивался в нос. Бутоны сирени, что распускались в душе, забирали всю злость и тушили раздражение, оставляя едва заметный тлеющий след, что душился кружащим голову ароматом цветов. Школьный звонок резко ударил по ушам, и парни начали покидать библиотеку, плавно и даже несколько лениво вливаясь в пестрый поток взбудораженных школьников. Уен решил слегка задержаться, удерживая Кима за руку на месте и позволяя всем покинуть библиотеку, оставив их наедине. — С тобой все в порядке? — этот вопрос мучил парня давно, но задать его смелости не хватало абсолютно, и даже сейчас новенький мнется и губу нервно закусывает, боится отрицательной реакции, как адского пламени, потому что не выдержит, треснет, по швам расползется. Внутри мерзкая мешанина из калейдоскопа бушующих внутри эмоций, самая яркая из которых — жуткий страх, что сковывает тело и втирается в кожу, гнилыми лепестками застревает в горле. Колдун смотрит недоуменно и солнце, точно в настроение Уена, прячется за пушистыми облаками, оставляя медовые пряди без солнечных переливов. У новенького душу страхами сомнений пробивает насквозь, заставляя дыхание сбиться и судорожно его начать глотать, буквально пропихивая его в себя маленькими порциями, но в легкие лишь гнилые лепестки летят, оседая на альвеолах. Его страшно колотит — и лишь мягкое касание чужой руки позволяет в миг сгнившие бутоны проглотить, что в горле вязким комом стояли, подпирали кадык и дышать мешали. — Ты в последнее время спишь тяжело, — каждое слово с трудом дается, Уен буквально выпихивает их из себя, отчаянно стараясь не зарыдать, потому что внутри все скручивалось от сомнений и страха и мешалось в грязно-черный. Парень не знает, когда привыкнет к тому, что рядом с этим парнем новый мир начинался и уходить из него не хотелось. Не знает, когда сможет принять полностью, что пол на потолке, а потолок теперь пол и магия существует, и он сам колдун, без помощи Хонджуна. Когда тот край пропасти станет уютным и прекратит вызывать гнетущее отчаяние, даже если его никто не обнимает.

Не знает и знать не хочет.

Поэтому сейчас трясется почти в истерике, боясь лишнее слово сказать, и как бы Ким его не убеждал, червячок вины за подпорченные отношения с друзьями сидел и точил его сердце, выедая кусок мышц точно самое сладкое яблоко. Колдун обнимает Уена и мягко гладит по волосам, позволяя серебристым прядям рассыпаться по плечу. Он чувствует, как новенького трясет и колотит, каждым движением руки магию вливает, уверенностью парня наполняя, заставляя страх отступить и едва видной темной дымкой исчезнуть. — Просто мне тяжело? Столько мыслей и я теряюсь? Я, правда, не знаю, Уен, — в голосе вина звучит и в уголках губ тревога отпечаталась, навсегда оставляя там свой след, — И наверно я ревную. Мне трудно видеть, как ты легко разговариваешь с Сонхва и часто тусуешься с Саном, как долго и внимательно смотришь на Юнхо. Я понимаю, что это глупо, правда, но все равно чувствую неуверенность…? Я буквально сломал твою жизнь, просто взял и столкнул в пропасть — и нормально, что ты будешь от меня отдаляться или ненавидеть, но я не смогу без тебя. Рядом с тобой я точно в другом мире, там дышать легко и весь этот груз проблем исчезает. Это эгоистично, но мне так хочется быть с тобой рядом, — шею обжигает слеза и скатывается за шиворот, расчерчивая дорожку отчаяния по пути, втираясь грустью в кожу. — А разве я не должен ревновать? Ты с ними всю свою жизнь и они понимают тебя с полуслова. Юнхо… Он так близок к тебе, что иногда кажется, будто он ревнует, что я отобрал тебя у него. И ты единственный, кто не дает мне еще сойти с ума. Я бы не справился, правда, это все слишком для меня, я просто не выдерживал и лишь ты протянул мне руку. Да, ты столкнул меня в пропасть, но ты же и поймал меня, — новенький в чужие волосы зарывается пальцами, своим лбом чужого касается, точно пытается свои чувства передать. Ловит чужие выдохи и вдохи губами, подстраивается под них, чтобы дышать в унисон, чтобы быть частью одного целого. Вокруг них разворачиваются зеленые ленты, мерцают изнутри и переливаются, пускают лучи по полу, что водят хоровод вокруг подростков, чья магия смешивается воедино. Растягиваются и вьются, скользят по рукам и сияют множеством цветов, пропитываясь сладким запахом сирени. — А про что вы тогда говорили с Сонхва? — вопрос застает врасплох и даже кружащие ленты замирают в недоумении, покачиваясь на одном месте. Уен выгибает бровь, так и не оторвав свой лоб, и пристально смотрит в золотые глаза, что мягко мерцают в свете северного сияния, — Ну, тогда вы еще соврали о ритуале замыкания звезды. Новенький отводит глаза и пытается вспомнить, о чем был разговор, резко понимая, что произошел он достаточно давно — и неужели Ким все это время думал о нем? Парень смеется, не в силах удержать веселье, что искрит внутри и переливается всеми цветами радуги, раскрашивая бутоны сирени в разные оттенки. Улыбается мягко и счастливо, точно не он тут почти в истерике бился пару минут назад. Джун закусывает щеку изнутри, чтобы не засмеяться в ответ, хоть и понимает, что будет смеяться над самим собой. — Когда это было и ты до сих пор волнуешься? — Разве что совсем чуть-чуть, — лукавая улыбка была ему ответом и, закатив глаза, колдун отвечает, — Ну ладно, я готов ревновать тебя даже к столбу, ты доволен? — звонкий смех был ему ответом, вроде было немного обидно, но Джун слишком любил, когда парень улыбается и смеется, чтобы сейчас собственными руками разрушить это. — Мы говорили о тебе, Ким Хонджун, — отсмеявшись, раскрывает суть давнего разговора Уен и снова смехом заливается, когда видит округлившиеся глаза парня. — Сонхва рассказывал мне про родственные души и успокаивал меня насчет того, что слишком быстро я влюбился в тебя. — А ты в меня влюбился? — колдун многозначительно двигает бровями и смотрит хитро, Уен даже может разглядеть радостный пляс чертят в чужих глазах. — Сейчас развлюблюсь, — парень толкает Кима в плечо и отходит на пару шагов, прищуривает глаза и смотрит недовольно, но лишь выдыхает тяжело, уголки губ в улыбке тянет, — Ну вот, не смог, — обиженно дует губы и смотрит исподлобья, резко оказываясь в крепких объятьях, ощущая легкие поцелуи за ушком. Сияющие ленты кружат и растягиваются, заполняя собой все пространство вокруг, и переливаются всеми цветами радуги, обвивая двух парней, полностью отрезая их от старого мира, погружая в новый.

***

Под ногами скрипел искусственный снег, а на потолке чадил белесый дым сухой лед, покачиваясь на темных цепях, увитых полупрозрачными лентами красных оттенков. Шкафы были украшены морозными синими узорами, а шифоновые ленты мягко скользили по плечам, нежно лаская лица и вороша волосы подростков. Одежда школьников тоже варьировалась в разных оттенках синего и красного, белого и желтого. На лицах были причудливые маски, полностью скрывая личность, что впрочем не мешало подросткам сбиваться в группы и, шумно переговариваясь, наслаждаться будоражащим сознание праздником. Танцевальный зал был украшен больше всего, и с него мягко падали, кружа вальс, искусственные снежинки из бумаги. Они оседали на одежде и волосах, танцевали в юбках девушек и выстраивали орнамент на пиджаках юношей. Пол был скрыт голубоватым дымом сухого льда, что приобретал цвет от разбрызганной флуоресцентной краски. Легкая музыка расплывалась по залу и проникала в сердце подростков, заставляя их отлипать от стен и выходить на танцпол. Они неловко двигались и много смеялись, но продолжали водить своих партнеров и кружить их в только им самим ведомом танце. Парни пришли по раздельности, узнавая друг друга по связи ковена и кивая в знак приветствия. Красный шелк рубашки Уена сильно контрастировал с темной рубашкой цвета полночи Хонджуна. Пепельные волосы были зачесаны назад, а ворот расстегнут непозволительно сильно, притягивая взгляд на ямку ключиц, где сверкал и переливался кулон в форме язычка племени. На лице рубиновая маска, что скрывала глаза и правую часть лица, перевернутым огнем застывая на точеном лице. В противовес Чону, рука об руку с ним шел самый настоящий ледяной принц. На его лице застыла белая маска, что переливалась и искрилась на свету всеми оттенками радуги точно свежевыпавший снег, закрывая собой глаза и левую часть лица. Темный шелк рубашки струился по рукам и закатывался при каждом движении, оголяя увитые бесчисленным количеством браслетов руки. В волосах запутались искусственные снежинки и цепочкой спускались на грудь, звеня у бедер. Эти абсолютно два непохожих и взаимноисключающих друг друга парня лукаво улыбались, а в их глазах черти водили хоровод. Их руки были переплетены и дыхание смешивалось в одно, позволяя даже в этом переполненном душном зале им создавать свой мир, где даже лед и пламя могут любить друг друга. Возле стены, играясь бокалом, с далеко не пуншем, в руке, за друзьями внимательно следил Сонхва. Его одежда была в оттенках цвета серого опала, от чего он сливался со стеной, что была разрисована белой краской, имитируя морозные узоры на окнах. На нем была простая маска и такая же одежда, единственным украшением колдуна были синие засосы, что расцветали на его теле, ставя клеймо на душе. Пак позволял празднику пройти мимо себя, внутренне готовясь предать все, во что верил в ведьмовской час. Сонхва всегда считал, что убийства и причинение другим телесного и морального вреда -отвратительно. Но сегодня он собирается окрасить руки в красный и раздавить сердце, что при виде него замирает и пропускает удары. Ему смешно и мерзко от самого себя. Хочется плакать и кричать, но парень лишь тихо смеется, ощущая, как яд стекает по рукам и втирается в кожу, отравляя жизнь и деля ее на две части.

