Say My Name

Царь с царицей много лет страстно хотели ребенка и, наконец, удочерили маленькую девочку. Но, к несчастью, дитя стало быстро расти и сожрало их своими стальными зубами. Из русской волшебной сказки

      Утро начиналось с восходом солнца и окрашенных в красный рук, безумных глаз и липкой, пульсирующей призрачно-синим тенью. Шатен безразлично смотрел на очередной вывернутый наизнанку труп, что пачкал носки его туфель кровью. За столько лет, проведенных во тьме и злобе, варясь в сомнениях, ужасе, гневе и страхе, он привык видеть кровь и пустые стеклянные глаза. Есан полностью разучился чувствовать вину и сожаление, пачкая душу все больше и сильнее, позволяя ненасытной тени выедать души и тела, сменяя раздражающий призрачно-синий на насыщенный и такой любимый зеленый. Цвет ведьм. Его цвет. Колдун равнодушно наблюдал, как мертвое и начинающее остывать тело исчезало в мазутной слизи тени, и думал лишь о том, что осталось не так долго. Еще совсем немного. У Есана за спиной когда-то белые крылья были, могучие и широкие, способные ввысь его вознести и от любых угроз защитить. Были. Сейчас за спиной лишь жизненный опыт, что тянется длинной черной полосой, жадно пожирающей все вокруг, разрушенных жизней и перемолотых душ. У него за спиной опыт, а в душе ненависть бурлит и заставляет тень пузыриться, смрадно вонять и втираться грехом в кожу. Есану вроде было жаль, но за несколько столетий все чувства, кроме липкой злобы и жгучей обиды, притупились, растворились в ненависти за ненужностью.

Раньше колдун сжигал страх и всеми силами выживал, теперь сжигает других, все также пытаясь выжить.

Пустой, ничего не выражающий взгляд серых глаз проводил закоченевшую ладонь, утопающую в слизи. В комнате давно не осталось света и даже робкие лучи восходящего солнца боялись проникать в помещение и начать мягко скользить по стенам. Чернота полностью завладела домом, оплетая каждый клочок любой поверхности и изредка выплевывая темные пузыри, в которых качались остатки чьих-то тел и органов. Есан холодно окинул глазами помещение и развернулся к зеркалу; он чеканил шаги, точно заставлял прожорливую тень слушаться и уменьшаться в размерах, медленно следовать за ним. Вязкая мазутная чернота, словно живая, оставляла в покое потолок и лениво стекала с мебели на пол. Она утягивалась в размерах и, когда шатен коснулся ладонью зеркальной глади, что рябью пошла и совершенно другую комнату показала, стала абсолютно обычной тенью колдуна, лишь тускло светясь насыщенным зеленым и оставляя напоследок воняющий гнилью пузырь, в котором перекатывался чей-то глаз. Пузырь звонко лопнул — и склизкий шарик громко ударился о пол дома, прокатившись ровно до зеркала, в котором отражалась покореженная комната, в полном одиночестве.

