Say My Name

Если внимательно посмотреть, то можно заметить знак клана на его учениках и их последователях. Эти знаки имеют множество форм, но опытный охотник за ведьмами всегда найдет их. Брат Паоло Фредерико. «Заметки слуги Господа», 1693 г.

       Буквально каждый почувствовал, как тряхнуло город и защита с треском и оглушительным звоном рухнула вниз, разноцветным стеклом хрустя под ногами. Море гневно начало бурлить и шторма одни за другими обрушивались на берег, беспощадно разбивая пирс в щепки. Небо темнело и мрачно светило изнутри, вызывая беспокойство у любого, кто в реальной магии понимает хоть малость. Ветер становился сильнее с каждым днем и хлестко бил по щекам, могильным холодом втираясь в кожу. Тьма укладывалась на остров быстрее, поглощая такой редкий из-за свинцовых туч солнечный свет. Абсолютно каждый в городе ощущал тревогу и приближающуюся опасность, и лишь немногие с прискорбием смотрели на место символа города — огромного белого дуба, что сгорел на прошлой неделе, и ощущали отчаянье, граничащее с безумием, ведь теперь они абсолютно беззащитны. Снег прятался в волосах и залезал за шиворот, заставляя Уена вздрагивать от ледяного холода, что острыми иголками впивался в тело. Парень кутался в шарф сильнее и туже затягивал его на шее, быстрыми шагами добираясь до дома Кима, где был объявлен сбор. Даже не так много знающий о магии и начинающий с ее миром знакомство новенький чувствовал напряжение последнюю неделю и желчное ощущение непредвиденного. У него под глазами залегли черные круги, и лицо осунулось, сменив здоровый оттенок кожи на болезненно-серый; Уен очень плохо спал, проваливаясь в короткий сон без сновидений — и то лишь в объятьях Хонджуна, вне их предпочитая совсем не спать. Его мучило слишком много и в то же время слишком мало, он абсолютно не знал, что ему делать с открывшейся информацией и больше всего его мучил лишь один вопрос:

А действительно ли чувства Хонджуна настоящие?