До и после.

Его слезы душат — и презрение к себе разливается по венам, душит истерику в зародыше, заставляя тихо сходить с ума. Ему жутко хочется кричать и плакать, попеременно или же одновременно — разницы нет. Только он лишь смеется, хотя истошные крики раздирают горло. Он с каждым поцелуем чувствует, как сердце коркой покрывается, как ложь чешуйками ложится на кожу и втирается в нее. Фальшивая честность с чужими руками вшивается в душу, а гордость трещит и трескается на осколки при каждом несдержанном стоне. Сонхва уверяет себя, что это необходимость и прихотью тут и не пахнет, что он скорее обязан, чем может и вообще-то должен, чем способен. Он просит сам себя отпустить себе будущий грех — и сгнившие лепестки глотает, притворяясь, что не чувствует горечи едкой, разъедающей сердце. И ему вроде помогает, но он знает, что лишь на время, до поры. Чтобы после в пропасть могильную себя сбросить, догнивать и последние остатки жизни в пустую темноту выпускать. Напротив Сонхва, выделяясь в своей футболке цвета грозовой тучи и черных подтяжках на фоне разрисованной красными оттенками стене, стоял Юнхо. На лице была маска, полностью скрывающая лицо, оставляя видными лишь темные глаза и искусанные губы. Брюнет сильно переживал, боясь, что у него ничего не получится, но оттягивающий ухо минерал внушал уверенность, что ему хватит сил. Он надеется. Каждый выдох выбивается из груди надеждой и желанием осилить. Каждый выдох расползается по коже сводящим с ума ожиданием и желанием закричать. Нервы натянуты до предела и голова гудит от волнений. Юнхо почти пополам ломается и трескается, стоит только допустить мысль, что у него не получится. Пальцами впивается в ладони до кровавых полумесяцев и губы жует, варясь в соку собственных тревог, сомнений и беспокойства. У него внутри шафрановая роза вянет от жестокой реальности — и он задыхается опадающими лепестками, что стоят в горле вязким комом. Ему бы их выхаркать, пусть и с собственным сердцем, да не выходит. Юнхо и не хочет. Брюнету нравится сладкий аромат, что кружит голову, и буйно цветущие бутоны. Он зависим от этого цветка, который оплел его сердце и душу запахом отравил. И ради этого Юнхо готов пойти на все. Даже жизнь свою отдать. В абсолютно одинаковой одежде цвета меди Чонхо и Сан спрятались от празднующих подростков за огромной имитацией пламени, вырезанной из картона. Полупрозрачные ленты ворошили их волосы и путались в ногах. Подростки тихо переговаривались, наслаждаясь хмельным напитком в бокалах и обществом друг друга. Охотник смотрел на своего друга и расслаблялся, нащупывая на его руке браслет из меди. Колдун внимательно слушал своего друга и улыбался, внутренне ощущая страх от прикосновений к своей руке. Когда Чонхо предложил выбрать медный цвет, Чхве сразу напрягся, испытывая сомнения и тревогу по этому поводу, а еще боль от жалящих сознание мыслей, что шатен охотник. Иначе и не могло быть. Потому что принесенные им украшения в тот день все были из меди и Сану стоило титанических усилий, чтобы не закричать от выжигающей разум боли при соприкосновении кожи и проклятого металла. Но на кону было его выживание и выживание его друзей, поэтому парень улыбался слабо из-за жжения в руках и благодарил шатена за такой красивый подарок. Только стоило взгляду охотника потерять подозрительность, а ледяной корке, что покрывает карие глаза, треснуть, как Сан убирает руки и откидывает украшения куда подальше, мысленно обещая себе сжечь их всех. На праздник он надел браслеты из железа, крашенного под медь, создавая иллюзию нормальности для Чонхо. Стрелка часов неумолимо приближалась к двенадцати, готовая звонко донести до каждого новость: Колдовской час начался. Парни, подпирающие стенку, с затаенным ужасом наблюдали, как стрелка тихонько двигалась, задержав дыхание и стискивая зубы. Колдун и его мир танцевали в тени, жарко целуясь, наплевав на всех вокруг и распаляясь сильнее, ощущая жгучий огонь в крови. Охотник и скрывающий себя колдун строили песчаные замки доверия и любви, совершенно не замечая шума приближающейся волны правды.

Бам.

Колдовской час настал, Закройте окна и двери, смертные. Это час ведьм и волшебства. Прячьтесь по кроватям, люди, Они уже прокрались в дом.

Древнее заклинание набатом звучало в ушах, накручивая итак натянутые до предела нервы. Чонхо недоуменно смотрел на повторяющего тринадцать раз строчки Сана, который сидел с закрытыми глазами и старался подавлять в себе бурлившую магию, что искрилась и мерцала в внутри. Он оглянулся и с ужасом заметил, что каждый подросток и даже учителя повторяли слова, в такт отбивающим тринадцать ударов часам. Чертов город ведьм. Лишь двое не закрывали глаза и заметили, как каждый из них покидал зал, скрываясь за дверьми. Сонхва пошел налево, Юнхо пошел направо. Их пути не пересекались и желания тоже были абсолютно полярными. Они лишь кивнули друг другу на прощание, давая немое обещание молчать об увиденном. Брюнет накинул на себя куртку и побежал к своей машине на парковке, резко выруливая с нее и вдавливая педаль газа в пол, направляясь к музею. Он губы кусает и проверяет в сотый раз, все ли взял для ритуала, слова вслух повторяет, не замечая, как обивка руля белой изморозью покрывается, а выдохи в сизые облачка превращаются. Он панически, до истошного крика боится облажаться, поэтому медленно сходит с ума, ломая ногти об обивку руля и задыхаясь железным ароматом крови. Блондин даже не утруждался натягиванием зимней куртки на себя, лениво прошел до выхода школы, где, наплевав на все правила и людей вокруг, прямо перед центральным входом его ожидала машина Минки, а сам брюнет задумчиво курил сигареты, выпуская колечки дыма в ночное небо. Сонхва вальяжно подходит к шатену, отбирая сигарету и делая затяжку, после чего тянется за поцелуем, выдыхая в него струю дыма, чуть морщась от горького вкуса. Чужие руки опускаются на поясницу и ниже, ягодицы сжимают, а в серых глазах желание скручивается в тугие веревки, обвивает их двоих и приковывает друг к другу. Их не порвать и не сжечь, только смерть одного освободит другого и колдун сам себе обещает — это будет не он. Когда последние отголоски хора смолкают, Уен не может нормально дышать. Он чувствует, как горит кожа, точно по венам вместо крови лава бежит и скапливается внизу живота, оседая нетерпением. Поцелуи с каждым разом все более голодные, до жути жадные, будто они сожрать друг друга хотят. Дышать с каждой секундой тяжелее, а прикосновения все более развязные, грубые и жаркие. Он тонет в них и сладком дурмане сирени, тонет в золотых глазах и горячих касаниях к своей коже, тонет пальцами в медовых прядях и душой в буйно цветущих бутонах. Хочется сильнее и ближе, до кровавых укусов и наливающихся гематом на коже. Он уже не может нормально дышать от хмеля, забивающегося в легкие, и жара в крови, что будоражит все тело, вынуждает желать большего. Пальцы горят — и запах паленой плоти перемешивается со сладким ароматом цветов, они кружат голову и новенький негромко стонать начинает, жарко выдыхая колдуну на ухо. Медовый принц не сразу понимает, что происходит, на глазах пелена жгучего желания и бурлящей внутри магии. Выдыхаемые короткие стоны хлестко бьют по лицу, грубо сдирая с глаз сладкую пелену, заставляя увидеть дрожащего в его руках Уена, что еще немного — и в конвульсиях начнет биться, не наученный весь этот поток магии через себя пропускать. Его кожа пылает ровным зеленым огнем, а в глазах блики потусторонние и безумие беспросветное. Он действует на одних инстинктах, судорожно цепляясь за плечи Кима и жадно глотая воздух. Кожа новенького жутко горячая, колдун даже прикоснуться к ней боится, ему руки начинает жечь и боль разрядами простреливает, точно он сунул пальцы в розетку. Парень старается оттолкнуть от себя Чона и вывести его из зала, наполненного школьниками, что пусть и подвыпившие, но не слепые, а зеленые огоньки, что расходятся вокруг Уена и блуждают по залу, не являются чем-то нормальным. Хонджун даже не уверен, что в зале нет охотника, что было бы ужасно. Его обжигает и магия, которую он пытается впитать, и жар чужого тела, кожу жгут развязные прикосновения и голодные поцелуи, которые оставляет на плечах и шее новенький. Колдун тянет его в первый попавшийся пустой класс и с грохотом захлопывает за собой дверь, ощущая, как с таким же грохотом лопнул его самоконтроль. У него перед глазами вновь пелена и сила бурлит в крови, тихие стоны и горячее дыхание, опаляющее кожу, в ушах звенят. Дурман сирени голову кружит и в легкие забивается, отравляя разум сладким ядом, — и Джун не выдерживает. Рвет красную рубашку, ощущая, как трещит по швам не ткань, а его разум. Грубо стискивает чужой подбородок пальцами и жадно целует, начиная вылизывать чужой рот, ловя звонкие стоны языком. Руки скользят по оголенной коже, что жжет пальцы и пускает разряд по телу, колдун скользит ладонями по тонкой талии и сжимает крепкие бедра, резко подхватывая новенького и прижимая к себе так, что даже и миллиметра между ними не остается. Уен разрывает поцелуй, затуманенными глазами рассматривает первобытные танцы чертей в золотых глазах и протяжно стонет от полноты чувств и вязкого желания, что скручивается внизу. Он ближе тянется и утыкается в чужой лоб своим, шумно глотая воздух, деля его на двоих. У них даже воздух свой в этом другом мире. В нем неизменно пахнет сиренью и немного морозом, а вместо солнца и луны ленты северного сияния, что растягиваются по классу и заливают его светом. Парень тянется сильнее, выгибаясь всем телом, мечтая слиться с Кимом в одно целое, потому что так кажется правильно, так нужно и необходимо. Чужие руки скользят под пояс брюк и пускают мурашки по коже, заставляя дрожать всем телом. Уен мычит что-то неразборчивое, подставляясь под холодящие прикосновения, и слепо мажет губами по скуле, не в силах контролировать себя. Он путается в себе и в чувствах, в парне напротив и в магии, искрящей и мерцающей северным сиянием вокруг. Он не знает уже ничего, его истины извратились, и пол — давно потолок, но он точно знает, что парень, жарко целующий его в шею — его, он в этом уверен. Ким Хонджун принадлежит ему, полностью и без остатков. Поэтому он лишь зарывается пальцами в медовые пряди, пропускает их через пальцы, резко сжимая в кулаке, и отрывает колдуна от своей шеи, на которой завтра обязательно расцветут синие бутоны засосов, пристально смотрит в расплавленное золото глаз и выдыхает прерывисто, засасывая верхнюю губу. Они целуются жадно и грубо, совершенно не заботясь друг о друге, словно мечтая утолить загадочный голод. Поцелуй давно приобрел железный привкус крови, но парни продолжали сплетаться языками, изредка стукаясь зубами. Они точно хотели утонуть друг в друге и магия вторила им, сплетаясь в тугие сверкающие ленты и обвивая столы и стулья в классе. Воздух начинал гореть вместе с их кожей, а зеленые огни скользили по полу, оседая черными пятнами на белоснежном камне. Руки колдуна давно обжигали холодом кожу бедер, а узкие брюки сползли до колен вместе с бельем. Уен держался лишь за счет упрямства и, крепко, до синяков, сжимающих его ноги рук; Ким не уронил новенького лишь за счет стискивающих его талию длинных ног и упрямства. В какой-то момент даже этой близости стало мало, им обоим чертовски было мало просто касаться кожи к коже, хотелось большего. Уен лишь удивленно выдохнул в сладкие губы, когда его резко оторвали от стены и мягко уложили на холодный учительский стол. Этот контраст температуры кружил голову, а сладкий запах сирени и сжимающие его таз руки лишь подстегивали и дурманили разум еще хлеще. Новенький мелодично стонал и шептал любимое имя, стоило еще одному синему бутону расцвести на его груди и торсе. Он слепо шарил руками и целовал в уголок губ, тихо хныча и прося еще. Ему нужно было ближе, еще ближе и еще сильнее, до звезд перед глазами и северного сияния в сердце. Ему нужен был Хонджун. И Хонджун был. Колдун выцеловал дорожки по внутренней стороне бедер, миллиметр за миллиметром обнажая кожу, мягко стягивая ткань брюк с идеальных ног. Крепко до боли сжимал тазобедренные кости, позволяя чужим рукам зарываться в свои волосы и грубо оттягивать их назад. Он позволял своему Уену вести, хотя тот и был ведомым, потому что для его мальчика он был готов на все и даже больше. Это больше было настолько огромным и всепоглощающим, что Ким вряд ли бы нашел ему край. Он сомневается, что предел вообще существовал во вселенной или жизни, поэтому что рядом с Уеном начинался новый мир. В этом мире не было границ и рамок, в этом мире имели вес только задорный смех и серые глаза, а еще мелодичные стоны, что срывались с пухлых губ. Каждая частичка тела горела, Уен вообще не соображал и не понимал, что происходит; ему давно было наплевать, что он причиняет боль Киму, сильно стягивая медовые пряди в ладонях. Было безразлично, что его стоны настолько громкие, что давно раздаются эхом по школьным коридорам, разбиваясь о шум музыки из зала. Ему так же было все равно на то, что весь класс светился и мерцал, а в полу не было живого места от прожигающих его зеленых блуждающих огней.

