Say My Name

Остерегайся ведьмы, обращайся к ней с должным почтением, ибо она обладает силой, недоступной твоему пониманию. Альтус Полидармус. «Ведьмы, волшебники и маги» 1618 г.

       Судный день приходит слишком быстро по мнению Хонджуна, который еле сдерживает липкое отчаянье в груди, мысленно уверяет себя, что ничего не было ошибкой, — и слишком медленно на взгляд Юнхо, что едва сдерживает нетерпение, дрожащее на кончиках пальцев, мысленно отсчитывая секунды до ритуала. Двое парней перебирали пожелтевшие страницы, исчерченные резким почерком, и готовились к самому главному событию в их жизни, ведь не каждый день ты умираешь и воскресаешь обратно — и все это в один день, когда *Пандея отдаст место на темном небосводе *Месомене, что озарит подростков серебристым сиянием. Им пришлось ждать несколько дней подходящей фазы луны и прилива, чтобы исполнить то, что поможет им спастись и защитить остальных. За это время школьниками была проделана колоссальная работа, которую не все взрослые, умудренные опытом ведьмы, смогут выполнить идеально, но разве у подростков был выбор? Им смерть напевала сладкий мотив, от которого в голове остается лишь могильный ужас и жгучее отчаянье; ее каблуки звонко стучали за спиной и отдавались набатом в ушах, заглушая шум бешено бьющегося сердца. Ее руки мягко скользили по плечам каждого, а ледяное дыхание оставляло мурашки на шее, что заставляли действовать. От заупокойной мелодии Уен просыпался ночью с истошным воплем на губах и липким потом, стекающим по спине. От спокойного размеренного цокота Сан сжимается сильнее, крепко обнимая сам себя за плечи, и прячет лицо в коленях, в жалкой надежде, что пройдет мимо. От сладкого аромата гнили Сонхва закрывал ладонями лицо, в попытке не вдыхать приторный яд, и принимался перетирать в пыль кости того, кто совсем недавно шептал ему на ухо слова и губами ласково касался мочки. От мимолетных, едва заметных прикосновений костлявых рук к своим плечам Юнхо судорожно выдыхал и мучительно медленно вдыхал, стараясь сдерживать внутреннюю дрожь, от которой тело трясется и потряхивает, — и улыбался мягко листающему рядом детскую книжку Есану, отчаянно не желая возвращаться к древним рунам и словам на мертвом языке. От ледяного дыхания на коже и ощущения неотвратимого конца Хонджун давился воздухом и бросал растирание трав, беспокойно поднимаясь в свою спальню и заключая в крепкие объятья рыдающего Уена. Об витражные окна разбивались порывы ветра, а об неминуемость ситуации разбивались сердца пятерых подростков, что ощущали присутствие бледной леди так сильно, точно она махала в приветствии рукой и встречала их как старых друзей.

Только кому понравится такой друг?

Вот и молодым колдунам не нравился такой друг — и скорая встреча их не прельщала, поэтому они отчаянно искали выход и делали для него все. Время неумолимо двигалось вперед, с каждым днем приближая парней к точке невозврата и натягивая нервы до предела, от чего Уен не мог спать последние дни, а Сан не выходил из дома, ужасно боясь причинить вред другим магическими выбросами. Голова нещадно гудела и в горле скапливался вязкий ком сомнений, что давил на кадык и не давал нормально дышать. Эмоции выкручивали легкие и дырявили сердце, скребли кривыми когтями ужаса по сознанию и варили в едком соке страха. Умирать не хотелось, пусть даже для того, чтобы потом воскреснуть. Оставаться без барьера — тоже, потому что после кинжала охотника воскреснуть точно нельзя было. Замкнутый круг, пропитанный мучительным отчаяньем и липкой паникой, без возможности вырваться и разорвать оковы. Выхода из лабиринта сотканного могильным кошмаром не было, парни плутали по дорожкам в жалкой попытке спастись, но не могли. Выход был в центре города, полностью оплетенный энергетическими линиями острова, и носил гордое название — Музей города Дезайер. Подростки подходили к величественному зданию осторожно и с сильной тревогой, что заставляла сердце учащенно биться, а спину покрываться холодным потом. Нечто пугало каждого из них, вынуждало дышать часто и прерывисто и стекало по горлу липкой слизью, к удивлению школьников не проедая их тела насквозь. А хотелось. До скрежета зубов и выкрученных рук хотелось, чтобы едкая слизь, точно кислота, проела тело и они не могли больше ощущать, как на грудь давит могильная плита, а гнилая земля перекатывается на языке, под напевы заупокойной песни. Они медленно вошли в здание, легкое движение руки — и сигнализация, что была уже готова сорваться и оглушительно завизжать на весь город, стремительно смолкла, а уголки губ брюнета растянулись в нервной усмешке. Шаги эхом отдавались от высоких потолков и давили своим гулом на череп, от чего Уен крепко сжимал руку Хонджуна, изредка зажмуривая воспаленные, опухшие от долго недосыпа глаза. Некогда завораживающие фрески сейчас выглядели мрачно и презрительно насмехались над группой детей, что решили поиграть во взрослые игры. Сонхва чеканит шаги и ведет плечами от неуютного ледяного ветра, что скользит по полу и пробирается под одежду. Белоснежный мрамор стен давит на плечи Сана, от чего он идет слишком медленно, буквально плетется в конце, лениво перебирая ногами. Чернильная тень тянется от входа до пятиугольного зала, прослеживая путь пятерых детей, что в своем отчаянье перестали видеть скрытое. Режущие своей белизной гипсовые бюсты, безжалостно полосовали по сознанию неободрительными взглядами пустых глаз. Об высокие потолки разбивался гул шагов и тихие вдохи парней, а об мраморный узорчатый пол разбивались их надежды и желания. В пятиугольной зале царствовал удушливый мрак, от чего