Вся эта магия для него все еще была слишком, и он многое не понимал, поэтому, увидев ту фотографию, почувствовал лишь горечь и обиду. Горечь, что, возможно, его никто и не любит на самом деле, а все это — насмешка судьбы. Обидно, что его чувства могут так же быть ненастоящими и он просто плывет по течению, с наивной искренностью считая, что это его решения и не чьи больше. Уен не знает, как объяснить весь тот тошнотворный коктейль из чувств и эмоций, что кипит и бурлит в нем с того самого дня. Он просто зубы стискивает сильнее и улыбку фальшивую натягивает, искренне надеясь, что раны скоро затянутся и отвратительная мешанина в голове пройдет. Он правда хочет, чтобы чистые краски снова стали чистыми, а не этим мерзким месивом непонятного темного цвета. Снег под ногами ослепительно белый, но для Уена противно серый, вызывает лишь тошноту; хотя еще совсем недавно он испытывал лишь восторг, наблюдая за вальсом снежинок. Как быстро все меняется. Даже слишком быстро, снежинки, и те, тают медленнее, холодной водой растекаясь по щекам, а может это злые слезы? Новенький не знает, но щеки сильно трет рукавом и зло идет вперед. Уже все давно собрались и не хватало только Чонов, что зашли одновременно, столкнувшись во внутреннем дворе поместья Ким. Парни неловко переминаются с ноги на ногу и бегло оглядывают друг друга, не привыкшие к открывшейся правде о том, что являются родственниками, пускай и ужасно дальними. Уен замечает, что брюнет тоже осунулся и милый румянец бесследно исчез с его щек, уступая место болезненно серому оттенку. Кажется, это единственное, что делало их похожими — на что новенький хрипло смеется от долгого молчания, только в смехе этом горечь переливается через край и втирается грязью в кожу. Библиотека встречает их точно такой же обстановкой, что и в прошлый раз, изменилось лишь отношение к помещению и новостям, что они узнают тут. В воздухе ощутимо чувствовалось напряжение, что серыми тучами сгущалось, а тревога молниями искрила в них. Брюнет садится рядом с Сонхва, приветственно кивая всем головой, а его брат присаживается на подлокотник кресла, в котором, сгорбившись под весом надвигающихся проблем, расположился Ким. Хонджун головы не поднимает, даже когда Сан тихонько кашляет, привлекая к себе внимание, он все так же сверлит глазами пол, до кровавых лунок сжимая ладони. Его надтреснутый голос звучит отстраненно и сухо, только рука на плече, что немую поддержку дарит, позволяет дышать, а не задыхаться. Колдун думает о дне после того, как они замкнули звезду, и отчаянно пытается уверить себя в том, что это не было ошибкой. Каждый вдох отбивается от внутренностей надеждой, каждый выдох рассеивается удушающим отчаяньем. Он запутался и не знает, где найти помощи. У него нет родителей, которые помогли бы ему и наставили бы на путь истинный. Его родители бывают дома лишь несколько раз в году и только для того, чтобы похвастаться сыном колдуном, не больше и не меньше. Он не сын им вовсе, а красивая талантливая зверушка с помощью, которой можно в очередной раз показать свою исключительность. Хонджун бесконечно нуждается в твердой руке на плече и напутствие кого-нибудь старше, но рядом никого нет и рука на плече еще сильнее него нуждается в поддержке. Именно ради этого человека он должен быть сильным. Сильнее, чем есть на самом деле. Он им будет. Пускай ему будет больно и ужас пропитывает каждую клеточку тела, скребется на подкорке сознания и воздух выбивает из легких — он будет. — Думаю, каждый из вас почувствовал, как упала защита, и, к моему сожалению, у меня для вас лишь две новости. Плохие. Даже скорее отвратительные, — каждый напрягается и медленно варится в котле из собственных тревожных и пугающих мыслей. Брюнет руки сцепляет в замок и внимательно рассматривает узор на потолке, отстраненно озвучивает то, что вертелось на языке почти у каждого: — Мы беззащитны, — вслух звучит еще хуже, и Юнхо сильно руки сжимает и закусывает щеку изнутри, замолкая на несколько минут. С тяжким вздохом спрашивает: — Вторая новость? — напряжение свинцовым одеялом укладывается на плечи каждого, а дыхание спирает от ожидания ответа. Ведь что может быть хуже? — Пропал охотник, — внутри Сонхва все обмирает и трещинами идет, грозясь вот-вот с жутким звоном разлететься. Его трясет и колотит от мысли, что Сан узнает о том, что это именно он убил охотника, привлекая таким образом к ним такое нежелательное внимание. На самом деле, плевать на внимание, он убил — и Чхве ему это никогда не простит, он и сам бы себе не простил, но каждый день встречает с мыслью, что это было правильно. Сонхва сам себе грехи прощает и отпускает, каждое утро перед зеркалом себе говорит: Ты молодец. И Пак в это верит. Искренне и отчаянно. Ведь, как только он перестанет верить, утонет в вязком море вины и сожаления, безо всякого шанса на спасение. Он дышать забывает, когда думает, что хоть кто-то узнает о том, что именно он уничтожил моветон и лишил их защиты. Напряжение в воздухе не давит на него, тупыми иглами впивается в кожу и протыкает насквозь. Ужасные мысли разъедали мозг — и Сонхва лишь губу закусывал до крови, выдерживая пристальный взгляд Сана. Повторяет себе мысленно, что он все правильно сделал, и выдыхает судорожно, не замечая, как в помещении повеяло холодом и с губ слетело облачко пара. Кажется, это был первый раз, когда Пак не справился с магией. Все оглядываются на него, ведь только у Сонхва магия белой изморозью проявляется, и температура стремительно падает. Кажется, именно поэтому он выбрал себе магическое имя «Призрак»; Сан глаза прикрывает, точно заново переживает те счастливые и безмятежные дни, когда они все вместе собирались у Юнхо дома и устраивали марафоны сериалов. В тот раз это было «Сверхъестественное» и они много смеялись, пока смотрели все сезоны, разбрасывали попкорн и бегали за Паком с кочергой от камина, как один из главных героев на экране. Тогда мир казался простым и легким, они толком не знали, что такое отчаянье и не ведали ужасов жизни. Тогда Сан не разрывался между всеми, а Хонджун всегда был на расстоянии вытянутой руки. Сонхва и Юнхо были свободнее в своих желаниях и часто пошло шутили друг на другом, отчего Ким предлагал всегда делать ставки, когда же эти двое наконец перейдут на другой уровень. Но они не перешли, а вечерние марафоны в доме Юнхо перед камином закончились, яркая и теплая картина ледяной коркой покрылась и трещинами вся пошла, и сквозь них жестокая реальность мелькала. Трещины увеличивались, а действительность давила. В конце, поглощая Чхве в пучину отчаянья, где он раз за разом прокручивал разговор с Чонхо и старался не сожалеть о своих словах. Но сожалел. Возможно то, что Минки никогда не вернется домой. Возможно, его нет в живых и Сон еще больше обозлится на ведьмовской род. Возможно, он возненавидит и его, станет таким охотником, которых ненавидит Сан, — и тогда они никогда больше не будут разбирать математику и разговаривать обо всем на свете. Возможно, тот разговор был последним.