Это не имело значения.

Смысл имели лишь мягкие поцелуи на икрах и наливающиеся цветом засосы по всему телу, играло огромную роль горячее прерывистое дыхание, что втиралось возбуждением в кожу и шелковистые медовые пряди, скользящие сквозь пальцы. Значение имели лишь золотые глаза, что пристально смотрели в его и заставляли дрожать всем телом, умоляя о большем. Он сходил с ума от скручивающихся в тугие канаты потоков магии и желания, одержимый лишь возможностью стать еще ближе.

Лишь это имело значение.

Новенький тянет Хонджуна за волосы и впивается жадным поцелуем, точно иссушить его мечтает, притягивает к себе, обхватывая ногами за талию и скрещивая их за спиной, от чего колдун легко усмехается в поцелуй. Вокруг искрят и мерцают ленты сине-зеленых огней, окрашивая кожу в яркие цвета, и воет за окном ветер, звонко разбиваясь о стекла, вынуждая их дрожать, как Уен дрожит в его руках. Чон хнычет тихо, когда колдун разрывает поцелуй и тихо шепчет на ухо ему заклинание, от чего Уен выгибается в спине, буквально складываясь пополам, начиная трястись от холода, скользнувшего по телу и выдыхая облачко в чужие губы. Колдун улыбается мягко, ловя сизое облако прерывистого дыхания, и сплетает пальцы одной руки, другой звеня пряжкой брюк. Мягко скользит кончиками пальцев по обнаженной коже и вновь оставляет легкий поцелуй, от нежности которого Уен пальцы ног подгибает и зажмуривает глаза, едва слышно выстанывая дорогое сердцу имя. Резко распахивает глаза от ощущения заполненности и жадно глотает воздух, слепо шаря свободной рукой по груди Кима. Он чувствует себя целым и единым, это до жути странно, но так приятно, что Уен лишь может тихо стонать на ухо колдуна, что крепко обнимает его, осторожно двигаясь. Он крепче переплетает пальцы руки и прижимает новенького к себе, не оставляя между их телами и сантиметра. В ушах стучит чужое сердце, а на языке перекатываются тихие стоны, что перемешиваются с оставляющими мокрые дорожки слезами. Голова кружится у обоих от сладкого аромата, и лепестки, мягко кружась, оседают на пол, рассыпаясь в полете. Сверкающие ленты обвивают их руки и скользят между прижатых тел, слепят своим сиянием глаза и заливают ярким светом комнату, оставляя яркую тень во дворе перед школой. В комнате приторный аромат цветущей сирени и пол устлан мелкими соцветиями бутонов, а в воздухе кружат разноцветные лепестки, ласково укладываются на горящую кожу подростков. Они не чувствуют липкой крови, стекающей с щек и слипающей ресницы, не ощущают, как она стягивает кожу шеи, засыхая и покрываясь корочкой. Никто из них не замечает, как пропитывается багряным ткань одежды и стекает на мраморный пол. Окна звенят и натужно дребезжат от сильных порывов ветра, но двум школьникам все равно. Рядом с Уеном начинался новый мир, в нем одуряюще пахло сиренью и ленты северного сияния мерцали на запястьях. Рядом с Хонджуном открывался другой мир, в нем — мелкие цветы сирени скатывались с губ и перед глазами все сверкало от ярких красок северного сияния. В нем не было бушующего ветра и шума школьников, не было боли и задушенного отчаянья, страх липкими щупальцами не обвивался вокруг шеи, а ощущение предательства не полосовало сознание.

Но все это было в мире Юнхо.

Каждое отвратительное и мерзкое в своем естестве ощущение было в мире Юнхо и звенело в ушах, кипело в крови, бежало по венам и билось вместе с сердцем. Маска давно была откинута, а обивка руля вся исцарапана и искорежена. В сердце такая же мазутная тьма, как и в небе, что сливается цветом с его футболкой. Ужас от того, что он собирается сделать, выцарапывается на подкорке сознания, и Юнхо дышит часто, пытаясь успокоиться, только предательство полосует сознание и остается выжженная дыра в сердце. Его предательство. Подросток был так решительно настроен все это время, что сейчас, сидя в салоне машины перед музеем, не может понять, куда делась вся эта решительность и скребущая сердце отчаянность. Он все еще готов жизнь свою отдать, но только свою. Сейчас же, когда осталось пересечь последний рубеж, Юнхо понимает, что он больше не один. Такая простая и легкая мысль не сразу мелькает у него в голове, но, как только формируется и приобретает форму — заставляет задохнуться от ужаса. Умрет он и умрут другие.

Его жизнь — их жизнь.

Звезда замкнута.

У него все еще шафрановая роза в сердце распускается пышным бутоном и буйно цветет, кружа голову ароматом, но сладость эта оседает едкой желчью на языке, заставляя нервно сглотнуть вязкую и горькую слюну. Стук собственных пальцев по рулю в напряженной тишине ломает ребра и выкручивает легкие. Он все еще решительно и отчаянно настроен, Юнхо все еще готов отдать свою жизнь ради дурманящего разум аромата цветка, он лишь не может решиться на предательство. Одна единственная мысль перекосила абсолютно все, исказила каждое действие — и брюнет уже не уверен, что смотрит в обычное стекло, а не кривое зеркало. Стукается лбом об руль, заставляя громким сигналом черных птиц взлететь вверх и слиться с темным небом. Ему нужно лишь решиться уничтожить не только себя, но и других. В конце концов, больше всего пострадает он. Мрак ночи подкрадывается незаметно со всех сторон, заползает в салон машины и липкими щупальцами ужаса окутывает тело, и пачкает сознание. Юнхо готов заплакать и завыть. Прямо как оборотни или волки. Он вновь варится в соке секретов, тысячи видений и сомнений, сгорая на жаре ненависти к себе, что горячей магмой течет из души. Он предатель. Не больше и не меньше. Но разве у него есть другой выход? Ему бы выхаркать, пусть и с собственным сердцем, сгнившие в миг лепестки, что давно в песок превратились, который скрипит на зубах и забивается в легкие. Ему бы завести мотор и развернуть машину, резко давя на газ, и с визгом шин покинуть это место. Ему бы выбросить все эти мерзкие мысли из головы и навсегда вытравить из себя сладкий аромат розы, но Юнхо не хочет. Ему нравится. И это его главная ошибка. Эта ошибка будет стоить ему друзей, жизни и души, она будет стоить слишком много, ведь он начинает историю заново. Он вновь создает ту же историю и тот же мир.