***

Жуткая боль простреливала все тело, но Минки лишь скрипел зубами, затачивая кинжал. Он ошибся. Смертельно. Как мог он позволить себе прикасаться к ведьме, целовать ее и, более того, чувствовать что-то помимо презрения. Шатен мотает головой, тихо шипя от выкручивающей легкие боли, что выбивает весь воздух и заставляет со свистом его втягивать в себя. Он ошибся и до сих пор ошибается, ведь руки дрожат, а лезвие даже спустя пару десятков минут не стало острее ни на сантиметр. Охотник откладывает оружие и падает на постель, прикрывая глаза от яркого солнца. Еще недавно на этих простынях он обнимал, казалось, того, с кем жизнь хотел бы навечно связать, а сейчас продумывает его мучительное убийство. Еще пару дней назад ему казалось, что он наконец избавился от одиночества и могильной плиты на сердце, что он может впустить в свою жизнь кого-то, но жизнь такая стерва и не любит счастья у других. Поэтому Минки убирает руку с лица и пусто смотрит в потолок, не обращая внимание на заходящего в разгромленный дом брата, ошарашенно рассматривающего его и постель, усыпанную всеразличным оружием. Младший из братьев недоуменно разглядывал брата, у которого ожоги и засосы по всему телу, пока не замечает кровь, капающую на ковер с ладони. Он кидается к постели и за руку хватает, рассматривая глубокий порез, Минки же лишь безразлично глянул на Чонхо сверху вниз и снова уставился в потолок, пытаясь увидеть там хоть нечто, что могло ему помочь и унять эту едкую боль в сердце, которая желчью затекала под язык и полосовала сознание, вынуждая давиться злостью и презрением к самому себе. Он ошибся и ошибается до сих пор, заставить себя не может не думать о медных глазах и пшеничных прядях, не вспоминать и не раздумывать, где была правда и когда начиналась ложь. У него руки дрожат и задушенные рыдания дерут горло, и охотник, правда, не понимает, как так случилось, что обычное развлечение переросло в нечто большее. Как давно он стал думать о счастье этой твари и снял все медные украшения, почему он никогда не возникал насчет перчаток, что фальшивой честностью облегали запястья, и не слушался мелкого, который пытался достучаться до него? Как давно Минки перестал быть охотником и позволил мерзкой твари залезть себе в голову, одурманить сознание и сердце скользкой змеей оплести? Младший из охотников медленно обрабатывал рану, щедро заливая ее спиртом и аккуратно перевязывая. Это должно быть жутко больно, потому что в порезе виднелось мясо и кровь быстро текла на ковер, только Минки даже не поморщился. Он не чувствовал ничего кроме едкой ненависти, что соляной кислотой бурлила по венам и кривыми когтями полосовала сознание. Моральная боль перебивала любую физическую — и резало лучше любого скальпеля, легко вспарывая кожу и вынуждая давиться истошным воплем. Внутренний крик обиды разрывается на губах ядовитой кривой усмешкой, а с языка слетает такой же токсичный смешок, которым шатен давится, а лицо Чонхо искажается гримасой боли и вины. Младший догадывается, в чем дело, и не знает, испытывать радость или отчаяние, потому что радость слишком горькая и желчная, а отчаянье слишком сладкое и приторное, до зубовного скрежета, потому что правда отвратительная и под дых подло бьющая. Все эти эмоции перемешиваются в едкий комок, что выглядит мерзко и пахнет гарью, оседает горечью на языке. Шатену хочется кричать, но он лишь зубы стискивает и старается дышать размеренно. Он уверен, что скоро эта мешанина из чувств и ощущений пройдет. Душевные раны затянутся и по венам вновь будет течь кровь вместо щелочи. Истины встанут на свои места, а не будут клубиться в сердце тошнотворным калейдоскопом отрицательных эмоций к самому себе. Грязные краски станут чистыми при избавлении от медных глаз и пшеничных волос, и руки больше не будут дрожать. Минки уверен, что скоро станет собой и запах розмарина будет опять наполнять легкие, а медные кулоны звенеть от каждого шага. Ему всего лишь нужно исправить свою ошибку, не более. Он ошибался, но в этом и состоит жизнь. Охотник навсегда запомнит жестокий урок и никогда не повторит этот промах вновь. Шатен отрывает руку, которую стягивает местами испачканный кровью бинт, у брата и улыбается ему как обычно. Чонхо смотрит на губы, растянутые в ухмылке, и покрывается мурашками весь, сглатывая вязкую слюну. Вроде нахальная, как и всегда, больше на оскал похожая, да только кривая вся, словно младший в кривое зеркало смотрит в комнате