смольная тень увеличивалась в размерах, сокрытая тьмой помещения. Сквозь стеклянные вставки на потолке не проникал лунный свет и редкое мерцание звезд, от чего парни еще больше ощущали липкую тревогу и склизкие сомнения, что втирались в кожу и давили на сердце. Ким с неохотой разрывает переплетенные пальцы рук и, рвано дыша, старательно пытаясь подавить выедающий сердце страх — что подпитывался зловещим сиянием причудливых узоров на каменных колонах, которые медленно крошили решимость колдуна, стеклянной пылью скрипевшую под подошвой обуви, — шел вперед к стеклянному гробу. Пути назад нет, а рубеж пересечен слишком давно. Он легко касается стеклянной поверхности купола, посылая магический импульс по гладкой поверхности, от чего гроб начинает дребезжать и скрипеть, словно старый и давно требующий смазки механизм. Стены его расходятся, опадая словно лепестками цветка, а зеркальная пластина резко покрывается трещинами и со звоном осыпается на грубые высеченные из камня ступени, уводящие крутой спиралью далеко вниз. Подростки тревожно переглядываются и отрывисто кивают друг другу, медленными шагами приближаясь к проходу в подземелье. Сердце бешено стучит в груди, а лица с фресок надменно смотрят сверху вниз, словно пытаются удавить школьников негодованием, мерцающим в нарисованных глазах. От этих взглядов точно кипящую лаву вливали в вены, что обжигала нутро и выворачивала наизнанку сознание, хотелось с диким криком развернуться и убежать прочь от осуждающих взглядов написанных людей, которые точно проклинали потревоживших спящую столько лет древнюю магию парней. Тяжко вздохнув, Хонджун пошел первым, за ним, вновь переплетая пальцы и позволяя сверкающим лентам северного сияния оплести запястья, пошел Уен. Темнота пути пугала, а гробовая давящая на сознание тишина порождала желание громко кричать, лишь бы не чувствовать, как безмолвие дерет горло и скручивается тугими веревками вокруг шеи. Стоило силуэтам парней исчезнуть в чернильной темноте наполовину, как за ними, тяжело дыша, пошел Сонхва, медленно и с опаской спускаясь по винтовой лестнице вниз. Кожу рук резко обожгло ледяным воздухом, а мурашки табуном пробежались по коже, липким страхом оседая в легких и выбивая из груди буквально все, что можно, — кажется, что даже сердце. Путь вниз представлялся спуском в ад, настолько плотной была темнота и удушающей. Она была черной, как смола, и такой же липкой; блондин часто дышал, но не чувствовал кислорода в легких, будто тот застрял где-то на середине пути. Несмелый шаг выглядел как падение в бездну — и парень почти позволил ужасу захватить все внутри себя, плотной пеленой улечься на глаза, если бы не крепкая хватка на запястьях каждой руки. Спереди на него тревожно смотрели серые глаза Уена, сзади беспокойно поблескивали зеленые омуты Сана. Голову Сонхва буквально разрывало от сильных болей и, казалось, что ребра распарывают тонкую кожу, выходя наружу. Суставы вместе с костями невыносимо ломало — создавалось впечатление, будто бы по нему проезжали на внедорожнике, снова и снова. И снова. Нарисованные глаза все еще давили пренебрежением, точно они не люди, а жалкие букашки, посягнувшие на святое, и это скребло по черепу, от чего Пак жутко хотел развернуться назад, но теплые ладони друзей резким осознанием хлестко били по лицу и напоминали из-за чего они здесь, вернее — из-за кого. Блондину не оставалось ничего другого, кроме как прерывисто выдохнуть и, криво улыбнувшись, сделать еще шаг вниз, с ужасом добровольно шагая в пропасть. В эту же пропасть он тянул за собой подрагивающего от ужаса Сана, что едва сдерживал истошные вопли, застрявшие у него в горле. Они перекатывались на языке и стояли железным привкусом во рту. Парень откровенно боялся открыть рот, чтобы даже вздохнуть, и мог лишь шумно втягивать кислород носом, проглатывая каждый вскрик от слабых шагов вниз. Тело наполнено до отказа тяжелым удушливым страхом, что заливается в кости свинцом и кислотой втирается в кожу, уничтожая не тело, а душу, поселяет в ней ужас и неуверенность, измельчает отчаянную решимость по кусочкам. Чхве жутко хотел жить, но также он жутко боялся чернильной темноты, что ползла по коже и пробиралась внутрь, сковывая сердце вымазанным в липком кошмаре. Единственное, что помогало ему держаться и не начать громко кричать, размазывая слезы по лицу, — это рука Сонхва. А еще горький стыд, что парень допустил мысль о том, чтобы променять свою семью на милого парня, который, к тому же, оказался охотником. Пусть не ради себя, но ради них — он должен сделать это. Силуэты парней медленно захватывала в свои владения смольная тьма, жадно проглатывая наливающийся тусклый свет луны и редкое мерцание звезд. Юнхо неотрывно следил за движениям парней и старательно громко дышал, создавая иллюзию, что он идет следом за друзьями. И, когда очертания школьников исчезли, позволил себе судорожно выдохнуть. Он выравнивает учащенное сердцебиение и разворачивается к одному из гипсовых бюстов, который сейчас купался в серебристом свете луны. Презрительные взгляды нарисованных людей все так же давят и желчью оседают на языке, но брюнет уже привык — не первый раз ощущает их негодования на себе — и сейчас ему не страшно. Абсолютно не страшно. Он насмешливо смотрит в белые глаза, в которых негодование читается, не испытывая и толики уважения к тем, кто прятал уродливую и мерзкую правду всеми силами. Разве может он испытывать страх перед теми, кто на протяжении нескольких поколений использовал одного несчастного мага, преданного и обреченного на вечные страдания, вкупе с леденящим душу одиночеством?

Нет.