Он предает.

И ему правда жаль, но парень давит сожаление в себе на корню, не позволяя ему обрести форму. Юнхо не может сдаться и уйти, ведь предательство у него в крови, оно втерто в кожу и бьется вместе с сердцем, оно в геноме записано и выбито на ребрах. Он начинает историю заново и позволяет колесу начать новый оборот. Дверь хлопает слишком громко, от чего парень испуганно оборачивается, резко выпрямляясь. У него не осталось ничего по правде, лишь этот странный парень с фотографии. Юнхо потерял все — и только цветок, оплетающий сердце, еще принадлежит ему. Каждый выдох выбивается из груди едким отчаяньем и отчаянной надеждой. Каждый выдох расползается по коже задушенным сожалением и сожалеющим ожиданием. У него внутри шафрановая роза цветет и пронзает шипами сердце, а сознание полосует предательство на мерзкие лоскуты и разрывает его душу, словно та — пергаментный лист: такая же тонкая и хрупкая, жалкая и ни на что не годная. Его держит лишь эта роза и серые глаза, мягкие прикосновения и раскрытая мерзкая истина. Повторение, которое он собирается совершить. Он все эти дни трещал по швам и расползался на куски, чтобы именно сейчас собраться в единое целое. Он беззвучно плакал и давил в себе всхлипы, втирал себе кислоту в кожу и наблюдал, как она, шипя, ее разъедала. Он выворачивал себя наизнанку и перекручивал через мясорубку лишь для того, чтобы сейчас стоять целым, готовым сорваться в бездну без сожалений. Лишь для того, чтобы сейчас отбросить все, что может ему помешать, и положить на алтарь своих желаний все, что ему может потребоваться.

Он предаст всех ради одного.

Больше никаких «собирается» в голове — Юнхо все решил и поэтому расправляет плечи и выпрямляет спину, чеканит шаг, одним лишь взмахом руки раскрывая тяжелые кованые ворота музея. Плечо оттягивает сумка с необходимыми предметами и вина, что свинцом заливалась в кости, горло скребет отчаяние и заученные до дыр слова. На языке вертятся извинения и слова заклинания. Внутри рвется душа, разрываемая шипами шафрановой розы. Стук каблуков разносится эхом по пустому зданию, заставляя сердце обливаться кровью, а ненависть к самому себе — песком вытекать через вены. Мрамор стен давит на плечи и свинцовым одеялом укладывается на них, пригвождая к полу. Но брюнет упрямо идет вперед. Он уже все решил — и у его будущего есть лишь одно лицо. Пусть даже он не будет с ним. Юнхо предаст Бога и друзей, распотрошит младенцев и сведет с ума праведников, уничтожит самого себя и мир. Все что угодно, лишь бы роза и дальше цвела. У его будущего лишь одного цвета глаза — и они не зеленые, а серые. Подросток твердо идет вперед, позволяя собственной душе расползаться некрасивой тенью под ногами, вздергивает подбородок вверх и выдыхает, прикрывая глаза. Он сможет. Юнхо не хочет поворачивать назад, поэтому идет лишь вперед, на корню давя все приступы паники и сожаления. У него нет пути назад: позади лишь мазутная тьма предательства и зыбучие пески ненависти к себе. Впереди неизвестность и страх перед трудностями, сквозь которые пробивается тусклый луч надежды. И на этот луч подросток и идет, как мотылек летит к нему, не смотря на то, что крылья уже давно опалены и сожжены дотла.

У него нет пути назад, потому что позади сладкая песня и костлявые руки на плечах.

Люди с картин провожали брюнета взглядом, а гипсовые бюсты неодобрительно качали головой, хотя не должны этого делать в принципе, но это Дезаейр. Здесь возможно все. Об высокие потолки разбивался стук каблуков и частое дыхание Юнхо, а об мраморный узорчатый пол разбивались его надежды и желания. Сквозь стеклянные вставки залы заливал тусклый призрачный свет луны, что лишь нагонял жути и заставлял покрываться липким потом отчаянья. Причудливые узоры на каменных колоннах зловеще мерцали в полумраке, медленно кроша решимость Юнхо, что стеклянной пылью скрипела под подошвой обуви. Но у его будущего были лишь серые глаза — и он готов ради них на все.

И на предательство в том числе.

Зал в форме правильного пятиугольника давил на плечи и могильной плитой ложился на грудь. Брюнету было трудно дышать, но он глубоко вдыхал и прикрывал глаза, вспоминая ради кого и почему он идет на все это. Лица с фресок презрительно смотрели и прожигали глазами, заставляя задыхаться и давиться сгнившими лепестками шафрановой розы. Брюнет сжимал зубы и дышал часто, позволяя чужому презрению склизкими черными пятнами втереться в кожу, не теряя едкого отчаяния с ароматом цветущей розы. Он сможет. Он обещал сам себе, что зеленые глаза сделает серыми и подарит свое дыхание Есану, что сделает его счастливым. Он обещал сам себе и для себя же выполнит. Стеклянный гроб подсвечивался изнутри, маня тайной и завораживая бликами звезд на мутном стекле. Забытый всем миром великий иллюзионист, что был пойман в ловушку собственного трюка. Слишком жестокая для правды ирония, поэтому открывшаяся — из пропитанных сожалением и виной писем — истина давит на легкие и ковыряет ржавым гвоздем сердце. Она кожу живьем сдирала и кости на живую ломала, заставляя истошные вопли давить и захлебываться горькими слезами в полной, давящей на разум тишине. Звезды тревожно мигают в чернильной темноте неба и ветер завывает за стеклянными вставками в потолке ровно над главным экспонатом. Колдун обходит его по кругу и подходит ближе, игнорируя ограждение, недовольно поджимает губы, одним легким движением кисти отбрасывая столбы с красной лентой прочь, что звонко стучат по каменному полу. Это звук проходится по ушам, вынуждая прерывисто выдохнуть и задрожать от напряжения, сводящего мышцы и нервы. В вены Юнхо будто вливали раскаленное стекло или кипящую лаву, обжигающую нутро и выворачивающую сознание наизнанку. Голову буквально разрывало от сильных болей, и, казалось, что ребра распарывают тонкую кожу, выходя наружу. Суставы вместе с костями невыносимо ломало — создавалось впечатление, будто бы по подростку проезжали на внедорожнике, снова и снова. Брюнет старался думать о хорошем и позволял сладкому аромату дурманить разум, впитывать боль, даря некое плацебо хотя бы на время. Он вспоминал теплую улыбку и мягкие прикосновения, мелодичный голос и шелковистые пряди. Нежная улыбка — и грудь расправляется, а дыхание выравнивается. Легкое прикосновение одними кончиками пальцев — и кости с суставами больше не ломает, а в голове небывалая пустота и легкость. Тот единственный поцелуй и грустная, пропитанная застарелой болью улыбка — и решимость капля за каплей затекает обратно, вытесняя кипящую лаву и раскаленное стекло, заменяясь лепестками розы. Он обещал. И он это сделает. Руку кладет на мутное стекло и прикрывает глаза, вслушиваясь в редкое и точно эхом отдающееся сердцебиение. В голове пусто и лишь слова заклинания мелькают тут и там, раздражая сознание и вынуждая щеку изнутри прикусить, лишь бы не закричать во весь голос. Подросток достает из сумки на плече банку с перетертыми в кашицу травами, что пачкает пальцы красным. Оставляет четкий и яркий след на стекле и начинает медленно под ритм заснувшего сердца. Шаг — два слова — стук. Ветер за окном хлещет по стеклам, точно пытается выбить их с основанием или хотя бы разбить, но не позволить одурманенному розой подростку совершить ритуал. Шаг — слово — стук. Тело наполняется тяжелым страхом, что заливается в кости свинцом и кислотой втирается в кожу, уничтожая не тело, а душу, поселяя в ней ужас и неуверенность, измельчая отчаянную решимость по кусочкам. Слово. Юнхо трещит по швам и мотает головой, пытаясь выбросить из головы жалящие его мысли, которые роем пчел гудели и мешали заклинанию. Слово. Чувство предательства и ужас скребутся по корке мозга, вынуждая глаза до цветных пятен закрыть, но даже этого не помогает. Слово. Юнхо дышит часто и пытается сердцебиение выровнять, что такое же медленное и размеренное было, едва слышно, точно сквозь толщу воды доносившееся. Слово. У него язык заплетается и зубы в пыль крошатся, голос дрожит, а в горле ком гнилых лепестков собирается, вместе с вязкой слюной кадык подпирает. Слово. Презрительные взгляды неживых людей давят органы, по миллиметру отрывают кожу и втираются солью в самое мясо. Он чувствует сладковатый мерзкий привкус истерики и звонкую трель мучительной песни, костлявые руки на своих плечах, что вокруг шеи обвиваются. Он окунается в густой туман ужаса, позволяя панике расползтись по телу от шеи и ниже, заканчивая круг и красную полосу на мутном стекле. Шаг, шаг, шаг, шаг, шаг. Ему остается совсем немного, чтобы закончить эту агонию, кружащую внутри. Глаза давно покраснели, а сосуды лопнули от напряжения. Юнхо хочется лечь на холодный мрамор и позволить магии рвать все оболочки, раздирать все покровы и грубо ковыряться в сознании, перемешивая все истины и воспоминания. Колдун из последних сил заносит ногу для шага и прикрывает глаза, сливаясь со стуком и ощущая как по подбородку бежит кровь, как липкие слезы склеивают ресницы, неприятно стягивая кожу на щеках. Он чувствует холод во всем теле и невыносимую боль — словно вместо крови жидкое стекло разливается внутри, а вместо воздуха стеклянная крошка попадает в легкие. Язык распухает от железного привкуса крови, что стекает по губам и пропитывает ткань легкой футболки, оглушающе громко капая на пол. Юнхо беззвучно кричит от мучительной боли, раздирающей все тело, что даже кружащий голову дурман шафранового цветка не заглушает ее. И делает шаг.