смеха. Минки встает порывисто, чуть шатаясь идет к столу, что завалено оружием и пучками трав, долго рассматривает переливающиеся на свету лезвия и пистолеты, тщательно выбирая каждый, ласково касаясь их, как совсем недавно касался ключиц и губ той твари. Убирает под одежду, вздрагивая от резкого холода, вспоминая отвратительные касания, что еще пару дней назад были желанными. Надевает мерцающий кулон на шею и складывает пучки морской травы в рюкзак, в мыслях крутя звонкий смех и длинные пальцы, обтянутые тонкой тканью, что стягивалась зубами, стоило каждому золотисто-розовому украшению, звонко лязгнув, упасть на пол. Охотник бередит едва покрывшиеся корочкой гнойные раны, что мазутной ненавистью истекают, вспоминая раз за разом встречу за встречей, и возвращается к самому началу. Кивает сам себе и проводит пальцем по лезвию, проверяя остроту кинжала, пугая Чонхо за спиной холодностью серых глаз, что острее оружия в руках. Пустой, ничего не выражающий, кроме ледяной решимости, которая отчаянностью и задушенной болью на дне глаз плещется, взгляд скользит по комнате и подростку. Младший выть хочет от него, да не может, лишь до крови закусывает губу, морщится от железного привкуса слюны. Старается не плакать и не кричать, просто смотрит раненым зверем на брата и молчит. У него нету слов, а если и были бы, вряд ли он смог хоть звук произнести. Слишком болезненный и пустой взгляд у того, кто всегда был уверен в себе перед Чонхо. Вся уверенность давно растворилась, с шипением исчезла с глаз Минки, расползлась по швам на отвратные тряпки и осела под ноги тающим грязным снегом. Младший хочет сказать хоть что-то, но у него короткий вздох застревает комом в горле, дальше не проходит, дерет нежные стенки и школьник лишь болезненно смотрит вслед брату. Старший не оборачивается, не останавливается, не говорит, только спокойно собирается и выходит. И это ранит больше всего: Чонхо не знает, что сказать и сделать, да и может ли он. У них всегда было немое соглашение, что они не лезут в дела друг друга. Сейчас школьник об этом жалеет, потому что хочет до выкрученных легких залезть в дела брата. Но он не двигается с места, просто не может, он точно прикован или, скорее, прибит к полу, и может лишь осесть тихо, закусить щеку изнутри, чтобы не зарыдать в голос, отчаянно смотря ему вслед. И, казалось бы, что необычного в этой сцене, они охотники и для них нормально уходить на задания, но каждый шаг Минки застревал в сердце младшего ржавым гвоздем. Стреляющей болью выкручивал кости и мучительно медленно жжег по сознанию; фигура, полностью одетая в черное, удалялась с каждым стукающим шагом, а сердце шатена замирало с каждым вздохом. Все было как обычно, только Чонхо не мог понять, почему страх не отпускал и лишь втирался в кожу глубже. От чего руки тряслись жутко и мир весь тускнел, стремительно теряя краски от тихого едва слышного напева. Старший не обращал внимание на брата, чеканил шаги, кутался в легкую куртку, резко останавливаясь, и скрюченными пальцами принялся доставать потертый портсигар. Он лишь с третьей попытки зажигает пламя и закуривает сигарету, грея руки от ее тлеющего фильтра, но не ощущая тепла. Судорожно вдыхает никотин и столь же судорожно выдыхает уже сизый дым. Странное облегчение теснит его органы, а в голове пугающе пусто. Ненависть не уходит, но притупляется, точно прижигается сигаретой, — Минки не знает — и лишь усмехается все так же криво. Он обжигался, ломался, по швам трещал столько раз за всю свою жизнь, что у многоножки не хватит конечностей пересчитать. Сотни? Тысячи? Миллионы? Охотник, правда, не знает, но теперь будет плюс один к этому неизвестному числу. Шатен верит, что поступает правильно, что он должен исправить свою ошибку, он больше не хочет знать, где была правда и где ложь, уверяет себя, что все до каждой мелкой детали было фальшью. Минки верит, что все делает правильно. И было слишком страшно думать, во что он превратится, если вся его вера окажется иллюзией и фикцией. Шатен мотает головой и последний раз затягивается сигаретой, туша окурок об собственную ладонь, прямо между чернильными узорами. Физическая боль не сопоставима с моральной, что выкручивает органы и легкие в тугие жгуты скручивает. Ему всего лишь нужно вернуться к началу, к изначальным чувствам и ощущениям. Минки лишь должен вернуться в тот день на мгновение и закончить то, что начал. И потом он снова станет тем, кем вошел в этот треклятый город.