Поэтому Юнхо тянет уголок губ вверх и медленно, точно напоказ, выговаривает слова заклинания, что заставляет гипсовый бюст задрожать и резко осыпаться на сотни осколков. Презрения в написанных глазах, смотрящих на подростка с потолка, больше не было — и более ничего не давило на плечи. Брюнет спокойно и даже как-то лениво достал ключ из белой пыли, брезгливо оттирая его руками от разводов. Он спокойно, насвистывая мелодию в ритм эха от своих шагов, подходит к огромной картине, что висела напротив стеклянного гроба и изображала город с высоты птичьего полета, во всей его красе. У этой картины была точно такая же странная рама с углублением по центру, куда и положил найденный ключ подросток, с удовольствием отмечая, как заскрипели шестеренки древнего механизма и вскоре перед ним открылся коридор, в котором пыль закручивалась в вихри, а паутина покрывала причудливые узоры на стене, что тускло сияли зеленым светом. Подросток медленно, все также продолжая насвистывать, шел вперед, к магическому сердцу города, мысленно прося прощения у друзей, что пошли по пути испытания. Этот был основным и на нем проходящий доказывал, что имеет права пройти в самое сердце города ведьм. Тот путь, по которому прошел Юнхо, был для тех, кто уже доказал благость своих намерений, ведь не зря зал имел пятиугольную форму. Брюнет прошел по пути Есана, что безразлично поведал об этой особенности, пока подросток разбирал плетение заклинания. Он бы с радостью прошел бы вместе с друзьями испытание, но он не может открыть свое сердце и рассказать о том, что предал их всех ради одного, с точностью повторяя отвратительную историю их города. Юнхо не может предать того, кто улыбается нежно и сверкает серыми глазами, нежно выдыхая его имя. Ему искренне, до злых слез, жаль, но поступить иначе он не может. Огромные тяжелые двери с грохотом закрылись за его спиной, а ржавый механизм пришел в действие, шумно грохоча и скрипя, создавая эхо, что было слышно даже его друзьям в подземелье. Подростки медленно, крепко держась друг за друга и стараясь удержать рвущиеся наружу вскрики страха, спускались вниз, шаг за шагом по винтовой каменной лестнице. От каждого осторожного, неуверенного шага загорались зеленые светлячки и принимались кружиться вокруг школьников, призванные, видимо, разгонять липкую темноту и склизкий страх, но Уен все также закусывал щеку изнутри, а Сан жевал губы. Оба старались не бояться, но сомнения и страх вились змеями вокруг шеи, укладывались на груди, проникая в тело и отравляя сердце. В голове крутились сотни мыслей — одна хуже другой и ужаснее — неизвестность пугала и выбивала почву из-под ног. Казалось, что они спускаются в нее, и пусть под подошвой ботинок стучал камень, ощущения были точно под ногами сгущается липкая тьма, жадно облизывающая обувь, готовая в любой момент напасть на свою жертву. Уен нагло соврет, если скажет, что считает всю эту вылазку хорошей идей, но разве у него есть право выбора? Сан будет нахальным лжецом, если скажет, что думает об этом походе в положительном ключе, но будто его кто-то спрашивает? Лишь Сонхва и Ким видели в этом решении рациональность и, возможно, они бы смогли убедить остальных в нем, только для этого стоило рассказать нелицеприятную правду, но оба считают, что противных и мерзких истин им хватит на всю жизнь вперед. Поэтому они лишь крепче сжимали ладони друзей в попытке подарить уверенность и почувствовать себя хоть капельку в безопасности, и продолжали спуск в неизвестность, что клубилась темнотой, разрезаемая ведьмовским светом светлячков. Зеленых огоньков становилось все больше и, когда лестница сделала последний крутой виток, они заполнили собой все пространство, путаясь в волосах подростков и в одежде, оставляя причудливые блики на их лицах и в глубине зрачков. Старинный коридор, чьи стены были исчерпаны сотнями слов на мертвых и давно забытых языках. Ледянящий душу холод клубился по полу и цепко хватался за ноги парней, словно пытался остановить их, умолял, точно живой, не идти и повернуть назад. Сонхва тревожно оглядывался назад, разрываемый на части сомнениями, что ледяными иглами кололи сознание, после смотрел в такие же сомневающиеся глаза Хонджуна и криво улыбался, качая головой. У них нет выбора, приливы давно перевернуты, а рубежи пройдены. Они спустились в пропасть и зашли в проклятый лабиринт, остался лишь один путь — дойти до центра, чтобы сжечь иллюзорные стены навсегда. Затхлость помещения забивалась пылью в нос и оседала колебаниями на легких, от чего двигаться с каждым шагом было труднее. Сан зубы стискивает, едва ли не в крошку их сжимает, взгляд переводит с места на место, ни на чем не концентрируется дольше нескольких секунд, в смеси страха, сомнений и ранящих фраз варится буквально и лишь повторяет себе раз за разом, что это нужно. Необходимо. И пускай страшно до жути и сорванного голоса, до позорных слез и холодного пота — это правильно. Он пытается в этом себя убедить. Тусклый неяркий свет от зеленых огоньков, что разлетелись по подземелью в разные стороны, скорее напрягал, чем успокаивал, и Уен не мог избавиться от чувства надвигающейся бури, что снесет их вместе со светлячками, погребет под могильными плитами и заставит давиться гнилой землей. Он руку Кима сжимал крепко, повторяя такое же движение с рукой Сонхва, и старался дышать глубоко, пропуская через себя сотни поколений, через которые прошли эти каменные стены. Казалось, что коридору, как и ядовитому страху, разливающемуся по венам, не было конца — и, когда парни оказались в залитой ярким светом комнате, они даже не совсем это осознали, резко вздрагивая от жуткого грохота, от которого задрожали стены. Сан старался держаться и не расползаться на некрасивые лоскутки, но получалось из рук вон плохо, а эти самые руки жутко тряслись. У него зубы стучали от сотрясающей его тело дрожи, а зрачки словно дрожали и внутренний истошный крик разрывался на губах, вырываясь истеричным смешком из груди. Он руку первым отпустил, обхватывая себя за плечи и стремительно едва ли не подлетая к странному сооружению со стульями и зеркалами. Сонхва потерянно смотрел на руку, что быстро покрывалась мурашками, лишившись тепла Чхве, и не мог отделаться от ощущения, что это последний раз. Нечто внутри подсказывало ему, что это прощание, точно он больше никогда не сможет взять друга за руку и даже, возможно, заговорить с ним. Блондин мотает головой, выбрасывая гнетущие мысли из головы, отчаянно желая, чтобы это были лишь неприятные и глупые бредни, навеянные страхом и ужасом. Чеканит шаги, которые эхом отдаются от каменных стен, и первым садится за один из стульев, одобрительно улыбается другу, протягивая руку в ответ. Но Сан руку не берет, поселяя в душу быстро надувающийся в размерах пузырь сомнения, который тихо шепчет на ухо, что ни одна из удушливых мыслей, крутящихся в голове, не бред. Друг сам садится, так и не разминая собственных объятий, как будто пытается защитить себя, сам себя поддержать и подарить себе чувство спокойствия. Хонджун и Уен переглядываются тревожно, крепче сжимая переплетенные пальцы, позволяя сияющим лентам северного сияния