Замыкает красный круг на мутном стекле, от которого яркое сияние разливается по всему зданию, ослепляя подростка.

***

Едкий запах сигарет перемешался со сладким ароматом белого бутона, расцветающего в сердце, дурманя сознание и голову. На языке вертится горький привкус сигарет и сгнивших лепестков, что вязким комом скапливаются в горле. Сонхва прикрывает глаза, растворяясь в наслаждении, и позволяет себе утонуть в нем, дает себе испачкаться еще больше, чем есть. Разрешает на несколько часов упасть в эту разрушительную любовь. Нежные поцелуи густым медом на душевные раны, тихие выдохи песней ангелов в уши, а сизый дым тлеющей сигареты точно предрассветное зарево. У Сонхва сквозная рана в груди, огромная дыра вместо сердца, что засасывает все и вся. Вместо крови отрава по венам бежит и заставляет дыру сокращаться, медленно передвигая мышцы в теле. Перед глазами черная пелена и ощущение долгого падения длиной в вечность, а может и больше. Где-то там на дне вывернутые наизнанку синие киты, что душу его олицетворяли и сгнившие белые бутоны, которые источают приторный яд, горя под жаром его греха. Именно там он найдет свое пристанище, а пока позволяет себе раствориться в нежных прикосновениях и жарких поцелуях. Прогибается в пояснице, почти лопатками чувствуя грубую ладонь на ней. Едва слышно стонет протяжно и путается пальцами в миндальных прядях, негромко вскрикивая от сильно укуса в ямку ключиц. Блондин весь дрожит в чужих руках, разрешая себе наслаждаться губами, что нежно засасывают кожу на груди и резко сильно прикусывают, от чего наслаждение глаза застилает белыми вспышками. Он судорожно выдыхает, весь по струнке вытягиваясь, и слепо проводит пальцами по чернильной татуировке, пачкаясь еще больше и падая в пропасть сильнее. Одними подушечками касается выбитого на коже святого меча, в мазутной черноте которой смешалась кровь его сородичей. Такой ужасающий обмен — охотники используют кровь ведьм для защиты от одних, а хранители — кости охотников для защиты от других. Обхватывает ладонью крепкую шею, пережимая бешено бьющуюся вену, и сжимает эфес сломанного на склоне меча, удерживая вторую ладонь на груди, где гулко бьется и набатом звенит в ушах. В мыслях крутятся сотни заклинаний, способных заставить это сердце замереть навсегда, на кончиках пальцев дрожит сильное желание до хруста чужих позвонков сжать ладонь. И Сонхва сжимает ладонь на вдохе, долго смотрит на дергающуюся вздувшуюся вену, пока Минки выцеловывает его плечи и оставляет синие росчерки на ямке ключиц, точно метя его как суку, на выдохе — разжимает, презирая себя за слабость и очередное потакание своему греху. Руки, исчертанные чернильными татуировками, скользят по его телу, пачкая кожу мазутной грязью желания и совершенного греха. Блондин ощущает каждой частичкой души, как рассыпаются бутоны, а лепестки сливаются с бельем на кровати, и вместо прекрасных белоснежных цветов в нем лишь смрадная смола плещется, втирается в кожу падением и оседает на языке горьким привкусом сигарет. Колдун слышит свист воздуха, что звенит в ушах, чувствует режущую боль на коже, которую рассекают порывы ветра, задыхается от долгого и бесконечного падения. Судорожные выдохи полосовали тело и скребли по полному от гнилых лепестков сердцу, ласковые и нежные поцелуи вызывали горькие слезы, что прятались в ядовитой усмешке. Ему горло раздирает едкий смех и отчаянные всхлипы, он не хочет в этой вязкой магме крови пачкать руки, но сердце, гулко пульсирующее под его ладонью, не имеет права биться. Некогда красивый рубиновый цвет, что гулко бежал по венам невинных, сейчас превратился в отвратительный черный, точно магмой застывший на крепкой груди. Сонхва все свои истины предает и жгучими слезами обливается, когда ему выдыхают терпкий дым в лицо и жарко целуют, оставляя горечь на языке перекатываться. Он лепесток за лепестком олеандр из себя вырывает, крепко обнимая и прижимаясь к Минки, позволяя брюки с себя снять. Стонет протяжно, когда чувствует заполненность и пальцы, что впиваются в кости таза, зажмуривая глаза от жуткого свиста в ушах. У него мир трещит по швам и раскалывается на две части, когда его вновь целуют жарко, переходя на шею и оставляя сильный укус. Остатки души перемалываются в крошку, а перед глазами все искажается — и уже лишь серые глаза над ним имеют значение. Сонхва хочет глаза закрыть, не чувствовать этот железный вкус на языке, не давиться гнилыми лепестками и не видеть, как кружится все от дурмана ядовитого цветка, что цветет в сердце. Он глаза хочет зажмурить до цветных пятен, чтобы не видеть и не ощущать этот липкий грех, растекающийся по коже от каждого поцелуя противной слизью. Но стальные глаза не отпускают, завораживая переливами и мерцанием сквозь сизый дым сигарет. Чужие хриплые стоны расходились рябью наслаждения по телу, а душа блондина расползалась на рваные лоскуты презрения к себе. Фальшивая честность выбивалась протяжными стонами, а сладкая ложь утопала в ткани белья, как утопал колдун от сильных толчков. Он рассыпался на части и трескался весь; вся та корка, которой сердце он долго и старательно покрывал, дребезжит от напряжения и лопается вместе с его контролем. Он вновь уверяет себя, что это необходимо, крепко обвивает за плечи, позволяя себе последний раз почувствовать тепло охотника, пропустить сквозь пальцы миндальные пряди, и закрывает глаза, мысленно достигая дна этой бесконечной пропасти, где внизу лишь пустошь и гнилые бутоны белого цветка. Шепчет едва слышно заклинание на ухо Минки, кожей ощущая его улыбку и ласковый поцелуй в плечо, дает магии через пальцы перетечь на мокрую от пота спину охотника. По губам стекает капелька крови, а Минки над ним замирает, неверяще смотрит своими серыми глазами, протыкая колдуна насквозь горечью, плескающейся в них. Он больше не улыбается нахально, не смотрит довольно, точно выиграл самое дорогое сокровище, не держит в руках так нежно, словно высочайшую драгоценность. На дне зрачков мерцает презрение и ужас, отвращение переливается в них сквозь сизый дым сигарет, а такой нежный и хриплый голос шепчет пораженное: — Ты ведьма. Блондин больно ударился об землю выжженной пустоши, у него во рту привкус гнилой земли перемешивается с кровью и лепестками. Он твердо смотрит в чужие глаза и усмехается отчаянно, часто моргает, пытаясь удержать злые слезы, и шепчет насмешливо: — А ты мертвый охотник.

***

Стоит последним строчкам слететь с губ, как глаза застилает пелена, а дыхание спирает, словно колдуна сильно ударили в солнечное сплетение, застав врасплох и выбив весь дух. Магия бурлит по венам, горячей лавой разливается по коже, заставляя глаза прикрывать, чтобы пальцы не горели мерным зеленым пламенем. Присутствие меди и терпкий аромат розмарина причиняют боль и искажают взор. Сану тяжело силу в узде держать, подавлять ее и брать под контроль, она хлестко бьет по сердцу и кружит голову. Заставляет кожу пылать и гореть жутко, точно у него лихорадка. Полупрозрачные ленты раздражали взор своим цветом и кончики пальцев покалывало от кипящей внутри силы. Дышать тяжело, подросток буквально проталкивает в себя кислород, ощущая, как лопаются сосуды на глазах и боль пронзает их, заставляя часто моргать, в попытке непрошеные слезы смахнуть. Тусклый лунный свет, что воровато просачивается в их убежище от остальных школьников, будит внутри что-то древнее и перекатывается на языке желание совершить безумство. И возможно, Сан это сделал бы, но крепкая хватка на руке точно будит его от приятного сна, развеивая сладкий дурман. Тревожный взгляд, в котором забота и беспокойство переливаются через край, выцарапываются на подкорке сознания и обжигают жутким страхом. Колдун глаза сильно зажмуривает, стискивая зубы, почти кроша их в пыль, от напряжения, заставляет бурлящую силу внутри утихнуть, скрыться, на дно залечь и не гореть зеленым пламенем на кончиках пальцев. Смех веселящихся людей и прерывистое дыхание ломают ребра, заставляя щеку изнутри закусывать и судорожно выдохнуть. Магии не нравится, что в ее час она заталкивается на самое дно, грубо отбрасывается назад и заставляет кожу гореть невыносимо, как если бы он прикоснулся к чертовой меди. Аромат морской травы забивается в нос и жжет легкие, каждый вдох болью во всем теле отдается, сводит с ума и пробуждает желание закричать. Больно. Сан, правда, завыть от этой мучительной агонии хочет, но давит истошный вопль в зародыше, сглатывая его и морщась от жгучих слез, что по щекам стекают. Голова кружится, а перед глазами темная пелена расстилается, свинцовой лентой укладывается на веки, выдавливая из парня тихий стон боли. Он горбится, мечтает маленьким стать и, желательно, исчезнуть, давит в себе все порывы и ладони сжимает до кровавых полумесяцев на коже, зеленое пламя скрывая и туша об самого себя. Липкая ткань подкрадывается со всех сторон и липнет к телу, втирается в кожу мазутными пятнами, заставляя дрожать от пронзающей боли. Ему нужно уйти или сдержаться. Ни первое, ни второе не выглядит выполнимым. Потому что по лицу скользит обеспокоенный взгляд, сердце сладко замирать вынуждает. Запястья сжимают дрожащие ладони, даря маленькое, но облегчение, остужая горящую кожу. Взволнованный голос эхом звучит в ушах, притупляя мучительную агонию и позволяя, пусть через раз, но дышать. Сан трещит по швам весь, расползается на некрасивые лоскуты, но присутствие Чонхо, будто нитки, сшивает его обратно, кусочек за кусочком. Криво и безобразно, вширь и вкось, но хотя бы цело. Колдун едва сдерживает слезы, ощущая противный железный привкус во рту, позволяя влаге скатываться с щек, скорее от абсурдности ситуации, чем от боли. Ведь подумать только, он давит в себе силу для охотника и испытывает пусть жалкое, но облегчение от его же присутствия. Абсурд да и только, но, к несчастью, реальность. Тьма в сознание пробирается, окутывая его и маня тихой водой, где нет ни боли, ни слез и кровь не стекает с подбородка, а тело не горит в адском огне. Подросток слабо моргает, расфокусированно смотря на парня перед собой, и грустно улыбается, позволяя темной глади утянуть себя на глубину. Чонхо тормошит его и пульс проверяет, сердцебиение слушает и по щекам хлещет. Отчаянно пытается вернуть Сана в чувство и не замечает тихого, на грани слышимости шипения. Ему в нос забивается запах паленой плоти, что с приторным ароматом цветочного меда и терпкой морской травы перемешивается, сплетается в тугую веревку и обвивает его шею отчаяньем, оставляя яркий след на коже. Ровно как медный медальон, выпавший из ворота рубашки, отпечатывает красный след на коже медленно приходящего в себя Сана. И все бы ничего, но на парне медные браслеты, которые ему принес Чонхо, или же не медные?

