Say My Name

Империи восходят, империи разрушаются. Мы живем и умираем, лишь для того чтобы занять символический трон. Томас Мак. «Пять великих кланов», 1845 г.

      Едкая нахальная усмешка растягивала уголки идеально очерченных губ шатена из истории города, одного из основателей, и слишком контрастировала с поджатыми и опущенными в пол глазами Юнхо, в которых вина вихрилась ураганами и бушевала точно шторм, готовая изничтожить парня изнутри навсегда. Брюнету очень хотелось, чтобы его затопило, но и в то же время нет, потому что тогда он больше не увидит любимые серые глаза, ради которых положил абсолютно все и даже больше. Ради Есана подросток был готов на самые страшные злодеяния, от которых демоны будут покрываться липким ужасом, и самые удивительные подвиги — такие, что даже героям Олимпа никогда не совершить. Это все включало в себя так много, что предательство самых дорогих людей казалось чем-то совершенно обыденным и их не верящие взгляды тоже, точно он несколько раз на дню совершал предательства, стоящие ему и близким ему людям жизни. Единственное, что сильно тревожило школьника и заставляло сомневаться в каждом сказанном мелодичным голосом слове и в каждом совершенном им за последние месяцы действиях, это бьющаяся нить заклинания в руках Есана. Это не давало покоя и вынуждало скрипеть зубами, чтобы не начать с криками и воплями требовать объяснений, а жутко — до того же самого скрежета — хотелось. Он двинуться боится, будто тогда все ужасные мысли, что невообразимой каруселью крутятся в голове, сбудутся точно. Ведь самые худшие предположения имеют свойство становиться суровой реальностью. И это пугает до дрожи. В сердце тьма мазутная разливается и нечто скребется по легким, задыхаться вынуждает от скручивающей тело боли. Он себя ощущает на качелях, что крутятся солнышком и вызывают жуткую тошноту от разрывающих его противоречий. Жуткое в своей правильности «а если?» бьет наотмашь по лицу и окончательно добивает. Потому что, если каждая его терзающая мысль права в своей отвратительности — то все это не более, чем спектакль, а он — не более, чем послушная кукла в руках искусного кукловода. Ведь кто он, жалкий мальчишка, лишенный ласки в жизни, по сравнению с вековым колдуном, испытавшим на собственной шкуре горечь предательства? Он под дудку чужую играет все это время и даже не представляет, как долго это длится. Он знать не хочет, что было искусной ложью, а где правдоподобной фальшью. И это нравится Юнхо еще меньше, чем возникший из пустоты животный страх. Снова бьет хлесткой пощечиной по лицу и медленно приводит в себя, точно выбивает сладкий дурман розы из головы. Лепестки не сгнили, они лениво тлели и сгорали в стремительно вырисовывающейся картине, что была действительностью, которую подросток предпочитал не замечать. Он предал всех ради одного и заново повернул колесо истории, начиная новый виток того же сценария, но с другими участниками, искусно ведомый и подталкиваемый в нужном направлении. Он катил колесо, точно направляемый и контролируемый. Юнхо принимал заботу за любовь, а восхищение — за страсть. Глупый ребенок. Сейчас как никогда хочется время повернуть вспять, заставить быструю реку течь назад, ровно до того дня донести его, когда он впервые нашел фотографию красивого парня с серыми глазами. Одна единственная мысль перекосила абсолютно все, исказила каждое действие — и брюнет уже не уверен, что не смотрит в кривое зеркало. Он вновь варится в соке секретов, тысячи видений и сомнений, сгорая на жаре ненависти к себе, что горячей магмой течет из души. Он мысленно возвращается в тот день, когда предал, и старается дышать, а не задыхаться. Он обещал, и это же обещание было его ошибкой. Брюнет думал, что он точно рассвет взошел, но на деле же он песчаным замком рассыпался. Но самое ужасное во всем этом жутком бреде то, что он все еще восхищается, все еще видит свое будущее лишь в серых глазах и мягких шоколадных прядях, которые так приятно пропускать сквозь пальцы. Это заставляет воровато оглянуться, сумасшествие собственное ногтями из себя выскребать, судорожно прорабатывая план очередного безрассудного из тех, что когда-либо позволял себе Юнхо, поступка. Ни один из них еще ему ничем хорошим не возвращался, но он все равно должен хотя бы попробовать. Поэтому странные качели вдруг замирают, и могильный ветер личной внутренней пропасти прекращает морозить кости. Он заменяется какой-то отчаянностью, что давит на грудь могильной плитой и разъедает кожу не верящими взглядами друзей, крутится в голове прочитанным ради смеха ритуалом замены и желчной усмешкой застывает на лице. Брюнет зарывается пальцами в волосы, откидывается на грудь стоящему за спиной основателю и медленно проводит пальцами по уху, касается зловеще сверкающего в лунном свете камня. Юнхо жутко надеется, что друзья его услышат, вернее — почувствуют его мысли; он отчаянно на это надеется, ведь без них у него ничего не выйдет. Брюнет позволяет идти истории по задуманному сценарию, но делает одну мелкую поправку между сцен. Поправка эта такая маленькая и незаметная в начале, но переворачивающая весь план Есана с ног на голову.

«Убей меня».

Фраза звучит слишком громко и в тоже время невыносимо тихо, вынуждая прислушиваться и медленно, по буквам разбирать ужасную просьбу друга. Хонджун смотрит прямо в глаза брюнета и поверить не может, крутит в голове эти два слова, выцарапывает их на подкорке сознания и старается осознать, а не лишь сходить с ума от захлестывающего его страха.

«Читайте заклинание, а потом Уен убьет меня».

Мысли путались и не хотели собираться в логическую цепочку, точно оголтелые носились по сознанию и сильно жалили в области висков, принося жуткую боль. Хотелось смеяться, кричать и плакать. Прямо сейчас же. Одновременно или с перерывами — это не имело значения, главное, чтобы каждую секунду, мысль, вздох. Только бы весь этот ворох выкручивающих и леденящих душу мыслей исчез или испарился, будто родниковая вода стекал бы по коже на каменный пол. Эти мысли давили, обременяли и оставляли дикое желание отмотать время вспять. Хонджун не выдерживал дикой скачки событий, где его чувства перемешивались и его с размаху кидало в пучину тошнотворного коктейля, где ненависть и надежда перемешались в одно, и уже непонятно, что испытывать в данный момент.

Поэтому он испытывал пустоту.

Новенький просто не знает, что чувствовать, ведь он столько времени видит костлявые руки, что начинали с плеч, а сейчас грубо стискивали шею Юнхо, он лишь ощущает, как ломается. Истирается, трескается и не знает, какие еще слова можно подобрать для описания той наизнанку выворачивающей боли, что разрядами бьет от нескольких слов. У него внутри мешанина из чувств, мыслей и воспоминаний — и он правда надеется, что она пройдет, но нечто едкое и желчное внутри шепчет саркастично — не пройдет. Никто не двигается, лишь нить ритуала остервенело бьется в руках шатена, что внимательным взглядом сканирует застывших детей. Чужая сила жжется и щиплет пальцы, вырывается из рук и впивается в кожу острыми иглами, точно наказывает за проступок, предотвратить его пытается. Но Есана это не остановит, ему нечего терять и никогда уже не будет. Он умер и был лишен посмертия, он восстал и был лишен семьи, чувств или надежд. Все, что он хочет, — это вернуть принадлежащее ему по праву, и сила этих детей его. Они не имели никакого права появляться на свет и творить магию. Их право было взращено его кровью и столетиями едкого ужаса, перемешанного с бессилием. Есан просто хочет, чтобы краски наконец обрели свой истинный цвет и то, что раньше было перепутано и смешано, наконец встало на свои места.

Это его единственное желание.