обвить руку, а сирени в душе буйно расцвести и начать дурманить голову сладким ароматом. Каждый шаг отдается в груди сильной болью, что выкручивает легкие в тревоге, и ужас ковыряет в сердце изогнутыми когтями. Парни занимают оставшиеся места и только сейчас с ужасом понимают, что Юнхо нет рядом. Они потеряли брюнета, а может он остался где-то позади или не смог пройти за ними, вдруг проход закрылся и он сейчас бьется в поисках входа? Сотни мыслей, что кошмаром скребут по сознанию, роем разгневанных пчел гудят в голове и жалят Хонджуна негодованием, что он не увидел, не заметил, бросил. Ким уже срывается со своего места, чтобы назад побежать, найти и защитить, возможно — спасти от любой неминуемой беды, колдун не может допустить даже мысли, чтобы лишиться хоть кого-то из ковена. Они его семья. Разве можно предать и бросить семью? Его колотит всего — и воздух из груди резко пропадает, когда он расширившимися от ужаса глазами видит, как коридор, через который они прошли, медленно с жутким долбящим по ушам грохотом закрывается монолитной каменной стеной. Поздно. Странные зеркала напротив лиц подростков мутнеют и покрываются сизой дымкой, что выходит за очертания зеркала, точно переливается через край и медленно расползается по помещению. Путается в прядях волос, играется с полами одежды и ласково скользит по коже парней, которые мурашками покрываются и едва сдерживают дикое желание не начать махать руками, в попытке отогнать живой дым от себя. Но вот дымка будто лениво осела на полу, вихрями закручиваясь в ногах парней, а на зеркальной глади стали один за одним мелькать кадры из жизни школьников. Воспоминания, о которых они не знали или мечтали забыть, события в их недолгой жизни, что вспарывали кожу быстрее любого скальпеля и выкручивали внутренности хуже любой воронки. Никто глаз оторвать не может от маленьких зеркал, что выворачивают душу наизнанку и сердце безжалостно раздавливают несколькими кадрами. Первым была очередь Уена, что, распахнув от изумления глаза, наблюдал себя в детстве, играющего с деревьями в лесу. Он помнит этот день, отчетливо помнит — или же не помнит? Он уже не уверен ни в чем, потому что ему всю жизнь казалось, что он просто заблудился, но стеклянная гладь показывает совершенно иное. Маленький Уен в отражении не выглядит испуганным, он заливисто смеется, запрокидывая голову к небу, счастливо обнимает стволы огромных деревьев и танцует одному ему известный танец с разноцветными бабочками. Смеху счастливого ребенка вторит шелест листвы деревьев и мелодичные трели пестрых птиц. Трепетные бабочки смело усаживаются на его шелковистые волосы, а одна белочка внимательно внимает бессмысленным словам увлеченного ребенка. Легкий теплый ветерок ласково трепал его за пухлые щечки и солнечные зайчики играли в прятки в серых, наполненных радостью глазах. От такого Уена все парни улыбнулись, испытывая умиление перед пухлыми пальчиками и серьезным лицом, что рассказывают умывающейся белочке нечто до жути важное. Только сам новенький не испытывает умиления, отчаянно пытаясь понять, почему он этого не помнит — и разве это не означает, что он еще в таком юном возрасте знал о магии? Ответ не заставляет себя ждать, когда над ребенком в зеркале нависает чернильная тень, а птицы встревоженно взлетают ввысь, темнотой накрывая парня, и начинают выдавать опасливые трели — точно пытаются предупредить об опасности. Зеленая листва деревьев начинает негодующе гудеть и громко шелестеть от сильных порывов поднявшегося ветра. На солнечных лучах жутко блестит золотисто-розовый кинжал — и до этого мирно умывающаяся белочка, грозно оскалившись, кидается куда-то за спину ребенку. Маленький Уен испуганно отшатывается и резко начинает плакать, бездумно зовя родителей, но чернильная тень жестко отбрасывает лесного грызуна и начинает приобретать человеческие очертания, в чьих глазах клубится страх и презрение. Охотник медленно надвигается неизбежностью на ребенка, вынуждая того отходить назад в жалкой попытке спастись, но падает, запутавшись в собственных ногах; мальчик продолжает уже отползать к сильному стволу дерева, надеясь, что оно его спасет и защитит, только как бы растение не мечтало, оно лишь дерево, не способное двигаться и помочь плачущему ребенку. А охотник продолжал надвигаться, периодически морщась от частых всхлипов и тихих «мамапапа», которые беспорядочно произносил мальчик. Он навис над ним мучительной неотвратимостью, от которой солнце блекло и трава жухла, а птицы точно теряли свои звонкие голоса, — и, замахнувшись сверкающим кинжалом, резко истошно завопил, роняя от выкручивающей его тело боли оружие, которое глухо упало в кучку пепла. Новенький будто наяву слышит крики и полный тревоги голос отца, что оглядывает ребенка, бережно вытирает мокрые дорожки на щеках и гладит по шелковистым волосам. Ровно до того момента, пока блики медного лезвия не привлекают его внимание; в таких родных и давно забытых глазах столько ужаса появляется, что Уену становится жутко страшно и он начинает просить прощения, как и мальчик в воспоминаниях, что обнимает взрослого короткими ручками за шею и куда-то в плечо бездумно бормочет извинения. А потом те самые слова, что навсегда отпечатались в сознании, выжглись на сетчатке глаз и навечно остались в сердце — магия зло. Пальцы сжимает рука Кима — и он ободряюще улыбается, одним взглядом пытается успокоить и давящее на плечи чувство ужаса прогнать. Уен выдыхает сковывающий душу страх и вдыхает слабую надежду, что трепещет, как разноцветные крылья бабочек из воспоминания. Растягивает уголки губ в несмелой улыбке и сжимает пальцы в ответ, внезапно шумно втягивая воздух в себя, когда замечает, как зеркало Хонджуна идет рябью и в нем пробиваются очертания роскошно обставленной гостиной. Колдун резко до хруста позвонков поворачивает шею и задыхается от простреливающей его боли, когда он вспоминает свой главный кошмар. Он тоже маленький, на нем черные бриджи с подтяжками и красивая белая рубашка с короткими рукавами. На макушке гордо восседает насыщенно желтый праздничный колпак, что лишь на тон темнее медовых волос, сверкающих на солнце. На губах мальчика счастливая улыбка и маленькие ручки сжаты в кулачки в нетерпении, он сидит на расшитой причудливыми узорами софе, а вокруг снуют взрослые в красивых, мудреных нарядах. Они фальшиво смеются и прикрывают губы ладонями, звонко чокаются хрустальными бокалами с шипучим напитком и не обращают на ребенка никакого внимания. Маленькому Киму скучно, это отлично видно по надутым губам и нетерпеливым взглядам на стол с цветастыми коробками подарков, но он держит спину прямо и лишь маленькие пальчики сжимает в кулачки. К нему подходит красивая женщина с дорогим, вычурным опаловым колье на шее, ласково гладит по волосам, а потом шепчет на ушко приказное «покажи» — и мальчик послушно встает и показывает. Под его руками солнечные зайчики оживают и меняют форму, прыгают, подчиняясь его желанию, на тяжелые наряды взрослых и играют в прятки с переливающимися на свету украшениями. Ему хлопают вокруг и говорят о том, какой он молодец, но одно слово резко цепляет слух ребенка.