***

Сознание медленно возвращалось, как и контроль над телом, впиваясь тупыми иглами в тело, заставляя кожу расходиться на мерзкие кровавые ошметки. Привычный призрачный мир одним ударом сердца, прерывистым выдохом и резким движением приобрел насыщенность, а бледно-голубой цвет магии полыхнул зеленым. Все — потресканное и усыпанное неустанными попытками примириться, понять и найти причины для такого предательства — сердце начало опасливо, медленно биться, готовое снова уснуть беспробудным сном, где лишь вязкая тьма и мазутная чернь. Насыщенная зелень исчезла из глаз, позволяя радужке снова мерцать неоновой сталью. Дыхание постепенно выравнивалось и пальцы начинали дрожать, а пушистые ресницы трепетать, сбрасывая наваждение, — и уже в следующую секунду Есан мог спокойно вздохнуть и распахнуть веки, подслеповато щурясь и пытаясь сфокусировать замыленный взгляд. Свинцовый груз собственного тела не давал двигаться, а малейшие движение пробивало разрядами жуткой боли, точно с него кожу сдирали живьем и кости дробили на живую. Этот груз липкой слизью растекался по коже и песком сыпался в легкие, заставляя скрипеть зубами и давиться маленькими порциями кислорода, что медленно, капля за каплей затекал в организм. Где-то в сознании мелькали и путались события последних пару столетий, что он провел в форме духа, лишенный магии, плоти и сердца. Все эти воспоминания смешивались и накладывались на все еще гноящуюся рану в сердце. Они перемешивались в неприятный коктейль и каждый вздох взбалтывал их словно ложка, всплывали остатками негативных и склизких эмоций и становились частью колдуна, выцарапываясь на костях причудливым узором. Спутанные мысли и сознание плавали, очередной гноящейся раной отпечатываясь на сердце, но лишь одна фраза и одно имя даже через этот ворох нескончаемых жутких и выкручивающих кости воспоминаний ярко сияло сквозь них. Преодолев сильную боль в руках, шатен давит на стекло, несмело, с опаской пробует воспользоваться магией. Она неприветливо поднимает голову и течет по венам, неохотно, лениво дрожит на кончиках пальцев и подчиняется слетающим с губ словам. Будто с зубовным скрежетом, стекло покрывается трещинами и оседает тысячей мелких осколков, что почти в крошку, на мраморный пол, а глаза слепит яркий лунный свет. Есан рукой прикрывает глаза, давая им привыкнуть к нему — реальному свету, который скользит по коже и окрашивает ее в призрачный оттенок. Колдун боязливо делает первый шаг из своего своеобразного гроба, чуть морщась от скрежета стекла под ногами, и взволнованно оборачивается в попытке найти того, кто желание быть рядом вызывает и кто подарил ему долгожданную свободу, разделив с ним душу, имя, кровь и дыхание. Буквально все. Магия медленным, стремительным потоком бурлит по венам и разливается по телу, позволяя воздух полной грудью вздохнуть и насладиться витающим в нем сладким ароматом шафрановой розы. Но сколько бы Есан не осматривал цепким взглядом серых глаз пятиугольный зал, не может найти подростка — и это поселяет неизвестное до это чувство потери. Оно ноет в сердце и скребется по черепу, причиняя невыносимую боль. Шатен делает твердый шаг вперед, отходя от своей тюрьмы и обходя ее по кругу, резко бросаясь к лежащему на камне бессознательному подростку. Кровь окрашивает руки в противный коричневый и железом оседает на языке, собираясь вязкой слюной в горле и кадык подпирая. Дрожащие руки скользят по груди парня, к сердцу, что медленно и глухо, но все же бьется, затапливая Есана облегчением. Он выдыхает прерывисто и убирает липкую челку с лица парня. Давно забытая и похороненная под грузом ненависти, нежность разливается по венам, когда колдун замечает довольную улыбку на искусанных губах брюнета. Он гладит его по волосам и мягко, боясь причинить вред, заключает в свои объятья. Опаляет чужие губы так непривычно горячим дыханием и шепчет слова, позволяя зеленым лучам обвить тело подростка. По залу расползаются блуждающие огни, сверкая тут и там, проскальзывая на улицу сквозь стеклянный потолок и широкие окна, устремляясь вдаль. Шатен поднимает Юнхо на своих руках и твердо, без тени былого страха, идет к длинному зеркалу в холле. Оно рябью идет при его приближении, от каждого глухого шага кругами расходится точно вода и легко принимает в свои объятья Есана, плавно выбрасывая его в тайном кабинете в доме школьника. Колдун спокойно выходит из комнат, поднимаясь по винтовой лестнице наверх в спальню парня и заботливо укладывая его в большую постель. Скользит кончиками пальцев по испорченной и залитой кровью — что давно засохла и отвратно выглядела — одежде, заставляя ее рассыпаться пеплом и улететь в ночную высь, подхваченная легким ветерком. Коричневые корочки крови трескались на коже Юнхо и так же подхватывались ветром, позволяя луне залить своим тусклым светом тело подростка. Есан ласково улыбнулся, позволяя несвойственной ему последние пару сотен лет заботе застилать глаза, и накрыл брюнета одеялом, оставляя легкий поцелуй благодарности в уголок губ. Подросток пребывал в утешающей темноте и не слышал чуть хриплого, но не утратившего свою мелодичность голоса: — Спасибо.