Основатель начинает медленно, свистящим шепотом зачитывать вторую часть заклинания, с трудом удерживая дергающуюся нить в своих руках, что налилась ярким светом и раскалилась, покрывая бледную кожу ожогами и волдырями. Юнхо оставался рядом, позволяя лжи стежок за стежком пришивать его к шатену, с отчаянной решимостью ожидая конца. Он ждет, когда волна накроет песчаный замок и разрушит его. Первым словно приходит в себя Сонхва и тоже начинает читать заклинание, со свистом втягивая в себя воздух и добавляя к своему голосу силы и стали. Он все еще отказывается верить во все это; он не верит, что Юнхо их предал, — кто угодно, но не брюнет. Почему-то парень не может это представить, да и не хочет представлять, ведь в голове эхом звучат два слова и отбиваются от сердца ужасом, давящим на грудь могильной плитой. Внутри точно пробуждение вулкана произошло, только вместо красной и обжигающей магмы по венам рассыпались серые хлопья пепла. Еще совсем недавно они смеялись и говорили обо всем на свете, а сейчас виски жгут два слова, в которых отчаянная просьба убить, — и от осознания этого хочется развеяться прахом. Говорить ужасно трудно, слова заклинания будто в прятки играют, прячутся за светлыми воспоминаниями прошлого, но Сонхва отчаянно пытается следовать просьбе друга, возможно последней. Возможно последней для всех них. Об высокие потолки разбивались мелодичные голоса двух парней, о всю свою жизнь и эту ситуацию в целом разбивался Сан, и так ощущающий леденящую пустоту в душе, а теперь и скребущее по внутренностям отчаяние. Ему бы упасть замертво сейчас, забирая вину Юнхо на себя, да только разве сможет его пустая оболочка заменить сверкающую душу друга? События этого дня уничтожали его на клеточном уровне, буквально кроша его в труху с каждым событием все сильнее. Его нечто прожгло насквозь, до дыр, не оставив даже основания. Ему бы свернуться в калачик и лицо спрятать в коленях, позволяя апатии пропитать собственное тело, последние остатки души вытравить из него, но ему не дает отчаянная просьба друга. Сан нисколько не удивляется предательству, сегодня он готов поверить даже в то, что он не маг вовсе, а все это — просто долгий и яркий сон длиной в целую жизнь. Если честно, в это хотелось верить слишком сильно, но давалось это с трудом. Сегодня Сан готов сделать и поверить во все, — что угодно, лишь бы перестало внутри завывать так сильно, что даже удивительно, как он еще жив. Лишь бы ему наконец позволили выйти из этого отвратительного места, где о каменные стены разбивались звонкие голоса двух колдунов, а об неотвратимость собственной жизни разбивался на мелкие осколки Чхве, мечтающий просто извиниться перед Чонхо и наконец умереть. Поэтому он подстраивается под ритм Сонхва и медленно выговаривает слова заклинания, прикрывая глаза от смертельной усталости. Медленно и неуверенно к их голосам примешивается голос Уена, что дрожит и звенит от напряжения, свинцовыми тучами парящего в воздухе, новенького трясет жутко и далеко не от страха — от решимости. В груди ледяной ветер завывает так, что свист слышен в ушах, перебивает жуткий грохот бешено колотящегося сердца и набирающих силу слов заклинания. Все это выглядит как дешевая драма, вроде той, что была в Гарри Поттере. Разница лишь в том, что тот мир — выдумка, которая не имеет ничего общего с гнетущей реальностью, где перед глазами костлявые пальцы обхватывают чужую шею и сквозь тысячи видов шума до слуха доносятся отголоски заупокойной песни. Уен никогда не хотел такой жизни и, если честно, не хочет до сих пор; он смотрит в точно дрожащие зрачки Юнхо и медленно, но верно понимает, что они родственники. Они братья. Осознание такой простой истины хлестко ударило по подростку, от чего внутри чувства разложению поддались, а потом во что-то новое, совершенно нехорошее сложились. Он не знает, что это за чувство, и не хочет знать, но едкая уверенность, что читается на дне темных глаз напротив, обещает, что он узнает. От этой мысли горло дерет и страх жалобно скребется по легким, от чего голос еще больше дрожит, на свистящий шепот срывается. Школьнику лишь хочется упасть и громко завыть от отчаяния и боли, что выкручивает органы, завязывает их в причудливые узлы и рвет на отвратительные лоскуты, что расползаются на нити, после исчезают меж щелей каменного пола. В этих щелях исчезает и Уен, которого выворачивает наизнанку от страшных запоздалых осознаний, что полосуют и скребутся на периферии сознания. От них хочется собственное сердце выхаркать вместе с воспоминаниями, собственную душу по осколкам выплюнуть в надежде, что не так больно будет. Его голос почти стих — и лишь теплая рука, начавшего так же читать заклинание Хонджуна и сладкий аромат сирени, что забился в нос, отбиваясь от легких хрупкой надеждой, помог не сорваться. Но это не значило, что ему не хотелось. Где-то сквозь цветастое марево чувств и эмоций вспыхнула ироничная мысль о видениях Уена и этой ситуации, но подросток задушил ее на корню, отказываясь верить в то, что все в их жизни настолько отлажено и предугадано. Ведь разве мог он подумать пару месяцев назад, что костлявые руки на плечах и сизая дымка за спиной ничто иное, как видение будущего? Нет.

Но жизнь любит дерьмовые шутки.

Четыре голоса против одного, это только кажется много, на самом деле это было критически мало против того, кто жил веками. Юнхо едва давит в себе дрожь, его чувства некрасивой гримасой застывают на лице, пользуясь тем, что он стоит к Есану спиной, пугают его друзей еще больше, ведь умирать не хотелось совсем, предавать в который раз — тоже, быть преданным — не входило в планы вообще. Но вот он собрал весь комплект и судорожно старается дышать, а не задыхаться. Давит всхлипы, что дерут глотку хуже наждачки, и шумно сглатывает вязкую слюну. Собственная душа расползается некрасивой тенью под ногами и раздваивается, чернильными линиями ведет к основателю за спиной. У него нет пути назад: позади смрадный запах смерти и гнилая земля для всех них пятерых. Впереди — заупокойная песня и мазутный страх, сквозь которые пробивается тусклый луч надежды, что хотя бы его друзья будут живы. Они могут не быть счастливы, но время, если не излечивает полностью — то притупляет. Пройдут дни и месяца, которые обязательно растянутся в года, и постепенно зияющая рана на их сердцах затянется и будет ныть лишь в дождливую погоду. И на этот луч подросток и идет, как мотылек летит к нему, несмотря на то, что крылья уже давно опалены и сожжены дотла. Он начинает читать вместе с ними, отбирая сверкающую нить от застывшего и отказывающегося верить, что марионетка сорвалась с нитей, Есана. Стремительно разворачивается к нему и медленно, на негнущихся ногах приближается к друзьям, вновь замыкая звезду. В руках сверкает всеми оттенками зеленого нить ритуала, пульсирует и дергается, но не обжигает, наоборот — дарит холодную решимость, и брюнет вскидывает дрожащий подбородок вверх, изо всех сил старается оставаться гордым, хотя внутри все давно осыпалось на части и пропиталось ядом шафрановой розы. Юнхо только сейчас вспомнил, что означает этот яркий цветок, завораживающий переливами оттенков на лепестках — зависть/фальшивая любовь. В противовес трясущемуся телу его голос был предельно тверд и четок, он звонко раздавался на весь зал и так же звонко отбивался эхом от высоких потолков. Тусклый свет луны мягко скользил по его коже, словно заставлял ее светиться изнутри. Все голоса резко стихли, лишь голос Юнхо все так же звенел сталью и решимостью, читая совершенно другое заклинание, что вынуждало Есана задохнуться от ужаса и накатывающих неприятных воспоминаний. Шатен руки сжал до кровавых полумесяцев, от резкой боли приходя в чувство и едко улыбаясь на потуги брюнета. В этот раз это не подействует — и он все равно победит, он все равно отберет то, что принадлежит ему по праву. И ни один из этих жалких детей его не остановит. Основатель улыбается мягко, той самой улыбкой, которую дарил Юнхо наедине, в его спальне, чтобы после заключить в теплые объятья. Брюнет дергается от нее, как от пощечины; его голос слегка дрогнул, но силы не потерял, уверенно продолжая выговаривать древние слова на мертвом и давно забытом смертными языке. Он пристально наблюдает, как шатен идет к нему, чеканит шаги и снова дурманит сознание приторным ароматом розы. Подросток зажмуривается до белых пятен перед глазами, головой едва заметно мотает, пытается выгнать непрошенный дурман из сознания и не видит, как Есан заключает его в те самые теплые объятья. Брюнет выдыхает последнее слово в ухо Есана и боязливо распахивает глаза, весь дрожа в руках того, кого все же полюбил, не смотря ни на что. Ведь даже после всего, Юнхо все еще видит свое будущее в серых глазах, что сейчас смеются, от чего в уголках глаз лучики морщин собрались.

Все заканчивается за одно движение.

Юнхо даже не чувствует боли; ему кажется, что он наконец достиг того луча, к которому так упорно шел, и сгорел. Он видит, как ошарашенно распахиваются глаза шатена, легко читает неверие и ужас в них, и только улыбается в ответ, отвечая на окаменевшие объятья. Брюнет ощущает, как медленно расползается по-настоящему его душа и тело, как руки разлетаются на серые лоскуты и пеплом кружат по помещению, танцуют вальс в лунном свете под заупокойную песню, что набатом звучит в ушах. К этой усыпляющей мелодии примешивается звон собирающегося стекла — и весь город встряхивает от поднятого вновь купола. Кажется, именно в тот момент он закрывает глаза.

Уже навсегда.