Ты встанешь передо мной на колени, и молить будешь меня. Жаль, что посмертно, и жаль, что о смерти.

***

В этот день не было снега, что мягко кружился бы в вальсе и красиво оседал на пшеничных волосах. В этот день был лишь хлесткий и колючий вечер, который щипал за щеки и пробирался под одежду, заставляя дрожать и содрогаться от едкого холода. Сильные порывы ветра бились друг о друга и свистели в ветках огромного векового дерева, возле которого стоял Сонхва, пряча в кармане дубленки бутылек с кровью и согревая его своим теплом, которого самому не хватало, но казалось таким необходимым дать этой давно высохшей крови, что осталась после ритуала. Подросток в тот же день заговорил одну из сережек, пачкая ее в крови безжалостных уродов, что не имели права даже называться людьми, не то чтобы ими еще и являться. Колдун мысленно вспоминает, сколько боли и ужасов принесли эти люди, как они убивали невинных и уничтожали целые города. Как гибли едва научившиеся ходить дети и немощные старики, страдающие от зависти других, люди захлебывались водой и кричали от сжигающего их пламени. Истошно вопили от пронзающих их шипов железной девы и выкручивающих кости дыб. Сколько боли и ужасов принесли эти люди и как много они пролили крови, чтобы оправдать свое звание праведников? Как много бездыханных тел нужно сложить на алтарь их ненависти, чтобы они увидели правду, которую не хотят видеть сквозь черную пелену страха и презрения? Пак не хочет, чтобы одним из этих тел стал он или кто-то из его друзей. В голове сам собой возник образ, у которого яркая улыбка и пепельные волосы, в которых танцуют снежинки, он быстро сменился на другой. У этого были выкрашенные в красный пряди и застарелая боль в уголках губ — и так каждый из ковена пробежался в его сознании, переливаясь теплыми воспоминаниями и звуча в ушах звонким смехом, пока ухо не обожгло острой болью.

Здесь.