***

Все было напрасно. Сонхва понял это еще в тот момент, когда охотник не упал замертво, а просто лишился чувств. Все пошло наперекосяк еще тогда, когда он решил позволить себе расслабиться на миг. Каждое его действие пошло прахом еще в ту секунду, когда он позволил грезам затмить глаза, а лжи оставить разрыв в сердце. Как же он слаб и как глуп. Презрение к себе растекается вязкой смолой и сковывает движения, затекая гноем в дыру в сердце, что кровоточит и ноет беспощадно, до цветных пятен перед глазами и головокружений. Хочется плакать и смеяться, кричать надрывно и скулить жалобно, потому что не смог. Он не смог добить. Рука дрогнула и не двинулась дальше, лишь оставила глубокий порез на груди, перечеркивая сломанное лезвие священного меча. У блондина в голове атомная война и ледяные ветры бьются друг о друга, сплетаются и покрывают хлопьями снега его душу, что под могильной плитой покоится, заживо разлагается. Он не понимает, как оказался на улице, и в мыслях сплошная путаница, усугубляющаяся приторным ароматом олеандра. Кружевные снежинки оседают на пушистых ресницах и стекаются вместе со слезами по щекам, пропадая в ткани расстегнутой рубашки. Сонхва не ощущает холод, ему внутри холоднее в сто крат, там атомная зима и выжженная дотла земля, ничего не вырастет там никогда, отравленное жгучей ненавистью к себе и задушенное на корню ядовитым запахом белого цветка. Он в спасение не верит и даже не желает его, прощения и поддержки ему тоже не нужно. Сонхва мечтает лишь о тепле, о жарком огне, что сотрет все следы чужого обладания и сожжет чужой аромат, втершийся в кожу. Предательство собственного тела обжигает ледяным пламенем, заставляя мурашками покрыться и зубами стучать. Оно режет глубже любой бритвы и застревает в сердце ржавым, тупым гвоздем, заставляя давиться кровью, во рту стоящей. Руку не греет бутылек с чужой кровью, наоборот жжет презрение и желчью, растекаясь по коже мазутной ненавистью к себе. Фальшивая честность испарилась без следа, стоило шатену без чувств упасть на кровать. Покрывающая тело переливающимися чешуйками ложь развеялась вместе с сизым дымом сигарет, стоило дрожащей руке провести ровную линию на груди. Сгнившие лепестки забивались в легкие и не давали дышать, от чего блондин мог лишь тихо хрипеть, точно задыхался. И он правда задыхался от собственного предательства, от собственной беспомощности и олеандра, расцветающего на дне рядом с вывернутыми наизнанку синими китами, что у ведьм считаются спутниками снов и грез, олицетворением мечты. Огромные небесно-голубые рыбы взлетают и парят в синеве неба, но только киты Сонхва больно ударились о землю и вымерли от ядовитых испарений одного цветка. Истерика раздирает горло, дербанит его на ошметки и перекручивает полностью, оставляя лишь желание к огню прикоснуться. В последний раз тепло почувствовать. Поломанная улыбка сломленного человека криво укладывается на лицо — и колдун принимает до жути странное, но правильное решение найти того, кто с первых секунд был важен и удивителен. Кто был красив магически и притягивал к себе, точно гравитация. Ему было бесполезно сопротивляться и желание почувствовать тепло его руки почему-то казалось сейчас самым важным. Важнее всех остальных и самого себя, важнее бутылька крови охотника, непонятно зачем собранной, и кусающего за щеки холода. Важнее всего на свете и мира — в целом и частности. О белоснежные сугробы разбивались кружевные снежинки, а об отчаянность происходящего разбивался Сонхва. Под босыми ногами скрипел снег, а в его сердце истошно вопила душа, что перекручивалась и дробилась на части. Холодный ветер кусал за щеки и пробирался под одежду, внутри колдуна же кусались и щипали презрение и ненависть, сдирая с него кожу и заставляя в агонии гореть. Блондин шел, не разбирая дороги, ведомый одним лишь отчаянием и странным ощущением, что только Уен его поймет и простит. Сонхва не нужно было никакое прощение Бога и даже мнение Сана не казалось важным, так неожиданно на первое место встали именно слова новенького, что был дорог с первых секунд. Ему хотелось вновь увидеть мягкую улыбку и серые глаза, засмотреться на переливы пепельных прядей и почувствовать тепло чужой руки. Все это вдруг обрело небывалое значение и стало важнее всего на свете. Ко всему этому Сонхва и шел, бездумно перебирая ногами, невидяще глядя вперед и двигаясь дальше по сбивающему с ног ледяному ветру и колющим голые ступи белоснежному снегу. Он шел, а отчаянье ползло вверх, добираясь до сердца и поселяя страх, что его никто там не ждет. Подросток остановился и начал горько смеяться, переходя на редкие всхлипы и позволяя истерике мягко обнять его за плечи, ласково топить его в мутных водах. Он думал, что достиг дна пропасти еще тогда, в чужом доме, пропитанном ароматом розмарина и сверкающим от обилия меди. Но Сонхва ошибался, все это время он жутко ошибался, не готовый правду принять и отталкивающий ее все время. Дыра в сердце, что беспощадно ныла и кровоточила, гноилась жутко — она и была этой пропастью, до которой, казалось, лететь бесконечно и падать вечно. Эта сквозная рана и есть та самая пропасть, на дне которой неминуемая гибель и — ставшие жутко кровожадными до его крови — синие киты, оплетенные белыми цветами. Сонхва знает это. Он на этом дне свое пристанище нашел. Кости свои там раскидал и кровь везде разлил, бездыханный и истерзанный остался лежать после жесткого падения. Он устал выживать и его никто не ждет. Теперь он это знает. Падает на землю, не в силах стоять и выносить это все, позволяет морозу пробраться под кожу и бежать жидким стеклом по венам. Пак Сонхва — призрак. Ни на что не годный и бесполезный в своем существовании. Он не нужен ни друзьями, ни родителями и даже жизни стоит поперек горла. В чем смысл его существования, если он пытался защитить, но в итоге не смог? Он готовился руки в красный окрасить, а в итоге лишь тело испачкал синими цветами. Сонхва готовился грех себе простить, но в итоге не сможет другой отпустить. Слезы прожигают дыры в снегу, а всхлипы рвут горло, оседают горечью на языке и дурман белого цветка давит на разум. Блондин смеется слегка сумасшедше, давясь гнилыми лепестками и бутонами, не замечает, поглощенный истерикой, приближающейся тени. — Кровь охотника, — мелодичный, бархатный голос вдребезги разбивает мутное стекло воды, в которую истерика затащила подростка, и Сонхва до хруста позвонков вскидывает голову, пропадая в светлых глазах напротив. Море, покрытое пеплом. Они выглядят именно так, чуть голубые, словно это мираж, и у зрачка серые, цвета сгоревших надежд школьника. — Хан, — за спиной брюнета появляется блондин, чьи волосы по белизне могут посоперничать со свежевыпавшим снегом. Оба одеты в темную одежду, которая сливается с темнотой неба, но резко контрастирует с белостью земли. Глаза блондина насыщенного зеленого, словно в них ведьмовской огонь горит вечно, никогда не тухнет и мерцает на дне зрачков. — Маленький колдун, ты в опасности? — склонив голову к плечу и разговаривая с ним, как с ребенком, блондин опускается на одно колено, оказываясь на одном уровне с заплаканными глазами Сонхва. Тот смущается и стягивает полы рубашки, скрывая за тонкой тканью наливающиеся насыщенностью гематомы. Они не ускользают от пронзительного взгляда двоих мужчин и стоящий брюнет, тяжело вздохнув, снимает с себя пальто, набрасывая тяжелую темную ткань на плечи подростка. Колдун ошарашенно смотрит в глаза, где пепельное море плещется, и не видит в них ничего, кроме безразличия, словно это в порядке вещей. Дрожащими пальцами сжимает ворсистую ткань и отрывисто кивает, сам не понимает за что. Он не думает, что нормальный человек зимой не отдал бы свою куртку другому, но в глубине души он чувствует холод, что бьет по натянутым до предела нервам, исходящий от мужчин. — Так зачем тебе кровь охотника? — возвращает внимание к себе другой мужчина и лукаво прищуривает глаза, но игривость в них не проскальзывает и на миг, лишь леденящая душу серьезность. Подросток опускает глаза, сам не понимая, зачем собрал ее, просто руки двигались сами и что-то внутри твердило так сделать. — Не знаешь? Рассказать? — брюнет позади них усмехается криво, внимательно разглядывая друга, и не может понять, для чего ему это все. Бросить мальчишку — и дело с концом, дела смертных не должны их касаться, особенно ведьм. Они и так нарушают кучу правил, находясь без разрешения в городе ведьм, еще и застряв в нем из-за поднятого барьера. Колдун мелко кивает, едва заметно, сам не понимая зачем, но этому блондину хочется верить, он уверенность внушает, — и грехи, что парень собрал за эти сутки, таят и родниковой водой растекаются по коже. — Охотники используют кровь ведьм при нанесении меток, чтобы ослабить воздействие их магии на себя. Грубо говоря, они измазываются в крови убитых ими людей, как кузнечик растворяется в зелени. Они отлично маскируются, но именно этот бутылек крови поможет тебе распознавать их. Сделав с помощью него амулет, ты сможешь чувствовать их приближение. Удобно, не правда ли? Возможно, странный мужчина и не знает, но одним словом он Сонхва из пепла достает, мутная вода кристальной становится — и парень выныривает из нее, полностью прощенный собой. У него еще есть шанс, он не бесполезен и он еще может защитить своих друзей. Этот странный мужчина, возможно, не знает, но он только цель ему дал, смысл дальнейшего существования нашел, позволил Призраку и дальше блуждать неприкаянным духом по миру. Подросток кивает и, чуть шатаясь, встает, сильно сжимая бутылек с багряной жидкостью, упрямо двигаясь вперед. Перед глазами больше нет пелены и все предельно четко и ясно. Больше ничего не пугает его, не давит внутри и противным железным привкусом на языке не перекатывается. Олеандр в груди, наконец, окончательно сгнил, а последние нотки приторного аромата унес ветер.

Мертвецы вышли на прогулку. Они вселяют ужас, так предадим все огню.

***

Солнце заливало комнату ярким светом, а солнечные зайчики прыгали по коже Юнхо и играли в прятки в темных прядях. Подросток прятал лицо в ворохе одеял, мечтая поспать еще пару часов, ощущая вселенскую усталость и боль в каждой клеточке тела. Но, мелькающие на краю ускользающего в марево сна, воспоминания заставили его резко подняться и ошеломленно оглядеться вокруг. Все тело пронзила жуткая боль, заставив едко зашипеть и прикрыть глаза, на которые пелена агонии легла и давила на виски. Он дышит глубоко и размеренно, пропуская свежий, наполненный легким бризом воздух через себя, и медленно поднимает веки, все еще ощущая стреляющую боль во всем теле. Брюнет сосредоточенно рассматривает свои руки и не может понять, куда делась кровь, что стекала по телу, а также одежда. У него голова кружится — и он с трудом фокусирует взгляд, подслеповато щурясь от яркого солнца, пытается встать с кровати, не обращая внимания на ноющую боль в каждой части тела и внутреннюю дрожь, от которой ноги подкашивались и его трясло нещадно. Школьник с трудом встает, чувствует жуткую резь в ногах, она разрядами бьет по телу и скрипеть зубами заставляет. Пытается сделать нетвердый шаг вперед и с грохотом падает, прикладывая ладони к губам, ощущая, как тошнота подступает к горлу и дерет нежные стенки. Юнхо часто дышит, пытаясь подавить рвотный позыв, вновь глаза закрывает и старается думать о хорошем, чтобы не обращать внимание на выкручивающую желудок пытку, что желчью застревает в горле и вызывает желание лишь выблевать все содержимое. В сознании звучит голос Есана — и брюнет улыбается слабо, все так же глубоко втягивая в себя кислород и медленно его выдыхая. Позволяет дурману розы боль притупить и лепесткам впитать в себя тошноту, выламывающую тело в страшных приступах. Юнхо легче становится с каждой мыслью, они панацеей ложатся на гноящиеся открытые раны, что его сердце покрывают. Яркими лепестками укладываются на кровоточащие язвы в сознании и излечивают располосованную совершенным предательством душу. Крепкими, точно стальными нитями, сшивают ее аккуратно воедино, позволяя дышать свободно и наконец избавиться от едкой желчи, стоящей во рту. Это дурман, что вплелся в душу и звездами зажегся в угольным глазах, ему нужен навечно. Шафрановая роза — его спасение и лекарство, его тайное сокровище и заветное желание. Лишь ради ее аромата он дышит и ради ее красоты видит. Юнхо не жаль предать все свои принципы и истины развратить, уничтожить веру и самого себя жизни лишить, если это позволит цветку и дальше расти, а шатену полноценно жить. Подросток улыбается мягко, чуть кривя брови и стирая дрожащей ладонью пот со лба, задерживает дыхание, вспоминая красивые серые глаза, в которых будущее свое видит и трепетные прикосновения к своей коже. Мелодичный голос и теплые слова при первой встрече, крепкие объятья и жаркие поцелуи, что закончились невыносимой агонией после.