В зале устанавливается едкая тишина. Она впивается в кожу острыми когтями и раздирает ее до кости. Уену кажется, что он слышит, как хлопья пепла разбиваются о пол. Глаза расширяются от шока и осознания происходящего, а потом он кричит. Он просто кричит в никуда, не ощущает, как слезы жгут глаза и словно сердце лопнуло, не выдержав эмоциональной нагрузки. Мир перед глазами темнеет и теряет всю яркость, подросток просто мечтает заснуть и проснуться от чертового кошмара, что превратился в его жизнь с приезда в этот чертов город. Первозданный ужас накрывает его с головой, стоит ему взглянуть на хлопья пепла, водящих хоровод, и он без сил падает на каменный пол, испытывая жуткую ненависть к самому себе за каждый свой судорожный вздох. Его обнимают знакомые руки и некогда любимые ленты северного сияния тускло обвивают ладони, только они лишь чернеют от соприкосновения с кожей новенького и так же осыпаются пеплом на камень. Истерика разрывает легкие и пережимает горло, слезы жгут лицо, а осознание полосует разум, разрывая его на тонкие ленты и перемешивая абсолютно все истины, снова смешивая их с грязью. Он урывками выдыхает в шею Кима и ощущает, как мир останавливается. Точно так же мир останавливается и для Сана, что отказывается верить в происходящее, которое грубо ударило его по затылку, выбивая из апатии, накрывшей его после испытания. Он смотрит и не может поверить, он дышит и не может поверить. Он не хочет в это верить. Но его желания никто не спрашивает. И он не знает, как пошевелиться даже. Ноги словно бы врастают в пол, а руки и вовсе перестают существовать. Он в очередной раз ломается, хотя, казалось бы, куда больше, но, видимо, совсем в пыль нужно, чтобы его перестали трогать и просто дали умереть. А потом его накрывает. — Это ты во всем виноват, — звучит зло и едко, точно ножом в спину. Уен даже замирает на секунду, подавившись судорожным вздохом, и ошарашенно смотрит на Сана, — Ты во всем виноват, все проблемы начались с твоим приездом. Ты словно чума. Пробуждаешь в нас самое худшее, как проклятие. Ты проклятие. Ты убил Юнхо. Кто ты такой, чтобы его убивать? Кто ты нам? Ты даже не ведьма, так — ее пародия. Ты не имеешь права быть одним из нас; никто из вас больше не имеет права. Но ты больше всех. Ты даже не имеешь права быть человеком. Таких людей, как ты, нужно убивать еще в утробе. Сейчас я даже не уверен, что, не будь ты парнем Хонджуна, я не сдал бы тебя охотникам, — тишина давит на всех и скручивается в тугие веревки с пораженным молчанием каждого, обвиваясь вокруг шеи петлей, — И тебя тоже, — глазами сверкает в сторону Пака подросток и едва сдерживается, чтобы не зарыдать от бессилия, — Я ненавижу тебя! — звучит так громко, что Сонхва отшатывается, точно его ударили, — Ты столько раз меня спасал и вытаскивал, столько раз уверял меня, что я имею право на жизнь, а потом хладнокровно убиваешь! Получается, все твои слова — ложь и цена им грош! Чем ты лучше охотников? Чем?! Подросток часто дышит, уже не сдерживая едкие слезы, что обжигают кожу щек и пропитывают одежду. Его страшно трясет и колотит, сердце заходится в бешеном ритме, а в легких катастрофически мало кислорода, что не поступает абсолютно, даже если Сан насильно его пропихивает в себя. Он зло смотрит на каждого и перестает барахтаться, позволяя самому себе утонуть в этой истерике, где лишь тьма и холод. Без слов он уходит в незаметно для парней открывшийся проход, звонко чеканя шаги. Никто ему ничего не говорит, лишь ошарашенно смотрят вслед, а потом Уен сдается и позволяет тьме окутать себя, напоследок выжигая на сетчатке глаз образ. И этот образ на его душе клеймом. Раз и навсегда. Нечеловеческим криком.

***

Ноги сами несутся куда-то, не разбирая дороги, — Сан идет куда-то, абсолютно не представляя, где же конец его пути. На глазах жгучая пелена из слез, застилает кругозор, и глотку дерут судорожные всхлипы. Подросток не хочет плакать, отчаянно моргает часто и пытается дышать глубоко, но лишь задыхается. Он просит себя дышать, а не прерывисто глотать воздух, но кислород точно отказывается наполнять легкие, не проходит дальше гортани, застревает где-то посередине пути и вынуждает задыхаться. Сан и задыхается. От ужаса, от предательства, от горя, от ненависти, от жизни, от себя. Он даже не представляет, от чего он сейчас бы не задыхался — наверно даже случись сейчас чудо и события последних дней стерлись бы из памяти — он бы все равно задыхался. Просто потому, что кислород объявил ему бойкот, а судьбе весело наблюдать, как он барахтается в этой агонии.

Лучше бы убила, честное слово, сука беспощадная.