И Сан правда сожалеет, что он вышел таким.

Брюнет руку кладет на плечо Пака, заставляет на себя посмотреть, смотрит прямо в глаза, удивляется безумному блеску на дне зрачков, что вспыхивает ярким пламенем и не утихает, лишь сильнее разгорается. У блондина воздух застревает в горле, дальше не двигается; он паникует жутко и магия в ответ на его чувства покрывает белой изморозью книги и пол. Юнхо руку бы отнять от плеча друга, которое обжигает холодом, от чего он пальцы перестает чувствовать. Ему бы отпрянуть от парня и стряхнуть остатки чужой силы, но брюнет лишь сильнее придвигается, порывисто обнимает и только сдавленно шипит от боли, пока чужая магия острыми иголками впивается в тело и ломается об его. Сомнения и страх бьются в Сонхва новым пульсом, но объятья друга немного замедляют бешеное сердцебиение — и воздух потихоньку продвигается в легкие. Руки все еще дрожат и ему до боли в груди хочется время вспять повернуть, а лучше вообще ход реки изменить. Юнхо обнимает крепче, легко встряхивает за плечи и вновь внимательно смотрит в глаза, в которых удушающая тревога мерцает и страх скручивается в тугие канаты. Именно в этот момент Пак делает глубокий вздох, что отбивается от легких надеждой, прерывисто выдыхает верой, легкой, как эфир, и такой же хрупкой. Возможно, все обойдется.

Возможно, хоть кто-то останется на его стороне.

Брюнет в унисон с другом выдыхает, ощущает облегчение в теле и как тепло возвращается к пальцам. Ледяная изморозь медленно тает и вскоре остается лишь скользким напоминанием о недавнем срыве Сонхва. Все в комнате молчат, у них нет сил и даже желания говорить. Каждый варится в своих тревожных мыслях и сомнениях, коптится в едких страхах, чей огонь подогревается скорбными лицами присутствующих. От страшных мыслей, которые роем разгневанных пчел жужжат в голове, трясет и колотит жутко. Дыхание сбивается — и легкие обжигает болью, перед глазами все сливается в мерзкое пятно, и в ушах гудит шум крови. Юнхо думает и не видит иного выхода, кроме того, чтобы использовать последний вариант и наверно единственный их шанс. — Ритуал, которым изначально поднимали защиту, он есть в книге теней твоего рода? — голос звучит хрипло и все слова даются с трудом, брюнет не знает — виной тому отчаянье, от которого он расползается на лоскуты, или долгое молчание, это в принципе не имеет значения. Потому что реальность бьет по затылку слишком больно и внезапно, глумливо смеется, пока ты ногами дрыгаешь и пытаешься встать, а после бьет еще раз, когда до ушей доносится: — Есть. Одно слово буквально перечеркнуло все и одним мощным ударом оставило умирать на земле, даже не хотелось предпринимать попытки, чтобы встать. Зачем, если за каждую попытку последует новый удар, сильнее прежнего? Юнхо коротко кивает и вместе с Кимом выходит из комнаты. Сонхва не двигается с места, даже после того, как Сан ушел, пару раз оглянувшись на него в дверях. Блондин не двигается и даже, кажется, не дышит, когда новенький покидает библиотеку, оставляя его в полном одиночестве вариться в собственному соку из страхов и переживай, сомнений и невысказанных слов. Тишина давила на нервы и ужасом втиралась в кожу, вынуждая руки дрожать, и голос подводил. Сонхва не уверен, что смог бы сейчас сказать что-либо, настолько у него все сводило судорогой внутри, и внутренности в морские узлы закручивались. Он мог лишь дрожать и трястись в ожидании хозяина дома. Почему-то ему казалось, что Ким его поймет. Ему немного смеяться хочется от осознания собственной жалости — и едкий смешок почти срывается с губ, резко застревая где-то в горле из-за открывшейся двери. В комнату, тихо переговариваясь, возвращаются Юнхо и Хонджун; они глаз не отрывают от потертой старой книги, обтянутой черной кожей с зеленым тиснением. Пак руки сжимает до боли и медленно встает, привлекая внимание друзей к себе. У него в глазах решительность сияет жутко, он сам себе твердит, что должен рассказать. И пускай, возможно, он потеряет все навсегда и останется в полном одиночестве не только в комнате, но и в целой жизни. Пускай в глазах друзей заботливая тревога сменится желчным презрением, а лица исказятся в пренебрежительной гримасе; он должен рассказать. Только бы весь этот ворох лишних и сводящих с ума чувств пропал, а могильная плита с груди исчезла и больше не давила, воздух из легких не выбивала бы. Ему абсолютно плевать, даже если это напряжет, раздавит или обременит его друзей и его самого. Ему просто нужно избавиться от отвращения к самому себе, что затапливает черной слизью каждую ночь и медленно втирается в кожу в течение дня, оставляя клеймо на душе.