Но все это в прошлом.

Брюнет не уверен, что у него получилось, и он абсолютно не помнит, как оказался в доме, но отчаянно хочет верить, что вышло. Он, до скрошенных зубов и вывернутых наизнанку легких, верит, что не зря предал все, что мог и не мог, сжег все мосты и даже пепел уничтожил, лишив себя всего. Юнхо разрушил себя до основания во имя этой любви. Он просто не выдержит, если у него ничего не вышло. Улыбка стремительно сползает с лица, а в темных глазах меркнут звезды, забиваясь в нос горьким сизым дымом. Еще миг назад буйно цветущая роза быстро вянет и красно-желтые лепестки падают вниз, оставаясь страшными рубцами на сердце, и встают гнилью в горле. У его эмоций связки разорваны, как не склеивай — не восстановить, они до конца жизни и дальше будут обвисать двумя нитями порванными. Он в чудо хотел верить, всеми силами отчаянно цеплялся за сладкую грезу, позволяя сладкому аромату дурманить разум, а в итоге на фальшивую сказку напоролся, чей конец немногим счастливее трагедии. Горькие слезы жгут глаза, а в горле стоит задушенный всхлип — и Юнхо снова трещит весь по швам, расходится на части, а казалось стальные нитки звонко трещат, скребут по сознанию. И, казалось, еще секунда — и он умрет, отравленный ядом собственных надежд, выхаркивая сгнившие лепестки, но такой любимый голос не дает. Бредом заливается в уши, а подросток снова тянется за этой иллюзией, позволяет себе в грезах утонуть, пускай и падать опять будет мучительно больно. — Ты уже встал, мишка Гами? — это прозвище как-то само образовалось, просто однажды они разговаривали и шатен сказал, что подросток ужасно напоминает ему волшебного персонажа из мультика, который он однажды увидел, будучи призраком. Юнхо никогда не расскажет, но он плакал после этих ласковых слов и доброй улыбки, от которой тепло разливалось по телу и бутоны цвели сильнее. В его жизни не было почему-то места милым прозвищам и хорошим словам. Зато в ней с лихвой хватало места для невыносимой боли, едкого отчаяния, сводящего с ума ужаса, жгучих слез и липкого страха. Его называли различными грубыми и отвратительными словами; даже друзья, которые стали ему семьей, всегда оставляли чувство горького одиночества и желчной обиды. Юнхо привык. Он привык жить лишь негативом и изредка получать приятные ощущения, научился наслаждаться редкими, как звездопад, хорошими эмоциями. И брюнет никогда не расскажет, сколько чувств и струн в нем затронуло это прозвище, сказанное чуть хрипловатым со сна голосом. Шатен с серыми глазами, что мерцают в свете полуденного солнца, спокойно подходит к нему, гладит по волосам, мягко целует в щеку и легко поднимает на руках. Школьник глазами судорожно вращает, силясь принять, что это не сон. И тепло чужих рук совсем не мираж, а крепкая хватка не вызвана бредом. Он даже дышать боится, задерживает дыхание, боясь спугнуть столь сладкое видение. Юнхо научился наслаждаться редкими радостями в своей жизни, поэтому сидит тихо и лишь пристально рассматривает того, в чьих глазах видел свое будущее. Шатен давил улыбку, как и топящую его нежность, он безжалостно выдергивал начинающие пробиваться ростки шафрановой розы и морщил лицо, стоило ему почувствовать приторный аромат цветка. Есан собирался оставить Юнхо в живых, хоть и рассматривал худший для влюбленного подростка вариант. Все зависело от обстоятельств, поэтому привязываться к парню было глупой идеей — и даже немного безумной. Но вознаградить мальчишку требовалось за проведенный ритуал, шатен уже настроился на долгие нашептывания и медленные подталкивания, но школьник приятно его удивил, сделав все абсолютно сам. Это вызывало довольную улыбку и отпечатывалось нахальством в уголках глаз. Ванная комната встретила пару клубнями пара и солнечными зайчиками, что плескались в воде и играли с мыльными пузырями. Аромат сушеных трав успокаивал и заставлял дышать глубоко, пропитываясь запахом лаванды и едва заметными нотками шалфея. Все это расслабляло — и Юнхо окончательно поверил в мираж перед глазами, наступая на усыпанный стеклянной пылью путь фальшивой сказки. Теплая вода смывала усталость прошедшего дня и избавляла от ломоты в костях. Переливающиеся всеми цветами радуги мыльные пузыри радовали глаза и вызывали легкую улыбку, прогоняя все тревоги и притупляя страхи. Теплые руки и приятные прикосновения дарили ощущение покоя и загорающегося счастья. Чужие ладони смывали страх и ужасный грех, мягко проводили по коже, уничтожая любые упоминания на совершенное предательство и разрушенные истины. Вымывали из волос кошмарные мысли и выводили из сердца мазутную чернь, что заставляла бутоны гнить и в раны просачивалась. Отмывали его душу от едкой вины и сотни извинений, что крутились на языке вчера. Уносили все липкое и ужасное, что свинцом затекало в кости и втиралось кислотой в кожу, привнося нечто теплое и нежное, которое распускалось трепетными бутонами и трогательно касалось лепестками губ. Когда шатен легко нажал на нос подростка, расплываясь в мягкой улыбке, то Юнхо не выдержал, обвил его руками, зарываясь пальцами в шелковистых прядях, и, крепко прижимаясь к нему, взволнованно чувствовал сердцебиение в груди Есана. Непрошеные слезы счастья собирались в уголках глаз — и школьник смешно морщил нос, пытаясь удержать их и не заплакать. Есан смотрел на подростка, вздернув брови, и мягко утирал его слезы, держа в своих ладонях красное от усилий лицо. Целовал в щеку, заставляя сердце брюнета пропускать удары и делать головокружительные кульбиты, а также дышать через раз, до цветных пятен перед глазами и звона в ушах задерживать дыхание. Юнхо путался пальцами в шоколадных прядях, а душой в теперь серых глазах. Он порывисто прижался к растянутым в улыбке губам и застыл, боясь сделать движение дальше и лишиться такого приятного тепла, что карамелью растекалось по коже и позволяло жить, а не существовать. Шатен улыбался в этот детский поцелуй, грубо кусая за нижнюю губу и заставляя раскрыть рот, чтобы из трепетного сделать жадный и даже скорее голодный. Прижимал к себе подростка, вынуждая того выгибаться в спине и тянуться к нему ближе, чтобы сильнее утонуть в приятном чувстве. Брюнет тянул парня на себя, и вскоре Есан оказался в воде, разрывая поцелуй, чтобы убрать со лба намокшую челку. Если раньше у Юнхо кружилась голова от серых глаз и дыхание спирало, то сейчас он, кажется, не дышит — и сердце у него остановилось, не выдержав. Мокрая одежда липла к коже и облепляла тело, позволяя насладиться рельефом мышц под ней. Серые глаза пронзительно смотрели прямо на брюнета — и он нервно сглатывал вязкую слюну, ощущая, как внизу живота скручивалось желание, а кожа начинала гореть. Мысли путались и разбегались, на языке вертелись одни маты и междометия, а шатен не обращал внимание на пораженный взгляд подростка и, уложив свои ладони у него на талии, резко усадил к себе на колени, заставляя парня ошарашенно выдохнуть со свистом и едва заметным тихим стоном. Юнхо седлает чужие бедра, едва слышно шипя от грохота крови в ушах, что с плеском воды переплетается, безумным коктейлем в венах разливается. Вновь зарывается руками в мягкие пряди, наслаждаясь их шелковистостью, пропуская их через пальцы. Он тает от жарких поцелуев и путается в своих чувствах, позволяя сладкому аромату голову кружить. Задыхается от грубых укусов на шее и груди, что наливаются красным, точно розами расцветают на коже. Путается в реальности и целует глубоко, быстро теряя кислород в легких. Шепчет тихо слова, растворяясь в нахальной улыбке Есана, что даже в почти беззвучном шепоте разобрал заклинание и поэтому резко шлепает подростка по мокрой ягодице, заставляя его подняться с его ног. Юнхо краснеет весь и прячет лицо в ладонях, все же беспрекословно подчиняясь и поднимаясь, дает шатену брюки расстегнуть. Плеск воды перекрывает глухой стук сердца, а брюнет путается в ощущениях, весь дрожа от желания и предвкушения. Он обвивает влажную шею, целуя идеальную линию челюсти, и прерывисто выдыхает, резко опускаясь и зажмуривая глаза до цветных пятен. Стонет тихо, опаляя чужую кожу горячим дыханием, и крепче прижимается к Есану. Сердце обвивает шафрановая роза, даря небывалые эмоции, что переливаются через край и капают в мыльную воду. Он тонет в чужих выдохах и собственных стонах, в ярком чувстве уединения и сладком дурмане. Юнхо физически мечтает запутаться в шатене и никогда не находить путь, даже имя — волшебный клубок на руках. Путается в сладкой грезе и проваливается в Навь, прерывисто выдыхая в исцелованные им же губы. Делит одно дыхание на двоих, не замечая, как нить магии раздваивается и оплетает их двоих, у сердца соединяясь. Ему важно лишь навсегда запутаться в Есане, позволить себе раствориться в нем и красно-желтым цветкам прорастать в груди. Юнхо абсолютно все равно, что сейчас он разделил свою душу надвое и расколол то, что так тщательно сшивал воедино. Все это не имело значения. Важны были лишь серые глаза и ощущение целостности, которое он ощущал в руках шатена, пока его губы изучали изгибы ключиц подростка.

Ведь только с ним он видел свое будущее.

Пусть даже и недолгое.