Перед глазами бесконечным калейдоскопом кружатся воспоминания, яркими всполохами слепят и вызывают еще больше соленых слез, от которых хочется лишь удавиться или захлебнуться. Апатия мягко ворошила волосы и постепенно накрывала с головой, когда пришло желчное осознание одного простого факта — он одинок. Еще вчера у него была своя своеобразная семья, пусть с проблемами и частыми спорами, но своя и близкая, сегодня же он оказался тошнотворно одинок. Это било под дых сильно и жестоко, выбивало и так не хватающего воздуха с концами и заставляло рот открывать в немом крике. Собственное одиночество резало по сердцу острее скальпеля и разъедало кожу лучше щелочи. Ноги примерзли к одному месту и не двигались, а Сан пытался разогнать противные черные пятна, что расцвели перед взором и кружили голову. У него словно весь мир перевернулся, точно небо упало на землю, а земля воспарила ввысь. Запоздалая мысль, что он никогда не был одинок в своей жизни, как сейчас, почему-то оседает стеклянной крошкой в груди и перекатывается железным вкусом на языке. Было странно и ужасно, хотелось спешно набрать Сонхва и позвонить другу или развернуться и пойти к Юнхо; в крайнем случае, он мог перебороть застенчивость напополам с неловкостью и завалиться к Хонджуну, с которым обязательно был бы Уен. Но он ничего из этого не мог. Он больше не может приходить к ним за поддержкой или вообще быть с ними. Потому что Юнхо нет. Потому что Сонхва тоже нет и Уен уничтожил их всех. Подросток теряется в пространстве, он теряется в жизни и в самом себе, в воспоминаниях, от которых сердце изнывает тупой, расползающийся по телу болью каждую секунду, и сознание горит самым сильным огнем, сжигая абсолютно каждую сформированную мысль. Сан отчаянно хочет верить, что все это кошмар и неправда. Где-то подвох, несостыковка и неидеальность чужой лжи. Но пейзаж перед ним выглядит до дрожи правдоподобным и от этого хочется лишь кричать. Громко. Самозабвенно. Нечеловечески. Это кажется новой, абсолютно идеальной в своей жестокости, изощренной пыткой, пытаться отказаться от реальности, что едко смеется и тыкает его заточенными иглами, возвращая к своей бесчеловечности при каждом рваном вздохе. Хочется просто переломать себе ребра, вытащить чертов кусок сокращающихся мышц и раздавить, чтобы не так больно было. Сан даже бьет себя в грудь несколько раз, задыхаясь от каждого удара, но не пробивает; ветви ребер даже не трескаются. Зато трескается весь колдун, трещинами идет, которые юркими змеями ветвятся по нему — и это кажется до ужаса абсурдным. Он вновь бездумно передвигает ногами и глотает жгучие слезы, которые больше отвратительно горькие, чем терпко соленые, и это тоже кажется абсурдным, но разве в его жизни что-то бывает нормальным? Сан уже не уверен, что нет. Он просто идет и не чувствует, как ветер залетает под полы одежды и пальцы немеют от холода зимней ночи. Снежинки путаются в темных прядях, играют с красными локонами в прятки и стекают ледяной водой по спине, от чего тело парня давно дрожит. Воздух вокруг точно искрится, мир блекнет и тускнеет, а в горле ужасно все пересыхает, оставляя лишь едкое желание упасть. Замертво. Потому что дышать и прикладывать титанические усилия, чтобы пропихнуть воздух в легкие, нет никаких сил, а желание сдохло в страшных муках еще в начале пути. Сан просто шел, перебирал ногам — потому что перебиралось, — двигался — потому что двигалось — и банально шел куда-то без цели, мечтая в конце просто упасть. Вокруг завывал ветер и хлестко бил по щекам, чернильная темнота неба медленно окрашивалась точно кисточкой в неуверенный красный, что с каждым медленным, бездумным шагом становился ярче. Это было забавно, словно небо горело, как горело сознание подростка. Смех пробивает грудь дробью, и школьник лишь радуется, что, кажется, отошел на приличное расстояние от музея. Это было иронично, да только до зубовного скрежета больно. Рассвет занимался все быстрее и солнечные лучи внаглую скользили по его мокрому от слез лицу, Сан смотрел на них и смеялся, абсолютно не ощущая их тепла. Перед глазами все плыло, а еще пальцы не сгибались, и это открытие растягивало уголки губ в саркастичной усмешке, что, возможно, он все же упадет. Замертво. Осталось лишь немного. Перед глазами проплывали дома и магазины; кажется, подросток даже видел несколько встревоженных его поведением собачников, а возможно все это был насмешливый обман зрения, порожденный лихорадкой, которая явно захватила его тело. Ноги лениво волочились, давно окоченевшие и почему-то все еще слушающиеся, но двигались — и затуманенным болью и отчаяньем сознанием Сан медленно, но верно понимал, куда шел. Это было еще более иронично, чем все что случилось за этот день. Это было до слез смешно, если бы не так грустно. Потому что перед глазами мелькали окна дома самого последнего человека, которому он должен показываться на глаза. Это было до ужаса язвительно, если бы не так жалко. В полном одиночестве, с единственным желанием исчезнуть, Сан не нашел ничего лучше, чем прийти к своему врагу. Потому что ноги неохотно вели его к единожды увиденному дому и это вызывало смех. Жуткий такой и пустой, немного лающий и задыхающийся. Этим смехом он и давится, как давится стуком собственных закоченевших рук в дверь дома. Он давится собственным вздохом, когда ему дверь открывает Чонхо, у которого глаза все в паутинке лопнувших капилляров, и есть припухлость под веками, точно парень очень долго плакал. Сан сам себе хмыкает, оно и понятно, у него ведь брата убили, пусть даже охотник и не знает. Внутри растекается какая-то отчужденность и безразличие, хочется просто извиниться и сказать правду, а потом упасть. Желательно замертво. Но можно и после того, как упасть, навсегда закрыть глаза. Разницы нет, лишь бы все закончилось, да поскорее. Шатен глаза устало трет и неторопливо осознает, кто перед ним и в каком виде. Белые руки и посиневшие губы, крупная дрожь по всему телу, застывшая на коже, и почти закатывающиеся назад глаза. Он не думает, на автомате действует — и тянет колдуна на себя, пользуется его нерасторопностью, толкает в ванную, где незамедлительно выкручивает вентиль с горячей водой до конца, от чего ванна сразу наполняется паром. Тело резко выкручивает боль, ломает кости и сдирает кожу, заворачивает легкие в трубочку и выбивает всю душу из тела, точно мечтает оставить пустую оболочку. Сан кричит в голос от нее и плачет, с ужасом ощущает, как возвращается чувствительность к пальцами, и начинает громко реветь, потому не хочет. Ему это не нужно, он упасть хочет замертво, а не жить. — Выключи, — просить тихо, едва слышно из-за шума воды и дерущих горло рыданий, — Выключи, — уже громче и четче, только голос все так же дрожит, а самого колдуна крутит жутко и трясет, — Да выключи ты и дай мне умереть! — уже кричит на пределе своих возможностей подросток, и напор воды резко выключается, так что Сан даже теряется. — Ну, выключил. Но я включу воду обратно, потому что убивать тебя в мои обязанности не входит, — грубо отвечает шатен и переключает воду на душ, вновь грубо выкручивая вентиль, — Пускай кто-то другой за такую истеричку, как ты, отвечает, а я пас, — ворчливо бубнит Чонхо, направляя струю на волосы подростка, и колдун начинает смеяться от этих слов, все тем же отвратительно лающим голосом. — Даже если я скажу, что убил твоего брата? — рука замирает на секунду, но вновь принимается за свое дело. — Ты не мог его убить, хотя бы потому, что был не в состоянии, — медленно и неохотно выговаривает охотник, — Его мог убить лишь один из вас и это Сонхва. Виноват ли в этом мой брат? Возможно. Виноват ли в этом твой друг? Определенно. Хочу ли я его убить? Непременно. Хочу ли я убить тебя? Отнюдь нет. Я на все твои вопросы ответил? — на долгое время в ванне воцаряется гнетущее молчание, что витает грозовой тучей по кафельному потолку и гремит горячей водой, температура которой медленно снижается, а чувствительность Сана лениво возвращается. — Просто убей меня. Ты был прав, никто из ведьм не имеет права жить, — устало выдыхает колдун и пялится в маленькое зеркало пустым взглядом. — Разве я такое говорил? Мне казалось, я сказал, что не все убивают только лишь потому, что ты из ведьмовского рода. Прозвучит дико, но орден был основан колдуном и ведьмой, — спокойный тон шатена пуховым одеялом укладывается на плечи и затекает панацеей в израненное криками и задушенными всхлипами горло. Сан отчаянно хочет верить ему, мечтает об этом, но сильнее он мечтает о том, чтобы упасть. И никогда не вставать более. Глаза закрыть навсегда и больше никогда не чувствовать жуткой боли от предательства. Мерзкая мешанина из чувств и ощущений никуда не денется и гноящиеся раны никогда не затянутся, если Сан упадет замертво — это и не нужно будет. Поэтому он просит еще раз: — Просто убей меня, прошу, — отрывает безучастный взгляд от зеркала, на котором трещины расползлись, точно отражение души колдуна, и смотрит прямо в глаза Чонхо. Тот аж передергивается весь от концентрации боли в знакомых глазах и сглатывает вмиг набежавшую вязкую слюну, что желчью отвратительно отдает. — Нет, — звучит хрипло и кадык Чхве нервно дергается, а ресницы начинают дрожать; шатен понимает, что еще немного — и тот встает, абсолютно мокрым, и уйдет так на улицу. Он осознает, что парень перед ним сломан. Напополам разбит. Такие не живут, такие существуют, и то недолго, — Ты можешь исправиться, как это сделал мой начальник. Он тоже ведьма. Самуэль пришел очень давно, никто уже не помнит, когда именно, и сколько ему лет тоже никто не знает. Ты можешь пройти его путь. Каждый вдох отбивается от внутренностей надеждой, каждый выдох рассеивается верой. Кончики пальцев покалывает, а внутри растекается благодарность. Она странная, причудливой формы и необычайного цвета, но самое главное — она греет. Лучше солнца и огня. Карие глаза дарят покой, а вечная ледяная корка словно обещает безопасность. А еще руки, что медленно ворошат мокрые пряди и продолжают омывать давно согревшееся тело теплой водой. Это снова подкупает, его Чонхо вновь подкупает своими словами и отношением, что драгоценнее все чудес света. Поэтому Сан кивает.

Путь назад все равно им самолично закрыт и погребен под глыбами льда.