«Зверушка»

За ним следует еще несколько — цирковая, кукла, послушный, гордость, хвастовство, урод. Эти слова набатом звучат в голове маленького мальчика, от чего он резко руками уши закрывает и кричит. Он не хочет это слышать, ему противно, он не зверушка, а Ким Хонджун. Ему становится мерзко от самого себя и людей вокруг, что недовольно смотрят на ребенка. Он кидается к маме и хватается за ткань красивого платья, мнет его в маленьких кулачках и громко плачет. Он лишь мечтает, чтобы мама его обняла и погладила по голове, сказала, что все хорошо и ласково улыбнулась, прогоняя весь склизкий ужас, что пропитал сердце мальчика. Но женщина лишь презрительно кривит полные губы, вымазанные в яркой помаде, и, вытянув их в тонкую ниточку, отрывает ладошки ребенка, несильно толкая его назад, только маленький Ким совершенно не ожидает от своей мамы такого и глухо падает на пол, ошарашенно наблюдая, как его самая лучшая мама выпрямляет юбку платья и абсолютно не спешит помочь ребенку, поправляя еще и сложную, вычурную прическу. Мальчик оборачивается на папу, думает, что хоть он поможет, но мужчина даже не обращает на ребенка внимания, увлеченно разговаривая с кем-то из взрослых о своем и попивая игристый напиток из сверкающего всеми цветами радуги бокала. Праздничный колпак оглушительно громко падает на пол — и мальчик начинает плакать, крупные капли слез стекают по его щекам и впитываются в белоснежную ткань рубашки. Громкие всхлипы разрезают атмосферу помещения — и взрослые начинают недовольно морщиться, наблюдая истерику ребенка. Но маленькому Киму все равно, ему абсолютно плевать, потому что каждое слово, произнесенное кем-то, оказалось правдой, и он горько навзрыд плачет от осознания правильности этих некрасивых, выворачивающих его душу слов. Мальчик кричит — сам не ведает что, но продолжает кричать, а вокруг него солнечные блики в вихри закручиваются и большое французское окно ветер выбивает, что жутко свистит в ушах и хлестко бьет по щекам. Во комнате начинается настоящая вакханалия, что наполняется криками и визгами взрослых, их руганью, перемешивающейся со свистом ветра и плачем одного ребенка, а потом резко опускается тишина. И эта тишина не прекращается ровно до того дня, пока Хонджун не встретит одинокого мальчика с волосам вороньего крыла в городской библиотеке, читающего книги по магии. Он потащит его в парк, к моветону и там встретит своего ровесника, что будет сидеть под стволом дерева и лениво лепить снеговика, с помощью магии. За ними издалека боязливо будет наблюдать ребенок их возраста, в чьих волосах запутались красные пряди, в которого попадет снежок Сонхва и которому поможет встать Ким. А потом колдун будет стоять по колено в теплой воде, наслаждаясь интимным шепотом волн и розовеющим небом, чтобы спустя пару часов встретить того, кто заставляет сердце биться чаще и сирень буйно цвести в сердце. И даже сейчас бутоны дурманят своим ароматом голову, а переплетенные пальцы дарят спокойствие. Хонджун испытывает липкое сожаление, что скапливается вязким комом в горле, подпирает кадык. Ему тяжело дышать, но понимающие улыбки друзей пропихивают необходимый кислород в легкие. У них у каждого тяжелая судьба, ведь эта дама так любит жестокие шутки. Больше всего Кима понимает именно Сан, тот самый мальчик из воспоминания парня, что боязливо наблюдал за играющими детьми издалека. Его зеркало идет дымкой, в которой красные блики мрачно сверкают и вызывают сильную дрожь по телу. Подростку плакать хочется, и магия жжется на кончиках пальцев — точно желает вдребезги разбить странное зеркало, в отражении которого начинают проявляться очертания его дома. Фасад насыщенного синего цвета и резьба на дверях, цветные круги на полу холла от витражных зеркал и звонкий радостный смех единственного ребенка в этом доме. Он звенит колокольчиками в ушах и вызывает ласковую улыбку у новенького, что не знает, какая трагедия скрывается за детским счастьем. Чхве как сейчас помнит эту обиду и руку мамы в своих волосах, тогда еще красивого смольного цвета, что синевой переливался на солнечном свете. Помнит строгие улыбки отца и то, как он подхватывал мальчика и подкидывал вверх, ребенок радостно смеялся, абсолютно уверенный в том, что его поймают в крепкие объятья. Из всех них лишь родители Сана были ведьмами. В нос забивается терпкий запах вербены и приторный аромат пестрых ирисов, которые почти всегда цвели в их саду и цветастой дорожкой вели к крыльцу. Эмоции кружащим голову калейдоскопом крутятся перед глазами, от чего голова гудит и виски ломит, точно ему трепанацию делают, перемалывают парня всеми видами негативных ощущений и подводят только к одной мысли.

Чхве Сан — чудовище.

И воспоминание в зеркальной глади лишь подтверждает эту некрасивую истину. Ядовитый смех вырывается из груди — и от него тошно, как Сану тошно от самого себя. По щекам начали стекать непрошеные слезы; они были очень едкими и от их горечи распухал язык. От немых рыданий стискивало горло и перехватывало дыхание, а перед глазами все меркло и тускнело. Ему не хотелось смотреть, не хотелось видеть это снова, он и так каждый день пытается принять простую и в тоже время сложную правду, где он злится и остается навсегда один, а мягкие пряди цвета смолы окрашиваются в багряный цвет, что не смыть потом никогда. Ему нечего больше терять, все, что у него осталось — разбитая душа и несколько друзей, что медленно, но верно отдаляются от него, оставляют его позади, сгорать в пламени собственной ненависти и презрения. Вокруг него лишь разрушения, и осколки счастливого будущего под ногами хрустят, пальцы давно кровоточат и кровь густыми каплями стекает на блестящие обломки. Весь мир, обычно яркий и светлый, переливается и сверкает всеразличными оттенками, но в мире Сана все тусклое и серое, противно монохромное, от чего он не вписывается в общую картину. Он словно клякса на полотне жизни, только не черная, а грязно-красная, ведь даже не руки, а он весь сам с головы до ног в крови невинных и беззащитных. Сколько людей пострадало от его истерик? Когда магия давила и вырывалась наружу, уставшая гнить в заточении, которое Сан называет контролем. Как много еще пострадает? Подросток не знает и знать не хочет, единственное что он знает: он — убийца. И ему не нужно доказательств, чтобы в это верить, — он сам решающая улика в этом деле. Поэтому картина того, как он убивает в первый раз, не вызывает ничего кроме тихого отчаянья, что застревает в глотке где-то и бьется раненым зверем, скребется изнутри, нежное горло в лохмотья превращая, колдун