Сонхва это необходимо.

— Хвани? — детское прозвище только добавляет отчаянности и тугой петлей укладывается на шее. Блондин медленно выдыхает и кулаки разжимает, зарывается пальцами в волосы и растягивает губы в горькой усмешке. — Он мертв, — друзья удивленно вскидывают брови, абсолютно не понимая, о чем говорит Пак. — Он не пропал, а мертв. Я убил его. Еще никогда в своей жизни ему не было так спокойно, как после этого признания.

***

Вид за окном полностью соответствовал состоянию Чонхо, который прикрывал глаза от безысходности и зло стрелял ими в темное небо. Рука сжимала телефон, а на экране светился номер одного из лидеров ордена. Парень сжимал его с такой силой, что костяшки побелели, а по защитному стеклу прошла глубокая трещина. Шатен даже не уверен, работает ли гаджет вообще — настолько часто он сжимал его от злости, а после устало ронял на пол. У него не осталось никаких сил и даже надежд, каждый вдох отбивался от легких сводящим с ума ожиданием, а выдох рассеивался желчной горечью на языке. Охотник смотрел на дверь и задерживал дыхание каждый раз, в надежде, что вот сейчас она откроется — и уставший, но довольный брат зайдет в дом. В руках у него будет канистра с кровью, что будет звонко булькать, а в рюкзаке пакет вредной еды, что Минки обязательно купил бы после охоты. Это была еще одна традиция в их маленькой семье, которую завели еще их родители. Каждый раз, когда они уходили на охоту, они обещали принести что-то вкусное, если парни будут себя хорошо вести. Чонхо в начале не слушался, много плакал и надоедал старшему тем, что просился к маме. Он не ел и не ложился спать вовремя, отказывался чистить зубы и пить противное теплое молоко перед сном, даже если Минки давал ему шоколадное печенье в довесок. Сейчас шатен понимает, что был непозволительно капризным ребенком, возможно поэтому вырос все же слишком мягким и именно поэтому не смог пусть и силой, но выбить из Сана правду. Он даже не уверен, смог ли бы причинить ему вред, потому что перед глазами красные уродливые волдыри встают и бессознательный колдун в его руках. Чонхо уже не уверен, может ли он быть охотником и дальше, потому что в нем что-то сломалось. Окончательно. Треснуло точно так же, как защитное стекло телефона, и оставило глубокую трещину на его душе, каждый раз сверкающую на солнце. Ему бы поспать и поесть, да только шатен и правда капризный ребенок, потому что он не спит и не ест толком, все ждет, когда дверь откроется и брат устало будет стучать подошвой тяжелых ботинок по полу. Только дверь не открывается и по полу никто не стучит. Потому что никто не вернется. И подростку пора бы понять жестокую правду и начать действовать по уставу, да только пальцы всегда звонок сбрасывают, даже не давая гудкам прозвучать.

Чонхо отказывается верить.