***

Тело двигалось автоматически, выполняя заключительные действия в ритуале, пока разум медленно сходил с ума. Сонхва смешал пепел костей охотника, стараясь давить отвращение к себе при даже беглом взгляде на серые хлопья. Он пытался не обращать внимание на Уена, находящегося в беспамятстве, и снедаемого беспокойством Хонджуна, колдун просто двигался и механически произносил завершающие слова заклинания. Стук собственных шагов и набатом ухающее в ушах сердцебиение полосовали сознание и вылетали четкими ритуальными фразами, оседая пылью в свете занимающегося рассвета, который заставлял пепел в стеклянной чаше искриться и редко трещать, чтобы вновь запылать ведьмовским огнем. Сонхва машинально кивнул другу, даже не отрывая глаз от чаши и продолжая заканчивать ритуал, отказываясь думать о том, что произошло, и вообще о чем-либо. Казалось, его не было в этом зале. Казалось, его вовсе больше не было — так, пустая оболочка, которая двигается, дышит и говорит, просто существует. Он твердо стоял на ногах, четко выговаривал слова на мертвом языке и впервые за последние дни дышал полной грудью, да только внутри было зияющая пустота, настолько всеобъемлющая, что становилось даже страшно. Весь мир точно прекратил свое существование в тот миг, когда он услышал три бьющих наповал слова от Сана. Он плотнее стиснул губы, до едкого зубовного скрежета, и наполнял чашу своей магией, отчаянно стараясь выбросить все негативные мысли из своей головы. Они не уходили. Оставались в сознании и скреблись острыми когтями по черепу. Они вспарывали легкие невообразимой резью гнетущих душу эмоций и окрашивали все перед глазами в монохромные цвета, стремительно темнея до оттенка пепла в чаше. Дышать не хотелось, но дышалось удивительно легко и свободно, движения тоже не вызывали восторга, но двигалось тоже пугающее просто. Единственное, что хотелось, это чувствовать, а не просто существовать, но это давалось ужасающе трудно. Внутри будто все умерло и разложилось по нескольку раз. На лице блондина застыла холодная маска безразличия, а внутри все выкручивалось в нечеловеческих муках и выворачивалось наизнанку от дробящей кости боли. Хотелось жить, а не сосуществовать, но жить было до противного горько. Сонхва едва не заходился в немом плаче, звонко стуча подошвой ботинок по каменному полу, прокручивая в голове события этого вечера. Ветер обжег кожу щек, а солнечные лучи едко прошлись по глазам, заставляя сильно зажмуриться, до цветных кругов. Все внутри него обмирало и рассыпалось подобно пеплу в чаше, черными хлопьями разлеталось вокруг и пачкало такой белоснежный снег. Казалось, его не было в этом городе. Казалось, его не было в этом теле. Сознание посекундно трескалось и вызывало стойкое желание пойти удавиться на первом же дереве. Сонхва застыл на месте, слегка покачиваясь в стороны под давлением леденящего душу ветра, и не мог понять, что же ему делать, да и стоило ли вообще что-либо делать. Сил не было, желания тоже, хотелось просто упасть и не двигаться. Разбиться насмерть и пустыми остекленевшими глазами наблюдать красное зарево неба. Весь мир в принципе более не имел никакого значения. У него внутри атомная зима, что холодит кожу сильнее действительности, и ледяной ветер завывает так, что странно, как еще не снесло. О белоснежные сугробы разбивались кружевные снежинки, а об пустоту в собственной душе с треском разбивался Сонхва. Под подошвой ботинок скрипел снег, а внутри него запредельно громко скрипело собственное сердце, перекручиваемое опустошенностью изнутри. Холодный ветер кусал за щеки и пробирался под одежду; под кожей у него безучастность пузырилась и вызывала желание содрать ее живьем. Внутри него была абсолютная разруха, такая огромная и всепоглощающая, что сопротивляться ей не было никакого желания, сил, кстати, тоже. Он вновь бездумно стоял и громко, надрывно смеялся, сам не зная от чего, он просто сдался. Или сдал. Это не имело значения, только ноги тряслись от выедающих сознание мыслей. Грудной, пропитанный горечью смех дрожью бился в его ребрах, а в уголках глаз собирались соленые капли, размывая горизонт перед глазами. Ноги дрожали и было непонятно, то ли от истерики, что наконец достигала его, то ли от кошмарности ситуации, что наконец достигла предела. Он не сопротивляется дрожи, в которой содрогается его тело, падает на землю и роняет жгучие слезы на белоснежный ковер. Сонхва захлебывался, истерикой или слезами — он не знает, но в легких нечто булькало странно и драло глотку нещадно. — У тебя такое хобби, плакать на морозе? — рядом возникает тень, и подросток вновь смеется, слегка сумасшедше, от чего его собеседник морщится. Брюнет прожил слишком долгую жизнь, чтобы не понимать простые истины — так не смеются нормальные люди. Так смеются те, кто сломался. Окончательно. Те, у кого сил не осталось и надежд тоже. Он закуривает сигарету и пристально разглядывает ребенка рядом с собой. В воспаленных глазах лишь отчаянье, в груди наверняка зияющая пустота, а на месте сердца сгусток слипшегося от липкой крови пепла. Брюнет неодобрительно цокает языком и выпускает струю сладковатого дыма, что сизыми цветами расцветает на ярком рассвете. Это почему-то вызывает жуткую агрессию у подростка, потому что перед глазами вспыхивает другое лицо и другие руки. Тот человек обдавал клубнями горького дыма прямо в лицо, заставляя давиться им при поцелуях. — Не вдыхай лучше, смертным вреден опиум, — брошенная вскользь фраза хлестко бьет по лицу словно пощечина. И Сонхва размытым взглядом сканирует мужчину перед собой, что когда-то давно дал ему свое пальто. Зимнее, смольное, шерстяное пальто гордо занимало место в его шкафу и было наверно самой шикарной вещью в его гардеробе за всю его недолгую жизнь. — Хотя, может, тебе и стоит сделать пару затяжек, а то вид у тебя, будто жизнь кончена, что, любовник бросил? — голос звучал безразлично, точно это праздное любопытство, как, например, вопрос о погоде. Только ситуация была абсолютно неподходящей таким светским беседам, и это пробирало на смех. — Я его убил, — в ответ на эту фразу брюнет лишь многозначительно хмыкнул и сделал еще одну ленивую затяжку. Это было абсурдом. Самым настоящим. Вокруг завывал ветер и хлестко бил по щекам, яркие солнечные лучи играли в прятки с пшеничными прядями подростка и опасливо прыгали по чернильным волосам мужчины. Под ногами скрипел снег и вокруг медленно просыпалась жизнь гудящим где-то в далеке мотором автомобиля. Эта ситуация была абсурдом, но почему-то успокаивала. Или все дело в сладковатом дыме, расходящимся волнами от сигареты в руках брюнета — Сонхва не знает, но горящее сознание медленно тлело. Боль, мешающая сдвинуться с места, отошла на задний план. Кружащий внутри пепел медленно оседал и приживался к внутренностям блондина, словно заставляя принимать неизбежность. Желание удавиться на первом же дереве словно ушло на периферию сознания, становясь перманентным, вроде, как вечный недосып или хроническая усталость. — Знаешь, мне кажется, это все климат. Если тебе плохо в этом городе, значит, он не твой, — безразличие этого человека оказывается каким-то заразным, видимо, передающимся воздушно-капельным путем, потому что Сонхва легко кивает и пристально разглядывает глаза цвета пепельного моря, прямо как его сердце. Его мать любила запоминать взгляды и всегда обращала внимание на глаза. Потому, как именно взгляд открывал душу, — именно взгляд имел значение и всегда был настоящим. Подросток смотрел в чужие глаза и пытался разобрать взгляд их обладателя. Но во взгляде напротив ничего, кроме безмятежности, не читалось и это было до ужаса заразным.

***

Яркое солнце нежно ласкало кожу щек, а приятный морской бриз оседал на языке терпким привкусом и перекатывался на языке кристалликами соли. Под ногами скрипел белый песок, выдавая причудливую мелодию при каждом шаге, переплетаясь со звонким смехом, что искрился в воздухе. Океан манил парня к себе, гипнотизируя своим видом. Небо и вода слились в одной монохромной синеве, которая расходилась лишь на горизонте, изогнутой, как полумесяц, линией. Песок радостно танцевал с лучами, переливаясь всеми цветами радуги под полуденным солнцем. Волны интимно шептали, разбиваясь о берег, но не прекращая своей гипнотизирующей песни. А глубина лазури воды была тем самым, от чего сердце подростка замирало, и он боялся даже вздохнуть, страшась побеспокоить сон океана. Хотелось раскинуть руки и отдаться лазурной стихии, растворяясь морской пеной или оседая кристалликами соли куда-то на дно. Интимный шепот волн завораживал, маня в синие глубины. Он гармонично сплетался с веселыми голосами друзей, что играли в песке и плескали друг на друга водой, строя большой песчаный замок. Замок выходил не самым красивым, но крепким, кропотливо выстраиваемый пятью подростками. Уен дышал полной грудью, испытывая небывалое счастье и растекающийся патокой по органам покой. Целующие берег волны приятной истомой отдавались по телу и дарили чувство правильности. Подросток ощущал себя на своем месте, частью сапфирового небосвода, горячего песка и шелестящего моря, — маленькой, незначительной, но гармонично вписывающейся частью. Он был частью звезды. И частью той загадочной жизни, где магия была реальностью и сияющие ленты северного сияния оплетали руки, стоило Хонджуну взять его за руку, лучезарно улыбнувшись.

А потом Уен открыл глаза.