чувствует на языке привкус крови, во рту стоящей. Дышать мешает — и только ядовитые, полные презрения к себе смешки вырываются из груди. Он закрывает глаза и медленно прокручивает в голове яркие воспоминания, что жидким стеклом текут по венам, дожидаются момента, чтобы застыть и разорвать подростка на части. Сан очень хотел летать, ему правда хотелось научиться летать, чтобы как в фильмах про Гарри Поттера, и чувствовать, как ветер треплет волосы на высоте. Ему очень хотелось, но даже будучи ребенком из рода ведьм, для него это было невозможно. Ведьмы могут многое, но не летать, и, когда родители медленно, но твердо сказали ему нет, мальчик разозлился. Сан не знает, злился ли он когда-нибудь так же сильно — ему кажется что нет, потому что тогда злоба пеленой легла на глаза и свинцом залилась в веки. Он даже не помнит толком ничего. Лишь яркую злость и обиду, что дрожали на кончиках пальцев, звенели чужими криками в ушах и липкой красной жидкостью стекали по щекам, пропитывая багряным цветом светлую одежду. Он всегда был сильным, наверно сильнее всех из ковена, но сила эта отвратительным клеймом ложилась на душу и мерзкой слизью пропитывала сердце, ведь первое, что он сделал, когда магия пробудилась в нем — убил. Ногти впиваются в нежную кожу рук и оставляют на ней кровавые полумесяцы, подросток всеми силами пытается защититься, обнимает себя крепче и зубы сжимает крепко, так что они скрипеть начинают при прерывистых вздохах. Он знает, что ужасен, и смиренно принимает всю боль, что мучает его каждый день. Пускай она выворачивает ему душу, полосует сознание, крошит его наполненное гадкой слизью сердце. Он примет все, потому что Чхве Сан — чудовище. Он не позволит больше никому помочь себе и спасти себя, не позволит бессонные, полные нестерпимой агонии ночи прервать и горькие слезы с щек стереть. Это боль — его напоминание о том, что он сделал и чего больше никогда не должен сделать. Рядом Сонхва мечтает ему помочь, даже руку тянет, но вот сизая дымка перемещается с зеркала напротив друга к его — и терпкий аромат розмарина обжигает обоняние, а в зеркальной глади появляется размытое, но даже так до леденящего душу ужаса знакомое лицо. Подростку кажется, что у него сердце останавливается в тот миг, когда он видит в отражении самого себя; он не дышит, просто не может заставить себя сделать вдох и пропихнуть в легкие так необходимый сейчас кислород. У него лепестки давно сгнившего ядовитого цветка булькают с кровью в горле, вынуждают захлебываться ненавистью и сожалением. Ненавистью к человеку из воспоминаний, что смотрел с любовью, а потом с презрением, кидая могильную плиту на их отношения, лишь из-за того, кем Сонхва является. Сожаление, что не смог скрыть до конца едкую и желчную горечь от того, что дорогие для него люди должны видеть эту некрасивую картину, где он жалко встает на колени и позволяет себя избивать до кровавого кашля. Он может признать, что тогда ему это было необходимо. Этот надрывный кашель, что сотрясал все его тело в жуткой на вид дрожи и заставлял выкручиваться в агонии. Стекающая по подбородку кровь темная, скорее от сгнивших лепестков белого олеандра и его яда в крови Пака, чем от природы. Ему нужно было вытравить из себя все эти чувства, что путали его и мешали осознать реальность, что не позволили ему добить его тогда. Колдун прикрывал глаза от каждого глухого удара в зеркале, которым его награждал охотник в воспоминаниях, и саркастично улыбался, вспоминая, как шатен боялся коснуться его руками, будто не был уверен, что сможет добить. Сонхва тоже не был уверен, поэтому позволял себя избивать, стремительно теряя контроль над своей магией, которая почувствовала угрозу для подростка, обжигая кончики пальцев. В зеркальной глади мелькнул чернильной тенью пистолет в руках охотника — и Сонхва едва заметно вздрогнул, вспоминая ужас, что захватил каждый клочок его сознания, и невыносимую ненависть к шатену. Он точно средоточием страха, паники и отвращения был, едкой злобы и желчной обиды. Каждое плохое и хорошее воспоминание, что на зубах скрипит стеклянной крошкой, помещал в кружево заклинания, которое пульсировало темно-зеленым, болотным и мерзким, как чувства, его плетущие. Выстрел заставил сидящих друзей вздрогнуть, а Сан едва смог подавить в себе крик ужаса, который вырвался задушенным писком из груди. Он смотрел на своего друга и едва сдерживался, чтобы не начать рыдать от страха, что ледяной коркой оплел его сердце и тугой веревкой обмотался вокруг шеи. Он не понимал, почему блондину не сдаться и не попросить о пощаде, ведь он не сделал ничего плохо. Ты прав, многие из нас уничтожают города лишь потому, что в нем живут ведьмы, — и это значит, что в твоих интересах этого не допустить. Холодный голос и грубые слова, наглые упреки и отвратительные угрозы — последний разговор с Чонхо оказался слишком ярким воспоминанием, которое даже перебило ужасную картину, где охотник пинал Сонхва в простреленное плечо и точно вытирал подошву тяжелых ботинок о лицо друга. При взгляде на зеркало перед глазами все скручивалось и вертелось, вспыхивало цветными пятнами и складывалось в одну единственную брошенную в злости фразу, которая воняющей слизью сомнения затекала в вены. С того, что твой дружок Сонхва трахался с ним. Тогда Сан не поверил, он просто не мог поверить, что его друг мог связаться с охотником, но чем лучше сам Чхве? Он так же связался с охотником, раскрыл ему свое сердце и душу, позволил себя обнимать. Мелодичный голос втирался в кожу, а взгляд покрытых ледяной коркой глаз выцарапывался на подкорке сознания. И почему он вдруг допустил мысль, что его друг не мог влюбиться? Ведь как бы сильно его не бил охотник, как бы не была невыносима боль, что наверняка агонией заливалась в каждую клеточку тела и могильной плитой давила на грудь, блондин не сопротивлялся. А потом Сан видит, как шатен замер, точно не мог решиться, его глаза бегали по избитому, залитому кровью лицу, на котором уже наливались синевой гематомы и остались отпечатки подошвы обуви, и будто не решался. Он бил парня сильно, со злобой и ненавистью, с ярко выраженной агрессией, сильно и безжалостно, презрительно пинал друга в грудь и давил пяткой ботинка на рану в плече. Казалось, он наслаждается жалобным скулежом получившего передышку Сонхва, но почему-то Сан сомневается: ему кажется, что это была обида. Едкая и горькая. Шатен как будто показывал, как ему тяжело далось вранье и предательство колдуна, он причинял невыносимую физическую боль, но не убивал.

И это было его главной ошибкой.