И хотя Сонхва был готов к нападению, все равно не смог устоять от сильного выпада и грубого пинка в голень, от которого боль прострелила все тело и вынудила упасть вниз. Подросток смотрел на того, кто еще совсем недавно спорил с жизнью и заставлял солнце светить именно на блондина, а сейчас смотрит с презрением и легким страхом, что булькает на дне зрачков, тревожно мерцает и дрожит. Это вызывает смех — и легкий смешок вырывается из груди колдуна, перерастая в истерический хохот, где боль скручивается с ненавистью, а недавняя трепетная симпатия гниет белыми лепестками и чернеет от противной реальности. Охотник не понимает, почему блондин смеется, лишь мотает головой, сбрасывая колеблющееся чувство вины и нежности, давит его на корню, не давая форму обрести и по венам начать течь, сердце своим ядом пропитывая. Парень перед ним не более, чем адская тварь, способная лишь на грех и вероломство. Он не заслуживает прощения или спасения — лишь смерти. Он не умеет любить или чувствовать, лишь лгать и притворствовать; он не способен на человеческие чувства, только на ехидство и лукавство, поэтому должен умереть, чтобы ни один простой смертный не попал в его ядовитые сети. Минки в этом поклялся. Самому себе и ордену. В этом смысл его жизни. Шатен сильно бьет ногой в плечо, заставляя подростка упасть лицом в снег и глотать колючие снежинки, заводит руку за спину, доставая из-под пояса брюк пистолет, давит ногой на плечо блондина. Не дает ему и шанса оказать сопротивление, вынуждая захлебываться снегом и отплевываться им, лишая возможности произнести хоть одно заклинание, дабы себя спасти. Курок щелкает слишком громко и грубо хлещет по ушам обоих, заставляя вздрогнуть; Минки едва оружие не роняет, потому что руки не вовремя трястись начали, а перед глазами медные глаза и ласковая улыбка встали. Он ворот оттягивает, дышит глубоко, крепче стискивает в руке пистолет и смотрит слишком внимательно. На курок нажать себя заставить не может. И Сонхва чувствует эту заминку, трясущимися руками хватается за нее и, давясь вымораживающим легкие снегом, произносит заклинание, ладонь куда-то в сторону отводит, весь свой страх и ужас, обиду и ненависть вкладывает. Каждое плохое и хорошее воспоминание, что на зубах скрипит стеклянной крошкой, помещает в кружево заклинания, которое пульсирует темно-зеленым, болотным и мерзким, как чувства, его плетущие. Колдун выжидает, больше силы вкладывая в плетение, с ужасом дожидаясь действий со стороны охотника. Минки же медлит, прицел старается держать, но рука все равно трясется, а внутри что-то решительно против того, что он собирается совершить. Абсолютно и точно. Шатен сам поверить себе не может, но даже ту попытку собственного убийства простил, еще тогда, в тот же миг, вот так легко. И именно поэтому он должен сейчас выстрелить, закончить все это и вернуться к изначальному себе, забыть навсегда про это город и медные глаза, про парня, который позволял жизни пройти мимо себя, совершенно не чувствуя дискомфорта по этому поводу. Он обязан — и он стреляет. Плечо обжигает сильная боль, и последнее слово заклятия против воли срывается с губ, а огромный сгусток силы, мерцающий темным — почти черным — зеленым светом, слетает с ладони и соскакивает куда-то прочь, глухо ударяясь и едким запахом гари распространяясь вокруг. Охотник убирает ногу с простреленного плеча и отходит на пару шагов, а Сонхва принимается едва слышно скулить, ковыряя пальцами рану, пытаясь ими пулю нащупать. Не выходит. Колдун весь сосредотачивается на этом действии, абсолютно не замечая, как чеканит шаг Минки и вновь бьет его ногой в грудь. На ум приходит запоздалая мысль, что, кажется, шатен даже брезгует прикасаться к нему руками, вот и бьет его лишь толстой подошвой ботинок. Охотник и правда использует лишь ноги, но не потому что брезгует, а потому что боится, что сорвется. В объятьях заключит, к себе прижмет и начнет носом в пшеничные пряди зарываться, если руками коснется. Еще один удар в печень заставляет согнуться пополам и резко выдохнуть, почти лишиться сознания; в глазах потемнело и все мысли выскочили из головы, а веки потяжелели. Сонхва жутко хотелось упасть и сдаться, но он не мог, ведь на нем шатен не остановится; он вообще никогда не остановится. Еще один удар приходится по касательной на лицо и оставляет жуткий шум в ушах; колдун сплевывает кровь и через невыносимую боль, что агонией заливается в каждую клеточку тела и могильной плитой давит на грудь, пытается подняться. Ему не удается, его снова пинают, но блондин успевает схватить ногу охотника и потянуть с силой на себя, заставляя с грохотом упасть и прокатиться по колючему снегу. Подросток не встает, а вот Минки легко поднимается на ноги, вытаскивая золотисто-розовый кинжал, гневно смотрит на лежащего парня, не отводит глаз. Сонхва тоже не отводит насмешливого взора и лишь одними губами произносит слово, закрывая веки в следующий момент, чтобы не видеть, как огромная ветка падает на охотника, погребая его под собой. Огонь быстро расползается по одежде шатена, жадно облизывая ноги и руки, пожирая одежду и зарываясь в миндальные пряди. Минки пытается убрать с себя ветку, но она слишком тяжелая, давит прямо на грудь, выбивая весь воздух, а едкий дым не дает вдохнуть новую порцию. Легкие обжигает и глаза начинают слезиться, дыхание стремительно ухудшается, а сознание мутнеет. Охотник изо всех сил пытается сбросить с себя горящую ветку, но та словно из титана сделана — не двигается, сколько сил не прикладывай. Минки отчаянно мотает головой и резко останавливается, цепляясь взглядом за кровавую усмешку на лице блондина. Он так же, как и шатен, лежит и не двигается, но их различие лишь в том, что Минки сгорает заживо, а Сонхва давится собственной кровью. Охотник не кричит, с достоинством встречает свой конец, лишь твердо смотрит в медные глаза, ощущая жгучую ненависть к себе. Он ошибся. Снова. Всего лишь на миг замешкался, позволил лжи стать правдой — и рука дрогнула, а сейчас он губы жует и мычит от раздирающей на части боли. Пытается не кричать, не орать и не вопить, не потерять остатки чести в глазах адской твари, что со желчным злорадством наблюдала за его концом. Сознание медленно уплывало в темноту, перед глазами темнело и веки тяжелели, точно налитые свинцом. Минки боролся со слабостью, раскрывая каждый раз глаза, и смотрел, смотрел, смотрел. В медные глаза, в пшеничные волосы и ласковую улыбку, что сейчас окрашена в красный. Смотрел и выжигал на сетчатке эти глаза и это лицо. Смотрел и выцарапывал на черепной коробке это имя. Смотрел и выскабливал на подкорке сознания этого человека. А потом все накрыла тьма. У колдуна болело буквально все, он не отрывал глаз от пожирающего охотника зеленого пламени, которое стремительно приближалось к нему. Но ведьмовской огонь лишь нежно ласкал его раны, мягко скользя по коже и унося с собой боль. Сжигая страх. Спустя несколько минут, а может часов, — Сонхва правда не знает и не хочет знать, сколько длилась агония шатена и его исцеление, — он с трудом встает и, шатаясь, подходит к обгорелому телу. Наклоняется, проверяя состояние трупа, а главное — костей, удовлетворенно хмыкает, хватая обугленную лодыжку, и тащит тело к себе, оставляя мазутный след на белоснежном ковре.