Осознание медленно, но верно, затекало ручейком в череп и наполняло разум одной единственной мыслью, такой ужасной в своей правдивости: это сон. Просто красивый, навеянный пытающимся защититься сознанием сон. Не правда. Это красивая фальшь, красочный мираж, правдоподобная ложь — и от этого хочется удавиться. Сейчас же. В голове воспоминания несутся со скоростью месяца за секунду. Уен сказать не может, это нерв дергает или истерика вновь накрывает его с головой. Хочется кричать, да с губ не слетает и звука. Хочется плакать, но все слезы давно высохли. Хочется просто умереть, но даже сил на это не осталось и вряд ли найдется. Подросток бездумно смотрит в окно, за которым солнце радостно светит и снежинки водят величественный вальс, но не чувствует ничего. У него внутри что-то скрипит тихо, натягивается. Имя человека, что с первых дней был невзлюбим, отбивается эхом внутри груди, выворачивает душу одним своим существованием. Перед глазами черные хлопья пепла, а в кожу вновь впивается гнетущая тишина, резко становится холодно. Буквально вымораживает. Уен не знает, это внутри так вьюга бушует или же снаружи, но натягивает одеяло до самых ушей и часто дышит в сложенные ладошки. Хочется кричать, да в горле песок на парочку-тройку Сахар хватит, и язык от желчи распух. Внутри что-то лопается мыльными пузырями, — кажется, его сознание, — и оседает склизкой слизью на легких, отчего дышать трудно, но терпимо. Хотя дышать не хочется совсем, но так хоть глотку не дерет и сознание не горит, а лениво тлеет. Ему настолько все равно, что даже появившаяся в окне белая птичка не вызывает и толики эмоций на его окаменевшем лице. Она прыгает по мебели и мелодично трезвонит, словно пытается его приободрить. Это вызывает слабую и неуверенную радость, она слегка трогает уголки губ блондина, оставляя лишь намек на подобие улыбки. У него внутри все скрипит и дрожит, лопается и трескается, оставляя змейки трещин по всему телу. Безысходность наваливалась мраморной плитой, погребая под собой и не оставляя и шанса на спасение, которое Уен в принципе и не искал. Птица уже прыгала по кровати, невесомо порхала перед глазами подростка, завораживая черными бусинками слишком умных для животного глаз, яркой белизной пушистых крыльев, что вызывали желание коснуться их. И блондин протянул руку к пичуге, резко отпрыгивая назад, когда из крыльев начали появляться руки, а взъерошенный хохолок упал на плечи девушки золотистым водопадом длинных волос. Печаль застыла на ее лице, а глаза были абсолютно стеклянными; она смотрела на него пустым взглядом, но даже в нем чувствовалось ее сожаление, ярко трескающееся, точно поленья костра, в воздухе. Она медленно передала ему записку, отцепляя свернутую бумажку от безымянного пальца, и искусственно улыбнулась, будто в первый раз. Это должно было оттолкнуть, но подросток лишь улыбнулся в ответ, сильнее растягивая губы, слегка криво, но все же ласково улыбаясь. Девушка зеркально повторила его жест и на дне ее голубых глаз, что были как два стеклянных шарика, мелко замерцало что-то, после чего она порывисто коснулась шеи школьника — и сильная резь в горле исчезла. Уен чувствовал, как апатия, что, казалось, пропитала даже самый маленький клочок его тела, точно вода медленно стекала с рук на пол. Ему все еще хотелось плакать и кричать, но уже не так сильно и для этого даже были силы. Странное спокойствие билось о ребра и медленно растекалось по сосудам, выталкиваемое сердцем из груди, дальше по организму. Он все еще был на грани слома, но уже не так критично, — а может это чувство просто ушло на второй план, — в любом случае дышать было легче. Имя нелюбимого друга все еще проходит пушечным ядром навылет, но зияющая дыра в груди не приносит беспокойство, точно заросла и покрылась тонкой пленкой. Он судорожно вдыхает и столь же судорожно выдыхает. Странное облегчение теснит органы и боль не исчезает, но притупляется, уходит на второй план. Его сердце новым ритмом забилось, медленным и прерывистым, но хотя бы не бешено колотящимся от сводящего с ума отчаяния. Кажется, это было началом новой истории. Хорошей или нет, он не знал, но надеется, что лучше этой. В другой комнате огромного дома, в котором боль и отчаяние считали себя полноправными хозяевами, мерил шагами комнату Хонджун, безуспешно пытаясь дозвониться до Сана, но каждый раз попадая на механический голос. Долгие гудки режут слух, от них в ушах гул стоит, перекрывающий все звуки вокруг, за голову хвататься заставляющий. Механический голос оповещает, что абонент не отвечает или временно недоступен, перезвоните позже.Подросток вновь и вновь набирает номер, что, казалось, уже наизусть выучил, — разбуди ночью, он расскажет как на духу, — но в ответ все те же гудки и противное, замогильным воздухом по коже скользящее перезвоните позже. Остервенело на кнопку вызова нажимает раз за разом, но мерзкое «перезвоните» не сменяется ни на миг. У колдуна тревога тенью сзади стоит, вздохнуть не дает, в спину дышит зловонным смрадом. Склизкими руками обнимает за плечи, каждым перезвоните отбирая миллиметр за миллиметром, догоняет, сжирает свою жертву живьем, поглощая без остатка. И он сдается, падает без сил в кресло, роняет телефон на пол, чтобы спрятать лицо в ладонях. Он не мог поверить. Кажется, он был все еще там, — или все же здесь, он не знал. Запутался. Путались мысли, чувства, эмоции, воспоминания и все, что могло вообще путаться, переворачивая внутренний мир с ног на голову. Хонджун все еще не хотел верить, вернее — отказывался, но реальность была слишком тяжелой, а ее методы убийственно убедительными. Это вызывало усмешку, желчную и горькую, выкручивающую сознание и оставляющую сильное желание побиться головой об каменную стену, — может, тогда все станет на свои места. Утрамбуется. По крайней мере, в это хотелось верить, хоть и верилось с трудом. Звонкий стук каблуков отвлек подростка от выедающих его душу мыслей, что при виде приближающегося к нему парня иррационально становились громче. Захотелось самому себе дать хлесткую пощечину, чтобы дышать, а не задыхаться, — ведь то, как подросток жадно хватал ртом воздух, вряд ли можно было назвать размеренным дыханием. Только Хонджун пока по-другому не мог. — Ли Дэхви, а ты, я полагаю, Ким Хонджун. Меня прислали из шабаша, — голос мелодичный, высокий и кристально чистый, как утренняя роса, и оттого сильно бьющий по сознанию. У парня перед школьником искрящиеся карие глаза, которые такого же темного оттенка, как глаза Юнхо. Мягкие пшеничные волосы, что сейчас были в беспорядке от того, что парень часто зарывался в них пальцами. Резкий изгиб губ словно ярко говорил о том, что блондин не так прост, как может показаться на первый взгляд. И пускай у него было милое лицо, какое бывает у участников слащавых бойзбендов, жестокость отчетливо выделялась в уголках поджатых сейчас губ, а твердость легко читалась в безмятежных глазах. Это оставляло странное впечатление, и в другой ситуации подросток бы еще долго рассматривал бы блондина, но сейчас он был слегка занят для этого. Занят Хонджун был осознанием того, что его лучшего друга больше нет. Его первого настоящего друга. Друга, что в начале его предал, а потом спас, оставив на всю жизнь с огромной зияющей дырой в груди, заместо сердца. Это, мягко говоря, выбивало из колеи и мешало формировать мысли нормально. Вернее, парень вообще не мог думать. Он просто старался дышать, а не задыхаться. У него откровенно не получалось, и он даже не старался, позволяя истерике устраивать дефицит кислорода в легких и остервенело давить на виски, от чего перед глазами все расцветало черными пятнами. Смысл наконец добрался до сердца и насквозь его проткнул. Оно расползается в руках фальшивым шелком, растворяется противно красным на израненных пальцах, без остатка исчезает в щелях между мраморных плит. Хонджун делает судорожный вздох, но кислород не проходит в легкие, подпирает кадык, застревая в глотке. И было в самом деле забавно, что на улице во всю светило солнце, а снег мягко кружил причудливый вальс, пуховыми одеялом укладываясь на землю. Это было абсурдно и от того смешно. Только Хонджун не смеялся, лишь хрипел скрипуче, не в силах даже говорить, не то что смеяться. Сознание трескалось, не выдерживая мерзопакостной мешанины чувств, которая творилась внутри подростка, и с противным скрежетанием разваливалось на куски. Этот скрежет набатом звучал в ушах и до жути пугал. Он просто падал. Долго и бесконечно. Точно он стоял все это время на краю пропасти, отказываясь верить в то, что его лучший друг больше никогда не засмеется и не посмотрит на него, не фыркнет насмешливо на его влюбленные взгляды Уену — он больше ничего не сделает, потому что его больше нет. А потом пришло осознание и слишком грубо, без предупреждения кинуло его вниз, в пропасть, у которой дна не было и в помине. Поэтому Хонджун падал бесконечно долго, барахтаясь в полете в истерике, что быстро ползла по коже к шее и обвивалась крепкой петлей вокруг нее. Доходить до дна не хотелось катастрофически. Ведь там было осознание, что пробивало насквозь и уничтожало на клеточном уровне — Юнхо больше нет. Хонджун не выдерживал. И вряд ли бы выдержал. — Какого черта? У тебя что, истерика? Серьезно? — подросток не отвечал, лишь давился слезами, которых даже не чувствовал, и падал, бесконечно долго и ужасающе больно. Он буквально ломался пополам от событий последнего дня, и единственное, что удерживало его от выворачивающего желания пойти удавиться к черту, был самый дорогой человек, тревожным сном спящий в спальне, которому было явно хуже в сто крат. Отчаянные попытки привести себя в относительный порядок не приводят ни к чему хорошему, наоборот — ухудшают все и подросток едва может дышать, задыхаясь судорожными всхлипами. Он правда хочет взять себя в руки и перестать ронять жгучие слезы на мраморный пол, но абсолютно не контролирует собственное тело. Дикая скачка событий наконец достигла его, с головой погружая в ворох перемешанных чувств, давила на голову, заставляя захлебываться не то всхлипами, не то криками и не давала всплыть на поверхность.  — И почему мне так везет на всяких истеричек? — бурчит сам себе под нос Дэхви, с опаской подходящий ближе к ребенку, искренне боясь его трогать, лишь бы не причинить подростку еще больший вред, чем есть. Хотя и тот казался уже непоправимым, такие не живут, а существуют, — и то не факт, что прекрасно. Невесомо касается кончиками пальцев висков школьника и со свистом втягивает в себя воздух, просматривая воспоминания подростка. Отшатывается с животным страхом после услышанного, пусть и далеким эхом, но даже так до костей пробирающего нечеловеческого крика. У него стойкое желание пойти с щелочью вымыться, лишь бы стереть с кожи едкое отчаяние, что расползается слизью по рукам после увиденного. В голове все гудит — и мысли скачут с места на место, точно играют на перегонки. Парень не знает, за что хвататься первым, но задыхающийся в истерике подросток явно стоит на первом месте в списке дел. — Так, ребенок, пожалуйста, усни, дядя Дэхви со всем разберется, — школьник даже не реагирует на его слова, лишь продолжает барахтаться в истерике, которая ломает его, выкручивает, в пыль крошит, словно вознамерилась ничего после себя не оставить. Хонджун только радуется подступающей со всех сторон темноте, которая обволакивает его, стоит паре слов шепотом слететь с губ Ли. Мир перед глазами темнеет и теряет всю яркость; подросток легко проваливается во тьму, надеясь, что когда он проснется — то узнает, что все это просто красочный кошмар.