Экран телефона загорается и высвечивает имя лидера, к которому прикреплены братья Сон, вернее — прикреплен уже только Чонхо. Самуэль. Школьник внимательно рассматривает каждую букву в чужом имени, глаза прикрывает от отчаянья и улыбается слегка сумасшедше, в попытке подавить истерику, что горло дерет и склизкие ладони на шею укладывает, сосуды в тисках пережимает. Противный рингтон бил по ушам и звучал как скрип ключей по стеклу, а может даже хуже. Подростку жутко хотелось закрыть уши и истошно завопить, потому что этот звонок вспарывал что-то в его душе и давал гною из раза в раз заполнять его тело. Чонхо почти чувствовал, как гниет заживо, а страшная и такая ужасная в своей реальности мысль скребется об череп и кривыми когтями царапает сердце. Он мертв. Казалось бы, охотник был готов бесстыдно заплакать, как в детстве, остервенело мотая головой и размазывая сопли по лицу. Чонхо правда казалось, что если глаза сильно зажмурить и уши плотно закрыть — то все изменится. Но даже после трех попыток ничего не поменялось, а экран все так же мигал и оповещал своего владельца о входящем звонке. Подросток смотрел на него и горько смеялся, иногда всхлипывая; что-то словно застряло в глотке и теперь мешало ему сказать хоть что-то. Он дышал часто и задерживал дыхание, в попытке успокоиться, и ему даже удалось или Чонхо просто убедил себя в этом, но телефон все же взял в подрагивающие руки и снял звонок: — Да, командир, — голос на той стороне замолчал и эта тишина лишь давила на едва контролирующего себя подростка. Ему не хватало воздуха и он отводил телефон от лица, прерывисто и часто дыша, мысленно молясь, чтобы его не было слышно. Но Самуэль все слышал и безучастно рассматривал бумаги о своих подопечных, по рваным выдохам уже составляя впечатление о ситуации — и оно его не радовало. Откровенно говоря, разочаровывало. Брюнет смял листок, на котором было выведено печатными буквами — Сон Минки — и выбросил в мусорку, с легким сожалением о потере еще одного солдата; рассматривал досье на младшего из братьев и смиренно ожидал, когда же парень доложит о миссии, что, судя по всему, провалилась. — Ведьма, которая привела нас в этот город, мертва. Но, как вы знаете, мы столкнулись с проблемой, что не позволила нам беспрепятственно покинуть город, — командир едва заметно кивнул сам себе, холодно отмечая в журнале, что миссия все же была выполнена, пусть и не до конца, — Нам было велено остаться и разобраться с ковеном, поднявшим барьер, — с легкой жалостью брюнет вслушивался в тихий доклад подчиненного, что срывался на задушенные всхлипы и судорожные выдохи, — И мой брат, видимо, недооценил противника. По нашим сведениям, никто из старшего поколения не подходил на замыкание звезды, следовательно, это были подростки. — И Минки решил, что сможет разобраться один? — тихое согласие в ответ. Самуэль равнодушно водил пальцем по досье, не ощущая ничего кроме легкой жалости и капельки сожаления. Терять солдат всегда неприятно, терять хороших солдат — еще больше, но ему нужно решить, что делать с этим парнем. Поднятый барьер не пропустит его назад. До жути неприятная особенность городской защиты ведьм: ты можешь войти, но выйти уже никак. Только с согласием ковена, который и откроет путь. И брюнет очень сомневается, что ведьмы, пусть и молодые, разрешат Чонхо покинуть остров живым. — Как называется город, в которым вы находитесь? В отчетах написано, что вы лишь в островном городе в конце Калифорнии. — Дезайер, — подросток почти пришел в себя, медленно ощущая, как все в нем покрывается ледяной коркой, а присущая его роду жестокость крепкой броней сковывает сердце. Он охотник. Это его наследие. Когда Самуэль слышит свой родной город, он не верит своим ушам, вернее — своему разуму, что явно сыграл с ним злую шутку и сейчас заставлял мучиться слуховыми галлюцинациями. Но даже после того, как Сон повторил название, оно не изменилось ни на звук, даже ударение осталось тем же, вскрывая покрытые корочкой застарелые раны, в которых гной годами копился и травил тело. Брюнет глаза прикрывает и вспоминает свое детство. Те дни были наполнены солнечным светом и яркой улыбкой, что дарила спокойствие и тепло. Боль, затопившая тело, не давала дышать, перекрывая кислород, а воспоминания невообразимой острой резью вспарывали легкие. Старая, давно похороненная агония, скребла изогнутыми когтями, что в смертельном яде были вымазаны, по внутренностям и заставляла кривить лицо в нечеловеческих муках. Брюнет едва не заходился в немом плаче, настолько были болезненны воспоминания прошлого и настолько жестока нынешняя реальность. Ведь в попытке спасти он создал нечто ужасное, что поставило на колени буквально все существующие расы. Весь мир прекратил для него существование, когда любимая улыбка окрасилась в красный, а глаза, в которых начиналась вселенная, навсегда остекленели. Все стало абсолютно неважным после смерти его подмигивающего мальчика, значение имели лишь реки крови и сотни погибших просто так. Дезайер — город желаний, один из первых городов ведьм, что был создан из желания спокойствия и защиты, но именно там началась катастрофа. И как было бы не ужасно даже допускать об этом мысль, но, кажется, все начнется вновь. — Ничего не предпринимай. Я приеду и самолично разберусь. Еретики — самые опасные существа на свете, сочетающие в себе способность к магии и бессмертие вампиров. Каждый из этого рода подлежит безоговорочному уничтожению и развеиванию пеплом. Самуэль никогда не хотел быть частью этого мира, но насильно стал в тот момент, когда самый важный для него человек закрыл глаза, а его мертвый брат, которого брюнет убил, напротив, открыл.