Ему все еще нужны кости.

***

Зеркальная гладь резко пошла трещинами, едва успев застыть и не дав последним кругам ряби разбиться об рамку. Есан резко оборачивается на каблуках и подходит ближе, пристально рассматривая каждую трещинку, глазам своим не верит и медленно касается дрожащими пальцами разбитого зеркала, что внезапно со звоном разлетается на осколки, шумно падая на стол и крошась под ногами шатена, который инстинктивно отошел назад, прикрыв лицо. Колдун немигающе рассматривал обломки зеркала и на дне серых глаз вспыхивал зеленый огонь, едва заметный и мимолетный, но обжигающе яркий, а губы растянулись в довольной усмешке. Есан опустился на колено и взял в руку один из осколков; он крутил его, в попытке поймать лучик солнца в зеркальную ловушку, и, когда ослепительный луч оказался в неволе, то колдун смог увидеть то, что происходило в данный момент далеко отсюда. Горящий моветон — старый дуб, чей ствол не обхватить руками, и белоснежная кора, дерево, которое было центром города и заключало в себе всю защиту, концентрируя магию в одной точке и пульсами пуская силу по энергетическим линиям. Придавленный толстой веткой и медленно умирающий охотник, — Чон буквально чувствует эту мерзкую метку на груди парня, что пропитана болью и отчаянием его собратьев. Взгляд устремляется дальше — и шатен видит одного из детей, образующих ковен, кажется, имя ему Сонхва. Да, точно, парень, что пропускает жизнь мимо себя и свое сердце покрывает льдом. Он лежит и встать не может, а снег медленно окрашивается в красный оттенок, тает от жара вытекающей из подростка жизни, но тот не встает. Лишь когда ветка с охотником догорают и покрываются копотью, а зеленое пламя перекидывается на подростка, медленно выжигая пятна крови, только тогда блондин встает и, шатаясь, отпинывает кусок дерева, невозмутимо проверяя обгоревший труп, кажется, на наличие костей. Шатен смеется громко и заливисто, когда видит, как молодой колдун кивает сам себе и хватает за ногу тело некогда человека, якобы несущего великую миссию, волочит его по земле, оставляя чернильный след на белом ковре. Такое пренебрежение к умершему и наглое использование его трупа почему-то вызывает восхищение и колдун впервые задумывается, а стоит ли уничтожать наследие предателей? Ведь они, оказывается намного, смелее и явно лучше своих предков, насколько он может судить по увиденному. От этих мыслей его отвлекают тихие шаги и со скрипом открывшаяся дверь, из которой показалась темная лохматая макушка, — и в комнату прошел закутанный в плед Юнхо. Брюнет сонно прошлепал босыми ногами до шатена и уткнулся носом ему в шею, обнимая и закутывая Есана в плед. Тот усмехается по-доброму, треплет волосы и мягко толкает подростка подальше от зеркала, чтобы тот не поранил свои ступни об осколки; лишь в этот момент школьник замечает изменение в интерьере и взволнованно спрашивает у колдуна: — С тобой все в порядке? Что случилось? Ты не поранился? — ворох вопросов — и переливающееся через край радужки глаз беспокойство волной нахлынуло на шатена; он улыбается мягко, целует Юнхо в кончик носа и обнимает крепко, произнося на выдохе в покрасневшее ушко: — Мы можем вернуть мою магию, — и Есан ничуть не кривит душой, ведь они правда могут вернуть его силу, оставляя в прошлом навсегда паразитизм, которым сейчас занимается шатен, забирая обещанную силу взамен выполнения сокровенного желания. Сейчас же у него есть реальный шанс стать снова полноценным колдуном, а не только человеком, и, пускай возможно, ему придется убить трепетного мальчика в своих руках и его друзей, разве его цель не изначально была такая? Еще всего несколько недель, максимум месяц — и защита падет, и его магия вместе с ней растворится в мире, утопая в темных водах океана и пропадая в шорохе листвы. Эти дети начнут умирать, как и было задумано изначально, только Есан не даст им воскреснуть, а своей магии исчезнуть. У него есть несколько недель и послушный его воле мальчишка, безумно влюбленный в него, пусть и не любовь это вовсе, а банальное восхищение и такая долгожданная забота с лаской, которой подростка обделяли всю жизнь. У Есана есть идеальный план и марионетка для его исполнения, так почему бы не начать как можно скорее?