И Юнхо все еще есть

. Дэхви легко поднимает заснувшего школьника на руки и идет на выход из комнаты, по ощущениям пытаясь найти спальню ребенка. Она находится предельно быстро и удивляет наличием еще одного вымотанного, судя по серому изнеможденному лицу, подростка. Аккуратно укладывает Хонджуна рядом с Уеном и накрывает их пуховым одеялом, одобрительно хмыкая на вмиг заискрившиеся ленты северного сияния, стоило парням переплести руки. — В этом блядском городе у всех на роду, что ли, написано проходить через всякое выкручивающее дерьмо? — желчно шипит колдун, быстро накладывая на спящих детей заклинание хороших снов, и принимается по стежку склеивать разрушенную психику, затирая болезненные воспоминая, точно отбирая у них краски и добавляя насыщенности в другие, используя связь между двумя парнями. Мысленно проклинает каждого взрослого мага в этом городе, что оставил детей без наставления. Будь с ними хотя бы один взрослый, такого бы не случилось, а сейчас остается лишь надеяться, что вмешательство в их сознание не будет критичным.

И он надеется.

***

Приятный ветерок залетал в салон авто, а терпкий аромат мороза и хвои заполнял все легкие; он перекатывался на языке чем-то горьким, точно желчным, и был ужасающе сильным. Он подавлял, заставляя закашляться, словно еловые ветки оказались внутри легких и при каждом вздохе царапали орган, вынуждая давиться собственной кровью. Высокие снежные стены, разбавляемые редкими хвойными деревьями, и пустота вокруг — это первое, что бросалось в глаза. Кроны многовековых деревьев простирались так далеко, что нависали над машиной, создавая белоснежный, сверкающий на игривых солнечных лучах туннель. Дорога казалась бесконечной, а настроением Самуэля можно было резать бревна, настолько оно было резкое и напряженное. Мимо проплывали различные городишки, что заполонили все побережье. Они сменялись скалистыми пляжами и причалами. Охотник смотрел на живописный вид и испытывал лишь отвращение, перемешанное с горьким, точно пепел на языке, вкусом прошлого, у него внутри все скреблось и умирало, осыпаясь черными хлопьями где-то ниже живота. Пальцы отбивали причудливый ритм по обивке руля, а в голове странной мелодией мелькали события недавних дней, а именно — слишком легкий и быстрый положительный ответ от шабаша. Это было подозрительно и вызывало логические опасения о том, стоит ли вообще ехать и не безопаснее ли будет действовать по старинке — сжечь город к черту. Самуэль устало прикрыл глаза; было тяжело, голова гудела от сотни мыслей, что шумным вихрем крутились на периферии сознания, не смолкая ни на минуту. И долгая дорога не улучшала ситуацию, буквально заставляя мужчину вариться в собственных сомнениях и тревогах. Ему казалось, что что-то было не так. Где-то крылся подвох, а он в упор не видел, что сильно бесило и жутко раздражало. Охотнику сильно хотелось, чтобы это была просто паранойя, но, к несчастью, его опыт показывал обратное. Все самые худшие предсказания все еще с точностью до последнего имели свойство сбываться в самом отвратительном своем виде. Самуэль это правило с пролитой кровью впитал. Указателя на въезд не было, но мужчина уверенно вывернул руль в сторону и тяжело вздохнул, ощущая, как нечто давит ему на грудь и мешает дышать. Мост при въезде остался таким же, каким был в его последний день здесь, вызывая неприятное, зыбкое чувство ностальгии — от него хотелось вдарить по тормозам и развернуться обратно, спасаясь от болезненного прошлого позорным бегством. И на самом деле Самуэль едва сдерживается, чтобы этого не сделать. Тормоза тонко взвизгнули, стоило охотнику вдавить педаль в пол, резко развернув корпус автомобиля перед проездом. Ожидающий его Сонхва лишь выгнул бровь в немом вопросе, мысленно делая себе пометку, что позерство одно из важных составляющих для охотников, судя по его опыту. Самуэль же едва мог подавить в себе внутренний крик, что застрял в глотке и мешал дышать. И могло показаться, что все дело в Сонхва, но дело было далеко не в пугающем своей отстраненностью подростке, а в мерцании защитного купола. Крик сменяется горьким смехом, таким заливистым и подхрипловатым, звучит как скрежет ржавых механизмов. До цветных пятен перед глазами хочется кричать, потому что это даже не смешно, возможно — иронично, но ирония эта настолько злая и сердце выкручивающая, что хочется просто развернуться, лишь бы не видеть сияющий противно серым круг, вокруг города. Ужасно хочется кричать и долбить по рулю кулаками, но Самуэль ничего из этого не делает, только зубы стискивает, почти в пыль крошит их, пытается сдержаться. Руки дрожат, а пальцы давно свело от напряжения, брюнету бы за шкирку себя взять и выкинуть из салона, да только побелевшие костяшки отказывались разгибаться и выпускать руль из своего плена. Было практически невозможно принять, что ведьмы оказались способны на такое. Те, кто должны были хранить баланс во всем и в перерождении тоже, кто издревле провожал в последний путь и друга, и врага. Но мерзкое серое сияние ярко говорило о том, что при поднятии защитного купола использовались кости прошедшего испытание охотника. Голова шла кругом от мыслей, что нескончаемым потоком сменяли друг друга, одна хуже другой. Из всех них отчетливо выделялась лишь одна — как рассказать подчиненному о том, что он не сможет похоронить брата? Ответ был очевиден и от того слишком болезненным. Существовало лишь два выхода, один отвратнее другого — и выбирать между ними было все равно, что между гильотиной и виселицей. Школьник стоял за ограждением и пристально наблюдал вальс пушистых снежинок, молчаливо ожидая, когда же нежеланный гость соизволит выйти из авто. Гость выходить сам не желал, но был обязан и поэтому скрипя сердце и зубами Самуэль все же покинул вмиг ставший родным салон машины. Стоило прохладному морскому ветру проскользнуть под полы пальто, как брюнету резко захотелось вернуться назад, желательно вообще совсем назад, например — в штаб. Все сомнения и тревоги сейчас вмиг обрели сотни тысяч доводов, самый главный из которых сейчас сиял мерзопакостно серым оттенком в защитном куполе. От этих мыслей трясет и колотит страшно, Ким на секунду забывает дышать, и разгневанным роем пчел жалящие мысли больше не жгут — колят ледяными иглами. Это заставляет вдохнуть воздух полной грудью, пусть и от воздуха появляется желание проблеваться за ближайшим поворотом, настолько смрадным он был. Самуэль глаза прикрывает в последний раз, мысленно умоляет себя не смотреть на плетение защиты, не обращать внимание на серый круг и просто двигаться за чертовым подростком, чтобы забрать своего человека. Он почти вымаливает это у самого себя, но, когда медленно открывает глаза, все так же задыхается от серого круга. На это просто невозможно не смотреть. — Я не против простоять здесь весь день, но, думаю, вы этому не обрадуетесь, охотник, — мелодичный голос хлестко режет по ушам, а обращение наотмашь бьет по лицу. На лице блондина холодная маска, ничего не выражающая, кроме вселенского безразличия, — и на миг брюнету становится страшно — такие не живут. Но свои мысли он не озвучивает, а лишь мелко кивает и идет к школьнику, на середине пути оборачиваясь, чтобы проверить, нормально ли он припарковался. Эта мысль была абсолютно неуместна в данной ситуации и пробивала на смех, что нервно вырвался из груди мужчины. Сонхва удивленно выгибает бровь на такое поведение и сам себе пожимает плечами, разворачиваясь спиной к брюнету. Идти было не так далеко, но морозный ветер и минусовая температура не внушали радости, поэтому блондин быстрыми шагами стремительно отдалялся от охотника. Если еще совсем недавно он бы почти бился в истерике и боялся бы лишний раз вздохнуть, то после событий последних дней ему было абсолютно все равно на то, что позади него, периодически поеживаясь, плетется один из командиров Салема. Безразличие того мужчины оказалось не только заразным, но и очень въедливый, потому что спустя пару дней все еще ярко ощущалось на коже. Оно было некой броней, где каждая отдельная чешуйка, — разъедающее лучше щелочи горе потери. Каждый стежок был пропитан сильной концентрацией боли, что пришивал эти чешуйки прямо к коже, чтобы наверняка. Эта броня тушила его сознание, которое точно поставило себе цель уничтожить его изнутри, вынуждало его лишь слабо тлеть, абсолютно не причиняя боли. И дарила такую желанную передышку. Сонхва не уверен, надолго ли эта безмятежность, но он бесконечно надеется, что ее хватит еще на немного. Пока он не сможет спокойно принять кошмары реальности. Они идут в гнетущем молчании, вернее — для Самуэля гнетущем, Сонхва же абсолютно наплевать на все, его будто и нет уже, и не факт, что будет. Поместье Ким встречает их такой же гнетущей тишиной, что впивается в кожу острыми когтями и раздирает ее до кости. Стук шагов бьет по натянутым до пределам нервам, что готовы порваться в любую секунду, и Самуэль правда старается держаться, ведь он пришел с миром, да только рука постоянно скользит к спрятанному в рукаве стилету. Старинное здание вновь оседает неприятным осадком ностальгии, что жуткой мигренью пульсирует в висках. Хочется уйти, до позорного визга, лишь бы не видеть знакомые стены и витражи. Развернуться и броситься бежать без оглядки, сразу же задыхаясь от быстрого старта, только бы не вспоминать расположение комнаты и причудливые повороты коридоров. Брюнету бы взять себя в руки, да только эти же самые руки жутко дрожали и тряслись, а его сознание медленно разъедали знакомые стены библиотеки, куда его привел подросток. Казалось, можно выдохнуть, ведь скоро все закончится, и Самуэль действительно судорожно выдыхает и столь же судорожно вдыхает, когда видит такое знакомое лицо. Все те же темные глаза и мягкие волосы цвета свежей пшеницы. Тот же резкий изгиб пухлых губ, которым стоит растянуться в мягкой улыбке, как жестокость, прячущаяся в уголках, исчезает, словно и не было ее никогда. Пушистые ресницы, в которых сейчас солнечные лучи играли в прятки, и абсолютно неверие в глазах.