***

В библиотеке царил полумрак, нарушаемый лишь желтым неярким светом бра, возле которого собрались подростки, в попытке решить стоящую перед ними проблему. Это хорошо, что охотники не чувствуют, как упала защита, но, к несчастью, это лишь временно и факт того, что они беззащитны, не меняется, напротив — стоит ребром и в горле давит, вынуждает пути решения лихорадочно искать. — Нам нужно поднять защиту вновь, это не обсуждается и это самый главный пункт, — брюнет нервно стучит пальцами по толстому фолианту, туго обтянутому кожей, отбивая только ему известный ритм, — И доложить про случай Сонхва в шабаш, а они направят кого-нибудь, кто поможет нам в этой ситуации. Пак глаза прячет в руках, ощущая, как груз вины укладывается на плечи свинцовым одеялом, а на грудь могильной плитой, и давит, дышать не дает, весь воздух выбивает, оставляя лишь едкую горечь перекатываться на языке. Сонхва правда ненавидит это, но так же безумно благодарен, ведь никто из друзей не высказал презрения или недовольства, напротив — они уверяют блондина, что другого выбора не было, и просят прощения, что не были с ним в тот момент. Юнхо отводит его руки от лица и слабо улыбается, получая робкую и такую же несмелую улыбку в ответ. Брюнет притягивает друга к себе и ласково гладит по волосам, каждым прикосновением магией окутывая, что легкая как пух и такая же мягкая. Блондин дышит медленно, задерживая дыхание на выдохе, позволяя кислороду в легких вытолкнуть могильную плиту с груди, и ощущает, как невыносимый груз с плеч исчезает. Его руку в свою берет Ким, что незаметно присел рядом с Паком, улыбается своей лукавой улыбкой и в глазах черти дикие пляски устраивают, так же окутывает магией и силу дарит, а самое главное — веру в то, что Сонхва действительно сделал все правильно и другого выбора просто не было.

У него на первом месте всегда стояли они, а не он.

Спустя минуту парни вновь возвращаются к обсуждению их проблем, после которого Хонджун пишет прошение для шабаша, отчетливо выводит пропитанные отчаяньем и тревогой строчки. Он ловко складывает бумагу в фигуру журавлика и направляет его в огонь, что трещал и поскрипывал в камине. Бумажная птица не успела даже долететь до губительного пламени, как, ярко вспыхнув зеленым светом, исчезла. Теперь им оставалось лишь ждать, что было самым удручающим и утомительным из всего. Каждый из молодых колдунов гипнотизировал глазами яркое пламя, что жадно лизало угли в камине и довольно трещало, в попытке рассмотреть в нем, что же их ждет и правильно ли они поступают. — Мы оставим это между нами? — голос Юнхо звучит слишком громко в наступившей тишине и брюнет невольно сглатывает вязкую слюну, что быстро скопилась на языке после произнесенного вопроса. Хонджун молчал, не в силах сказать и слова, потому что откровенно боялся реакции новенького на эту ситуацию. Уен мог и понять, а так же мог и не понять. Колдун не может быть совершенно уверенным в том, что парень воспримет все правильно и не начнет бояться магии и себя в том числе еще сильнее. Молчал и Сонхва, абсолютно уверенный в том, что Сан не поймет и не простит, наоборот, будет ненавидеть друга и презирать каждой частичкой тела. Ему будет совершенно не важно, что это было правильно и другого выхода не было и не будет, даже если стрелки часов назад отмотать, в попытке новый путь найти. Сонхва поступил бы так же. И именно это друг ему не простит никогда. Удрученные, нахмуренные лица лучше всяких слов говорят об их решении на этот счет — и Юнхо коротко кивает, принимая немой ответ. Он и сам понимает, что ситуация не из лучших — презирающий насилие с помощью магии Сан и все еще познающий этот многогранный мир Уен. Слишком неоднозначные реакции и полное неведение последствий, что им напрочь не нужно. — Тогда, раз мы все решили, самое время разойтись и заняться своими обязанностями, — брюнет медленно поднимается на ноги, берет в руки фолиант и тянет Сонхва на себя, на что тот морщит лицо и не хочет вставать, удобно устроившись на полу у кресла, — Пошли, тебе еще пепел мне отдавать, — они играют в перетягивания несколько минут, две из которых все еще сидящий на полу Хонджун звонко смеется. Словно не они сейчас обсуждали правильность убийства и безвыходность положения. Они похожи на непутевых детей, коими и являются в действительности, пусть и решают взрослые проблемы, лишенные поддержки старших. Они все еще дети.