Потому что Сонхва попытался встать и, когда не получилось, крепко схватился за чужую ногу, точно ставя жирную точку в этой истории. Точка эта горела зеленым пламенем и сверкала белоснежным снегом. Она осталась тошнотворным напоминанием в виде обгорелого до черной корочки трупа, что оставлял мазутный след на белом ковре свежевыпавшего снега. Эта точка была концом не только жизни охотника, но и крахом их дружбы. Сан не может доверять тому, кто хладнокровно применил магию, чтобы оборвать чью-то жизнь. Пусть даже охотник, путь даже в попытке спасти себя. Подростку физически мерзко от самого себя. Ему хочется кричать от обиды и неправильности ситуации, а еще хрипло и ядовито смеяться. Он не только сам чудовище, он и остальных такими делает. Ему хочется по кусочку с себя кожу живьем сдирать, в попытке избавиться от тошнотворного коктейля отрицательных ощущений внутри, но на деле же он только выдыхает рвано. Прячет лицо в руках и тихо смеется, позволяя истерике взять контроль над своим телом. Его страшно трясет и колотит, сердце заходится в бешеном ритме, словно сошло с ума от открывшейся правды. Ему дышать тяжело от ледяных игл, насквозь пронзивших его сердце, стоит ему вспомнить, сколько злых и презрительных слов он сказал тогда Чонхо, а ведь охотник оказался прав. Во всем прав. Все эти мысли хуже щелочи разъедали ему мозг и скребли по черепу, от них он расползается на отвратительные лоскуты, растворяется выкрашенным в красный снегом, оставляя после себя смрадно воняющий осадок. Сомнения бьются внутри новым пульсом, каждое слово и каждое действие теперь ставится под сомнение. Воздуха катастрофически не хватает, но Сан даже не против, ему бы без чувств замертво упасть сейчас и никогда не просыпаться, лишь бы не ощущать, как внутри все вертится и крутится, выворачивается наизнанку и смешивается во мерзопакостное нечто. Все вокруг испепеляется и тускнеет, теряет свою значимость и яркость. Он словно под толщей воды: пытается вынырнуть и глотнуть кислорода, но твердая корка льда не дает, оставляет его захлебываться в сомнениях и тонуть в них. Сан тонет. Барахтается без возможности на успех, изо всех сил старается — и, возможно, у него получается, но тревожный взгляд Сонхва точно кирпичом бьет по голове, безжалостно аннулируя все усилия друга. Сан столько раз обжигался и ломался, трещал по швам и расползался на куски — и тем, кто его вечно воедино собирал, из осколков воссоздавал был именно Пак.

И именно он его уничтожил окончательно.

Сизая дымка снова заполняет собой пространство и клубится вихрями на каменном полу, скользит точно живая к медленно и с грохотом открывающейся двери — и Сан смотрит на нее, как на спасение. Он игнорирует Сонхва и первым идет к проходу дальше, отчаянно нуждаясь в буре, катастрофе или войне. В чем-то глобальном и масштабном, может тогда огромная зияющая дыра в нем перестанет невыносимо ныть и кровоточить, причиняя жуткую боль, что агонией втирается в каждую клеточку тела. Он просто сломан. Окончательно. Все, чего он хочет, — это лишь защитить своих друзей и лечь в могилу; он не ощущает, как сердце бьется, поэтому ему место на три метра под землей, в объятьях сырой земли. Просто позвольте ему. Но ему никто не позволяет. Хонджун мягко берет его за локоть и качает головой, задвигая парня за себя, в попытке защитить. Пускай и отвратительный, но все же он лидер, начало звезды и он должен идти первым, чтобы принять на себя возможный удар. Колдун осторожно заходит в открывшийся проход, удерживая магию, что пульсирует на кончиках пальцев, готовый сразу атаковать или хотя бы защитить друзей. Открывшаяся ему картина заставила его гулко сглотнуть, а пульсации силы в руке ярко вспыхнуть от едва сдерживаемого ужаса, что оплетается тугой веревкой вокруг шеи и вынуждает мелко дрожать от страха. Внутренности в морские узлы завязываются, стоит ему начать ошалело оглядываться в живом лабиринте из черных мантий. Он медленно проходит сквозь неподвижно стоящих людей, а ощущение непоправимого лопается на языке, вызывая дикую тошноту. Подросток едва сдерживает выкручивающие желудок рвотные позывы, стоит ему разглядеть под тенью длинных капюшонов до крупной дрожи знакомые лица. Мужчина с побережья, другой — с леса, рыжая женщина и еще десятки знакомых и незнакомых лиц, которые парень мельком видел на улице и на праздниках. Их объединяло лишь одно — все ведьмы. Киму кажется, что он сходит с ума, иначе как объяснить животный страх, что хлестко бьет по лицу страшными догадками? Он воровато оглядывается на мертвые лица с пустыми стеклянными глазами — и мечтает каждую кошмарную в своей правоте догадку из себя выскребать. Медленно, едва переставляя дрожащими ногами, он идет вперед, еле удерживая пульсирующую магию в руках, что мерцает ярким сиянием и отражается бликами от навсегда остекленевших глаз. Дышать тяжело, слишком трудно не думать, лихорадочно анализировать ситуацию и приходить лишь к мыслям, где одна хуже другой. Подросток трещинами от них шел и остро ощущал, как один огромный и отвратительный раскол надвое разделил его, потому что все самые худшие предсказания с точностью до последнего имели свойство сбываться в самом отвратительном своем виде. И если до этого Хонджун едва пытался держаться и не утонуть в смрадном вареве леденящих душу мыслей — то сейчас едва мог сдержать истерический смех, что рвал грудь на части и бился в легких. Он смотрел на до боли знакомое лицо и усмехался. Усмешка была неправильная и удушающая, при взгляде на нее Уен вздрогнул, а Сан шумно втянул в себя воздух — и лишь Сонхва еле кое-как удержался от комментария. Усмешка превращала красивое лицо в отвратительную гримасу, что была точно перемолота самым ужасным кошмаром на свете. Возможно, так оно и было. Хонджун правда не ведает, но девушку в начале лабиринта знает слишком хорошо, чтобы это было просто совпадением. Мерзкая усмешка окаменелостью застыла на губах, не дает вырваться наружу полному отчаянья крику, ведь девушка, почти вплотную стоящая у очередного каменного коридора, — та, с кого все началось. Это почему-то бьет под дых, резко и до невозможности больно, выкручивает легкие и на живую вытаскивает ребра, оставляя заходиться в сжигающей агонии. Магия в свободной руке сверкает слишком ярко и тревожно гудит, а другая рука до боли сжимает пальцы Уена, от чего тот плотно сжимает челюсти и вытягивает губы в тонкую ниточку, на корню давит неприятный писк. Сан беспокойно смотрит на Кима, что не контролирует магию и даже свое тело, которое сотрясает крупная дрожь. У блондина даже зубы стучат и не попадают друг на друга, а