***

Беспокойство за брата гудело в голове и не давало спать по ночам, Чонхо просыпался на взводе и засыпал на взводе; этот замкнутый круг из бесконечных желчных мыслей и образов, видений и воспоминаний казался ему нескончаемым и не имеющим остановок. А ему она требовалась даже похлеще воздуха; ему так нужна была чертова передышка, где голову бы не жалили ужасные мысли, а едкий страх не расползался бы по телу, в кожу паникой не втирался и он смог бы дышать свободно, а не задыхаться от беспокойства, что, кажется, потерял. Навсегда. Опять. Еще одного. Ему бы хоть минутный перерыв, но истерика стоит в горле вязким комом, кадык подпирает и дышать не дает, скребет по ребрам и черепу, и все, что подростку остается, это лишь ждать. Но Чонхо ненавидит ждать; больше всего он терпеть не мог ждать, лишь ждать и ничего не делать, но что он мог поделать, если у него были лишь догадки и никаких фактов? Мог ли он так рисковать, чтобы взять и без доказательств обвинить Сонхва в том, что он убил его брата? Нет. Парень не сомневался, что это из-за блондина, он нашел вещи одноклассника в день, когда Минки уходил на охоту. Шатен так же не сомневался, что Пак — ведьма, даже на секунду не колебался в своих выводах, ведь те, кого за глаза злые языки подростков называли темными магами, действительно оказались ими. Охотник вспоминает все события и разговоры, поведение и случаи, лишь убеждаясь все больше, что пятеро парней в черном никто иные, как новый ковен. Труднее всего было принять, что и Сан — тот самый Сан, который сидел с ним в библиотеке и помогал с математикой, или тот самый Сан, что в первый день случайно уронил ему книгу на ногу, да и случайно ли? И просто так ли он объяснял ему математику? Помог тогда в парке? Чонхо уже запутался, где правда и где ложь, но одно он знает точно: если где и искать Пака, то только у его дружков-ведьм. Парень не знает, что было фальшью, а что истинность, теперь каждое воспоминание вызывает отвращение и слизью растекается по коже, вызывая желание содрать ее к черту. Но Чонхо лишь до крови расчесывает руки, что чернильными узорами покрыты, напоминают каждый раз, кто он и что он должен делать. Ожидание убивает его, но ему нужно ждать, он мысленно успокаивает себя, что ему осталось всего пару дней — и скоро будет неделя, как брат ушел на охоту; Минки просто обязан будет дать о себе знать. У них уговор, который они ни разу не нарушали все те года, что охотятся. Никогда. И ни разу. Ему нужно лишь подождать еще пару дней, избегать Сана, что смотрит глазами побитого щенка и грустно провожает его взглядом, но не подходит, везде в обществе чертового Пака находится. Шатену стоит титанических усилий не броситься на блондина и не начать требовать у него правды, не угрожать ему лезвием ножа, который всегда прячется во внутреннем кармане, и не начать слезно молить о помощи. Чтобы рассказал и подарил надежду, чтобы все те ужасы, что роем разгневанных плеч кружатся в голове шатена, были лишь пустыми домыслами. Чонхо мечтает об этом. Но проходит два дня, а от Минки все так же нет вестей; проходит два долгих дня, наполненных липким ужасом и мучительным страхом, диким отчаяньем и душащей его паникой, долгими бессонными ночами и тяжелыми, полными гнева и предательства, днями. Чонхо встает на рассвете на взводе и ложится в кровать под рассвет на взводе. У него другого состояния эту неделю не бывает — и уже не будет. Ему бы узнать, что это не конец, хотя бы намек на это. Но ночь все глубже, а дни все короче и парень уже не уверен, видит ли он его. Это все похоже на кошмар наяву, только Чонхо проснуться не может, хотя страстно желает. Он бы точно начал винить в этом ведьм, если бы руку не жгло болью, всякий раз, когда он проводит ногтями по чернильным узорам, срывая корочки с едва заживших ран. Взгляд раз за разом цепляется за черные перчатки и вещи Пака, оставленные еще тем днем, когда был маскарад. Чонхо теперь ненавидит маскарады. Потому что именно после маскарада ушел брат, именно на этом чертовом маскараде он узнал, что абсолютно все было ложью и его планомерно в ней пачкали, пуская внутривенно через яркий смех и теплый взгляд. Все было фальшью от начала и до конца. Больше ждать он не может, да и не желает, ему нужно знать правду, хотя бы намек на нее. Подросток порывисто встает и натягивает на себя куртку, резко срываясь на бег, сразу же задыхаясь от ударяющего в лицо морозного ветра. Он бежит к тому, единственному, кому хочет доверять, кому хочет верить и где он, может и ошибочно, но считает, что все было правдой, пусть буквально каждая клеточка мозга истошно кричит об обратом. Он грубо стучит по двери дома, шумно глотает воздух и продолжает долбить в дверь, словно от напора стука она откроется быстрее. Но дверь со скрежетом отворяется лишь через пять минут и заспанный Сан вяло трет глаза, кутаясь в пуховое одеяло на плечах. Колдун удивленно вскидывает брови, когда видит перед собой взмыленного Чонхо, и выгибает бровь, потому что язык распух от волнения и прилип к небу. Он совершенно не помнит, что случилось на маскараде и почему он закрыл глаза в школе, а открыл уже в своей постели, с головой укрытый одеялом. Короткая записка с лаконичным и сухим «Поправляйся» ситуацию не объясняла, лишь подстегивала страх и подросток голову прикрывал руками, изредка ей мотая, чтобы не слышать мерзких шепотков, которые скреблись по сознанию и давили на виски. Каждая мысль была полна отчаянья и страха, каждый вздох истерикой отдавался в теле, а дыхание спирало, стоило лишь допустить мысль, что Чонхо знает. А потом была неделя игнорирования и отчуждения, шатен липким презрением окатывал Сана и проходил мимо, вспарывая кожу быстрее ножа. Колдун отчаянно смотрел ему вслед, ощущая, как апатия снова накатывает на него и магия бурлит внутри, надувается мазутными пузырями, что быстро лопаются и грязью втираются в кожу. Перед глазами черные пятна и зубы крошатся — настолько давит эта холодность охотника. Он от каждого безучастного взгляда трещал по швам и варился в презрении к самому себе, руки сжимал до кровавых лунок и пытался дышать глубоко, чтобы не дать силе вырваться на свободу. С ним снова везде ходил Сонхва, мимолетными прикосновениями забирая боль и ужас. Он стальными нитками пришивал ошметки души Сана обратно к телу, воедино