Как жаль, что жизни на это совершенно плевать.

Наконец брюнет вытягивает друга из его норы и шутливо толкает к выходу, на что Пак губы обиженно дует и строит страдальческую гримасу. Хонджун провожает их до внутреннего двора, полностью доверяя друзьям ворота на входе, уверенный в том, что парни их закроют. Как может быть иначе? Ведь они его семья, его ковен и если кому и доверять полностью — то только им, особенно после всего, что они прошли. Сам же идет в дальнюю спальню, что всегда светом залита, пусть даже небо все так же покрыто плотным слоем темных туч. Колдун любил эту комнату за то, какой покой она дарила и как редкие проблески света от сияющих звезд играются в цветном стекле на окне. Там, среди одеял, сладко посапывая в подушку, спит его счастье, видимо, уставшее его ждать. Уен обнимает подушку Кима, уткнувшись в нее носом, от чего сердце хозяина дома замирает на миг, а дыхание сбивается. Хонджун словами выразить никогда не сможет, насколько любит этого парня, только буйно цветущая сирень в душе может приоткрыть тайну. Быть рядом с новеньким казалось таким же естественным, как дышать, и таким же необходимым. Начинать утро с сонных глаз цвета ртути было таким обыденным, словно существовало всегда, каждый день в его жизни. Мягко касаться чужой щеки и крепко сжимать в своих объятьях еще не проснувшегося Уена казалось таким родным, что Ким откровенно не понимал, как мог жить без этого раньше. Рядом с парнем всегда начинался новый мир, что переливался разноцветными красками и красиво мерцал. Старый мир заканчивался на ласковой улыбке и смешно сморщенном носе от ярких утренних лучей, что нагло слепят глаза. Новый мир начинался с горячего дыхания на собственной коже и сладких ленивых поцелуев в уголок губ. И именно в этом мире Хонджун предпочитал остаться навсегда, ведь если они не рядом — все остальное пустая иллюзия. Колдун зарывается пальцами в пепельные пряди и ласково гладит парня по голове, едва слышно напевая колыбельную. Рядом с Уеном хотелось петь, потому что иначе выразить то искрящееся внутри него счастье, когда новенький доверчиво подставлялся под ласку и завороженно смотрел на него, нельзя было. У них был свой мир, который начинался ими и заканчивался на них же. Там всегда цвела сирень и звучал задорных смех, а поддержка и доверие переливались сине-зелеными лентами северного сияния. Хонджун сделает все, чтобы сохранить его, и поэтому ничуть не осуждает Сонхва, ведь если ему понадобится сжечь старый мир для сохранения нового — он это сделает. У него не дрогнет рука и страх даже на секунду не затопит сердце, в голове не промелькнет шальная мысль «а может», потому что старый мир отходил на второй план и мерк по сравнению с новым. За своими тяжелыми размышлениями колдун не сразу замечает, что его мальчик давно проснулся и сейчас сонно тер глаза, неосознанно придвигаясь ближе к колдуну. Уен всегда искал у парня защиты, что было достаточно забавно, ведь именно Ким с пропасти столкнул, но именно и он там на дне в объятья поймал. Наверно поэтому он и продолжал ему верить, неосознанно искать защиты и любить. Да, Уен может себе признаться, что, даже не смотря на неприятно открывшуюся правду, он любит колдуна. Это было так же естественно, как улыбка, что слаще гречишного меда, и преданный взгляд в глаза. Это было так же обыденно, как сейчас обвить чужую шею руками, вдыхая дурманящий сознание аромат цветущей сирени. Это было так же просто, как тихая колыбель на ушко и теплые ладони на собственной пояснице. Все это было таким родным, что Уен верил — это любовь. Подросток еще немного сонно тыкается носом в ямку ключиц, борясь с сонливостью, но сладкая мелодия любимого голоса лишала сил и вынуждала глаза закрываться. Уен резко садится на кровати, не разрывая крепких объятий, мотает головой, сбрасывая дрему, и, нежно улыбнувшись, хриплым со сна голосом спрашивает: — Вы разобрались? — в ответ короткий кивок и такая же ласковая улыбка. Колдун руки с поясницы убирает, чтобы накрыть бедра новенького одеялом; Уен на это смеется смущенно и легко пихает в плечо, чтобы в следующую секунду прильнуть к груди. Он никогда не расскажет Хонджуну, как беспокоится постоянно о том, реальна ли любовь колдуна к нему, потому что в своей он не сомневается ни на миг. Он даже намеком не позволит блондину узнать, что едкая обида гложет его и злыми слезами стекает по щекам ночью. Новенький верит, что краски снова станут чистыми, а ленты северного сияния и кружащий голову аромат сирени им в этом помогут. — Кстати, ты не заметил в Юнхо что-то странное? — колдун в удивлении вскидывает брови и на миг отводит глаза, прокручивает сегодняшний вечер, в попытке вспомнить, смущало ли его что-то в поведении друга. — То, что он стеснялся смотреть тебе в глаза, считается? — лукаво улыбаясь, спрашивает Ким, на что получает в ответ возмущенный вздох и легкий толчок в плечо. — Да нет же, стой, он и правда стеснялся смотреть мне в глаза? Мы сейчас об одном Чон Юнхо говорим? — ошарашенно спрашивает Уен, что не может поверить в действительность, ведь это же Юнхо — тот самый брюнет, который гроза всех грубиянов и стерв и от которого сам Сатана, кажется, спасение будет искать. — Ну не делай ты из него демона, — смеясь, тянет Ким, у него от смеха уже слезы выступили и щеки болят, а может из-за улыбки, которая непременно лезет на лицо, когда новенький в его объятьях. — На минуточку, его магическое имя Демон, ничего, да? — колдун губы раскрывает, чтобы парировать в ответ, но быстро закрывает, ведь против правды не попрешь. Мысленно просит прощения у друга, ведь, кажется, быть ему демоном в глазах других до конца своей жизни. — Ну, может он немного, самую малость такой, — подросток пальцами показывает, на какую малость его друг походит на выходцев из ада, а Уен фыркает. Юнхо больше походит на того, кто без проблем этот ад завоюет и под себя прогнет, — Так что тебя смутило сегодня? — Не смутило, просто… Его как будто два было, — школьник с мыслями собирается, хочет рассказать, что именно видел, а увиденное его не то чтобы смутило — оно напугало.