зрачки сходят с ума, жутко мерцают в полумраке каменного коридора. Их шаги эхом разносятся по помещению, отталкиваясь гулким грохотом от потолков и стен. В ушах набатом стучит ритм собственного сердца, бешено стучащего от страха и ужаса, что растекается по сосудам могильным отчаяньем. И липкое, не отпускающее ни на секунду ощущение конца выворачивает подростков наизнанку, точно душу раздирают на части и кожу сдирают живьем. Сонхва ощущает себя на качелях, не иначе, только вместо неба он видит неизбежность, а вместо земли ощущает ногами неотвратимость. Выдыхает надежду, а вдыхает сводящий с ума кошмар. Паника лишает кислорода, устраивает тотальный дефицит в легких школьников, — а может его просто меньше глубоко под землей, ведь это логично, — только дышать все равно слишком тяжело и выматывающе. Голова гудит и кружится, словно мешок с гнилыми фруктами — тяжелая и мокрая. Кажется, еще немного — и кто-то из них пополам сломается от напряжения, клубящегося вихрями в воздухе, да только коридор кончается раньше, чем скребущее на подкорке сознания сумасшествие сломает подростков. Открывшийся взору зал был идентичен тому, через который они вошли, исключения составляли лишь голые стены и абсолютно пустое пространство. Белые бюсты, что еще совсем недавно вызывали страх, сейчас казались лучшими друзьями, потому что пустота давила хуже, чем презрительные взгляды неживых глаз. Она парализует все чувства, оставляя лишь пробирающий душу холод и твердое понимание конца. Ведь развязка и правда близка. Жаль, что горчит она будто пепел. Единственное, что притягивало взгляд, — это старинный, исчерченный рунами алтарь посередине помещения, что стоял ровно в центре пятиугольного зала. Он словно вибрировал и светился изнутри, привлекая внимание, что даже если захочешь не смотреть — не сможешь сопротивляться. Подростки медленно, на негнущихся ногах подошли к нему, изо всех сил удерживая каменные лица и дрожь. Хотелось почему-то смеяться. И плакать. А лучше все вместе, чтобы тошнотворный коктейль всеразличных эмоций пропитал каждую частичку тела, оттягивая ужасающий момент. Умирать никому не хочется, даже если потом ты, вроде как, воскреснешь. Перспектива наихудшая и не внушает доверия абсолютно. Подростки разошлись по своим местам, образуя звезду вокруг алтаря, — и пустующее место Юнхо ощущалось слишком остро. Хонджун пристально рассматривал алтарь, мысленно прикидывая, получится ли у них в неполном составе, как его пальцев неожиданно коснулись знакомые, шершавые руки. Он широко распахнутыми глазами смотрел на смущенно улыбающегося Юнхо, крепко сжимающего его руку. Напряжение, что сгустками стекало по легким и мешало нормально дышать, медленно, но верно исчезало, словно с груди колдуна убрали огромную плиту, грозящую его погрести под собой. Он улыбается слабо, игнорируя тревожные мысли, что тонким ручейком затекают в сознание и неторопливо крошат уверенность в старом друге, точно лениво подводят к неприятной и ужасающей в своем существовании мысли: Так ли верен им Юнхо? Колдун отгонял эту идею, едва заметно мотал головой и механически начинал проводить ритуал, отчаянно пытаясь забыть и никогда не думать о кошмарных совпадениях и том, почему же Юнхо единственный не был с ними в той комнате? Но мысли, словно пробив плотину, бурным потоком текли в сознание и выцарапывались на черепной коробке, жалили роем разгневанных пчел и вынуждали внимательно присматриваться к брюнету. Хонджуна беспокоило нечто, что было вроде так близко и в тоже время невыносимо далеко. Казалось, догадка была на расстоянии вытянутой руки, но, когда он протянул руку к Юнхо, передавая ему нить плетущегося заклинания, то ничего не нашел. Догадка была как мираж, красочный и яркий, далекий и недостижимый, лишь фальшиво близко мерцающий. Тем временем ритуал набирал силу и магия звонко гудела, подпитываясь силой пятерых подростков. Кончики пальцев жгло, а пульсирующая нить заклинания легче ножа разрезала кожу на ладонях парней, вспарывая линию жизни идеально ровно и точно. Это было удивительно для незнакомого так долго с магией Уена: ему казалось, что ритуал — это нечто неживое и бездушное, но, когда сверкающая нить мягко коснулась его руки, безболезненно заставляя кожу разойтись в стороны, а рубиновую кровь быстро капать в центр алтаря, — то не мог скрыть детского восторга. Нить была живая, она пульсировала и дребезжала, будто у нее было сердце и сознание. Она без помощи завороженного новенького перешла к другому участнику звезды и мягко скользнула по ладони колдуна, вбирая в себя больше силы и наливаясь ярким зеленым цветом. Когда же последняя капля крови упала на центр алтаря и стремительно собралась в геометрическую фигуру идеального пятиугольника, то сверкающая и мерцающая всеми оттенками зеленого нить медленно начала парить к Хонджуну, что кивал своим друзьям, молчаливо давая понять, что они приступили ко второй фазе ритуала. Или же не приступили? Потому что нить, едва успев нежно коснуться пальцев Кима, резко взмыла вверх и нервно дернулась в сторону брюнета, а Уен задушенно закричал, прикрывая от ужаса губы ладонью. На жалкую секунду ему хочется, чтобы это было сном, просто бредовым сном. Абсолютно все, начиная с первого дня, даже если ему придется навечно лишиться тепла Кима; он бы хотел, чтобы прожитый почти год в этом месте стал простым кошмаром. Внутренний крик разрывается на губах ядовитым смешком — и Уен им давится, едва ли не задыхается, когда неприятное осознание реальности хлестко ударяет по лицу. Это не сон. И не будет им. Это не кошмар. И никогда не был им. А так хотелось. Та самая пугающая его до дрожи дымка темнела и сгущалась, приобретала новые краски и вскоре начала оформляться в до боли знакомое лицо, которое парень не хотел бы видеть никогда в своей жизни. Впервые подростку хочется просто захлебнуться едкой горечью, что растекается по сосудам и травит организм, отчаяньем отбиваясь от легких. На секунду лицо Есана искажается — и это не может не радовать. Даже если радость все так же пахнет гарью и оседает горечью. Все происходит за доли секунды: привычная дымка за спиной брюнета, а потом резко красивый парень из истории города, лениво переступающий с ноги на ногу и нагло держащий живую нить заклинания. На его лице приветливая улыбка, а на лицах остальных животный ужас — и лишь вина отпечаталась в уголках губ и глаз Юнхо, от беглого взгляда на которого Хонджун шумно втягивает воздух и пытается дышать, чтобы не думать и не позволять миражу обратиться в страшное видение, пугающее своей кристальной реальностью. — Хей, детки, ничего не потеряли?