собирал, пусть и криво выходило, с множеством узелков, но зато крепко. Но сейчас Сонхва рядом не было и кожа парня медленно отходила кусок за куском, бесшумно падая на крыльцо и сразу сгнивая, окрашиваясь в цвет души колдуна. Одеяло на плечах точно свинцом налилось и стало причинять дискомфорт, могильной плитой давило на спину и заставляло припадать вниз. Подросток поежился и сбросил ткань с плеч, рвано выдыхая, отчаянно глотая необходимый кислород, и лишь после этого посмотрел прямо в глаза Чонхо. Пусть он принадлежит к ведьмовскому роду и пусть он чудовище, но парень перед ним хуже в сто крат. И если кому и гореть в аду — то лишь ему. Подросток плечи расправляет, хотя одеяло все еще тянет вниз, спину выпрямляет, пускай и хочется в клубочек свернуться и никогда больше не разворачиваться. Смотрит уверенно и гордо; ему абсолютно нечего бояться, ведь за все грехи он заплатит сейчас, а не после смерти. — Ты ведь знаешь, где мой брат, да? — казалось бы Сан был готов ко всему, но только не к этому. Он мысленно прокручивал гордые ответы, где признается, что колдун и знает, что Сон охотник, но он совершенно точно не был готов к этому вопросу. — С чего ты взял, что я могу это знать? — шатен скрипит зубами и кривится, подходит вплотную и смотрит зло, буквально выплевывает с презрением каждое слово: — С того, что твой дружок Сонхва трахался с ним. Колдун ошарашенно смотрит на Чонхо и не может понять, эта шутка такая или нет. Подросток всегда знал, что Пак единственный из них, кто не был девственником и часто пропадал на неделю, возвращаясь после весь в засосах и с чужим запахом на коже. Сан это прекрасно знал, как и отлично знал то, что до мельчайших подробностей описал друзьям встреченного охотника, еще тогда. И сказанная сейчас фраза звучит максимально бредово, потому что ни один здравомыслящий человек не пойдет на такой изощренный суицид. Но червячок сомнения скользит по коже и пачкает ее слизью, что втирается недоверием в нее, лихорадочным «а вдруг» ложится на сердце. — Разве это возможно? Ты же, как и твой братец, охотники. Может, мы и маги, но мы не убиваем невинных просто за то, кто они есть. Магия может помочь, но так же и уничтожить, мы это понимаем лучше вас, охотников. Скажи, почему ты сразу меня не убил? Почему принес домой? Разве у вас не в порядке вещей нападать со спины и предавать? Я не выслеживаю по всему миру подобных тебе и не устраиваю теракты, обрекая на смерть не только магов, но и обычных людей. Для меня цель не оправдывает средства. Показательные казни, таких, как ты, не провожу и не уничтожаю целые города лишь потому, что думаю, что в нем может находиться охотник. Я даже тебе вред не причинил ни разу, всегда старался играть по твоим правилам и никому не рассказал, что ты охотник. Так какое ты имеешь право приходить ко мне домой, окатывать меня презрением и считать, что ты в праве обвинять моего друга в чем-то? Скажи мне, какое право ты имеешь гордо стоять передо мной, когда на твоих руках сотни жизней моих собратьев, а на груди твоей метка из их крови сияет? Скажи мне! Обида клокотала в колдуне — и он не мог поверить, что чувствовал себя в безопастности рядом с этим парнем. Шел у него на поводу, позволяя фиолетовым цветам распускаться и сладко пахнуть цветочным медом. Руки трясутся точно судорогой сведенные, а нижняя губа дрожит, — и сильное желание разрыдаться от желчной обиды, что стоит в горле вязким комом, проходится набатом по нервам и скребется по черепу. Сан щеку изнутри закусывает и смотрит прямо в глаза, часто моргая, не давая влаге собраться в уголках и раскрыть его обиду. Ему до жути досадно, что тот, с кем ему хотелось всем поделиться и с кем он себя обычным чувствовал, сбрасывая с сердца неподъемный груз вины и греха, не видел в нем его. Чхве Сана. Шатен видел в нем теперь лишь врага, который мог причинить вред его брату, и от этого было так горько, что всхлипы царапали горло, а слезы жгли глаза. Только Сан держался. Охотник пораженно отошел на пару шагов, часто дыша, с горечью смотря на колдуна. Чонхо качал головой, закусывая до крови губу, и сжимал ладони до кровавых полумесяцев, в попытке сдержаться и не начать кричать. Он знает, как выглядит его род. Знает, что они делают и как делают, он сам так делает. Чонхо отлично знает, что не всегда прав и его род тоже, но это его наследие. Его родители родились охотниками, были ими и ими умерли. И так их родители и родители их родителей — это наследие. История его семьи, написанная кровью виновных и невинных. Созданная из погубленных жизней и собранная из костей убитых. На нем метка чернилами выбита и в ней тоже чей-то последний вздох заключен. Чонхо первым делом убил и обескровил ведьму, едва переступив порог этого тихого городка. Но это его наследие. Пускай, не всегда верное и правильное, но с молоком матери впитанное и сквозь года пройденное. Он не откажется от него никогда. — Я не буду тебе ничего делать. Уверен, ты не поверишь, но не все охотники убивают только потому, что ты из ведьмовского рода. Но и вернуться без брата я не могу. Возможно, я погорячился, обвинив твоего друга и тебя в его пропаже, но если он не вернется еще через неделю, мне придется сообщить в штаб. И барьер их не остановит. Ты прав, многие из нас уничтожают города лишь потому, что в нем живут ведьмы, и это значит, что в твоих интересах этого не допустить. Я защищать тебя не буду. Ты ведьма. — Хонджун всегда говорил, что людям нужно помогать, в этом наша задача, и родители так говорили, но, знаешь, все люди одинаковые. Мерзкие и отвратительные, слабые и завистливые. Вы боитесь и поэтому убиваете. Прикрываетесь великой миссией и красивыми словами, пытаясь оправдать убийство. Но твои руки в крови, а за спиной след из искалеченных тел и никакие слова это не исправят. Знаешь, как это называется? — слезы все же обожгли кожу щек, но Сан грубо стер их, не позволяя охотнику увидеть своей слабости. Его голос дрожал и звенел от стали, дребезжащей в нем, а на губах ядовитая усмешка заняла свое место. Чонхо смотрел и впервые испытывал стыд за свое наследие. Он уже хотел взять свои слова назад, пообещать, что всегда поможет Сану и защитит его ото всех, даже от самого себя, но с презрением выплюнутое слово заставило его задохнуться и едко усмехнуться: — Ксенофобия.