До жути.

Когда он только это заметил, то едва подавил истошный вопль, что грозился сорваться с губ. Увиденное его поразило настолько, что в пору было в психушку обратиться или со всех ног бежать в церковь молиться. Но Уен знал, что не поможет, поэтому пальцы сжимал и щеку изнутри закусывал, на лицо безучастную маску надевал. Он старался не выдать дикий страх, что завладел каждой клеточкой его тела, и пытался давить его, не позволяя липким потом стекать по спине. Голова гудела и кружилась, его тошнило от каждого беглого взгляда на брюнета, и перед глазами все вертелось, смешиваясь в одно противное чернильное пятно, что делилось надвое. Каждый раз, когда он смотрел на брюнета, парень видел отчетливую дымку позади и даже чернильная тень на полу словно надвое была разделена. Одна ее сторона заканчивалась в библиотеке и имела конец, другая же, словно живая тянулась, далеко вперед, выходя из помещения, и новенькому кажется, что даже из здания. Это пугало до дрожи и едва сдерживаемого крика, ведь сейчас им хватает проблем с головой, пусть Уен и не в полной мере осознает все, но примерно представить может — и ему это не нравится. Но не это было венцом картины: стоило подростку слегка привыкнуть к странному кошмарному зрелищу, как чернильная тень начала двигаться, а дымка за спиной Юнхо — мерцать. Это точно удушающей насмешкой в сознание закручивается острой спиралью и скребет по черепной коробке. Внутри органы в морские узлы завязываются, стоит даже мельком взглянуть, как смольная линия извивается и скользит мимо него, вытягивается в длине и растягивается дальше. Даже сейчас эта картина вызывает лишь склизкий страх и мелкую дрожь, от которой пальцы рук сводит и горло пережимает рвущийся из груди крик ужаса. Но по недоуменному лицу Кима парень понимает, что только он видел это, отчего пугается еще больше. В памяти все еще свежи костлявые пальцы на плечах брюнета, которые мягко скользили по плечам школьника и сжимали шею. Уен правда хочет рассказать, что видит, но так же в сознании четко стоит с трудом сказанная фраза, поэтому новенький губы поджимает и, слабо улыбаясь, бросает тихое: — Знаешь, возможно, что мне просто показалось.

Ты бы слышал то, что не могут другие люди, и видел то, что не могут даже некоторые колдуны.