Кажется, не один он удивлен.

— Ким Самуэль, какая встреча, — все тот же до жути мелодичный голос, который словно создан для того, чтобы петь. Те же насмешливые и ироничные интонации в манере речи и надменный взгляд темных глаз. Брюнету кажется, что он вернулся на несколько столетий назад и прямо сейчас в комнату со звонким смехом забежит его друг, бесцеремонно запрыгнув ему на спину и оглушая мужчину своим хихиканьем. За ним незримой тенью будет следовать его старший брат, который обязательно недовольно закатит глаза и цокнет языком, усаживаясь где-то позади с толстенным талмудом. А потом они втроем будут воровать у него книгу и в итоге, обманув, вытащат его на улицу. Эти чувства были настолько яркими, что в пору было завыть, — настолько же они были и горькими. Самуэль не мог ни на чем сконцентрироваться дольше нескольких секунд, буквально варясь в смеси болезненно-приятных воспоминаний, боли и желчного чувства потери. А надменный взгляд Ли и стоящий за его спиной ковен только усугубляли ситуацию, от чего тревога и паранойя на двоих танцевали дикий канкан в груди охотника. Он про себя как мантру повторяет, что пришел с миром и не должен кидаться с обвинениями, но не помогает от слова совсем. Вся уверенность расползается в руках на отвратительные лоскуты еще в начале пути, сейчас же растворяется тонкими нитями, исчезая где-то в щелях мраморного пола. Внутри остается лишь сильная тревога и выворачивающая наизнанку горечь, этот тошнотворный коктейль настолько силен, что брюнет не сдерживается: — И как же тебе живется, будучи инициатором катастрофы мирового масштаба, Ли Дэхви? — блондин лишь неопределенно пожимает плечами, чуть морщась от злобы, сквозящей в голосе старого друга. Одним лишь движением руки просит членов ковена оставаться на своих местах и не вмешиваться, ведь тон охотника слишком далек от нейтрального. — Ты ушел. Дела ведьм не касаются охотников, которым ты сейчас являешься. Но, по старой дружбе, отвечу тебе: неплохо, было бы даже отлично, если бы не твой подчиненный, застрявший тут, — в ответ лишь гневное сверкание глаз, причем с двух сторон, — Вы же сейчас доиграетесь, уйдешь ни с чем, а этот ребенок останется тут. Не раздражай меня, Арредондо, — ленивое замечание, точно ничего не стоящее, но Самуэль знает, какое чудовище этот миленький на лицо парень. Прекрасно знает, как легко этот человек может убить и уничтожить, оставив захлебываться собственной кровью, в горле стоящей. Он на собственной шкуре это проверил. — Да как ты можешь, — злость бурлит внутри чем-то смрадно воняющим и клубящимся склизкими пузырями, что лопаются в легких, противной слизью покрывают сердце. В груди бьется сильное желание врезать по точенному лицу, со всей дури, чтобы блондин отлетел на добрые пару метров, а потом снова ударить. И Самуэль даже руки сжимает в кулаки, напрягается весь, готовый броситься вперед, но и только. Он пришел с миром. — Могу и, как видишь, чудесно, а тебе стоило бы прекратить наслаждаться своим якобы горем, много занимательного бы заметил, — колдун не скрывает своего пренебрежения, откровенно презирает бывшего друга, что погряз в своем горе и даже не пытается стянуть пелену прошлого с глаз. Он так сильно утонул в воспоминаниях о том, что их друг умер, что отказывается немного подумать, — а допустил бы старший из братьев смерть младшего? Если он проклял целый город ведьм, обрекая его жителей на вечное страдание, только потому что считал, что его младшего обижает лидер их ковена? Конечно же, нет. Но брюнет не видит этого или же не желает видеть такой элементарной истины, от чего вызывает лишь пренебрежительную жалость. — Но ты пришел, явно не для того, чтобы выслушивать от меня советы, — нервный кивок в ответ; было довольно глупо соглашаться войти в город после того, как была поднята защита. И если бы не его подчиненный, Самуэль никогда в жизни не пересек бы границу этого проклятого всеми богами города, но вот он стоит и мысленно хлестко бьет себя по лицу, только сейчас осознавая, какую глупость совершил. Если он, будучи изначально из ведьмовского рода и может спокойно войти под купол, даже с кругом из костей охотников, то выйти он уже не сможет из-за чернильной метки, выбитой на груди. Его же подчиненный не сможет и войти даже теперь, как бы это печально не звучало. — Выход, — долгожданное слово прозвучало слишком хлестко для стоящего рядом с Саном шатена, точно ударило наотмашь. Чонхо не хотел уезжать, не похоронив брата или хотя бы просто не увидев его тело, но его никто не спрашивал и даже спрашивать не собирался. Он здесь враг, — Никто из ковена не против выпустить вас восвояси, цени милосердие этих детей, охотник, — обратившись к Сону, произносит старший из колдунов, смеряя его при этом пренебрежительным взглядом, словно охотник не человек, а премерзкая букашка, портящая идеальный интерьер, хотя в принципе так и было. Для них всех он был не более, чем досадным упущением, и Чонхо действительно стоило бы ценить их ироничное милосердие, да только единственное, что хотел сделать с ним шатен — это запихать обратно в глотку. — Идем, — спокойно говорит Хонджун и надевает черную шляпу, поселяя в душе Самуэля какой-то странный осадок. Брюнет смотрел на этих детей, полностью одетых в черную одежду и скрывающих лица за тонкими тканевыми масками, и поеживался от липкого холода, пробегающего по спине. Было в этих подростках нечто пугающее до дрожи, от чего руки тряслись и неосознанно дергались в сторону спрятанного оружия. Но стоило брюнету мимолетно коснуться медного лезвия, как его плечо грубо сжали и тот самый блондин, встретивший его, медленно покачал головой. От собственного страха хотелось шипеть на самого себя и осыпать оскорблениями, потому что страх быстро сковал тело и выкачал воздух их легких. Эти дети его жутко пугали; было ли дело в застывших лицах, с которых словно стерли все эмоции, или дело было в гнетущей атмосфере, — Самуэль не знает и, если честно, знать не хочет, но в глаза детям не смотрит. Холодные взгляды ужасали больше всего.

Они были пустыми.

И такая простая мысль, что пришла в голову еще тогда на мосту, — такие не живут.

Такие убивают.

Охотники нервно следуют за делегацией из ведьм, стараясь подавить разрывающие их на части сомнения, что ядовитыми корнями обвивают легкие и тревогой бьются в висках. И пускай Самуэль был намного сильнее большинства из них, замыкающий их процессию Дэхви не внушал ему уверенности в своих силах, напротив — безжалостно добивал каждую оставшуюся жалкую песчинку надменным взглядом темных глаз. Это неумолимо возвращало в прошлое, от чего хотелось удавиться, настолько оно было желчным и тошнотворным. Это жутко раздражало и лишь подстегивало бьющееся в груди беспокойство, от чего казалось, что ребра скоро просто вывернет наизнанку. В этот раз дорога была слишком быстрой и было непонятно, стоит этому радоваться или наконец позволить паранойи затопить сознание. Самуэль держался, он очень старался держаться, — получалось на самом деле откровенно ужасно, но он пытался. И, пусть руки дико тряслись и грудь нервно вздымалась, он же ни на кого не бросался. Только желание это никуда не исчезало, жгло кончики пальцев и драло глотку, потому что с каждым шагом, к началу огромного моста с причудливыми узорами, внутри скручивалась удушающая спираль жуткой боли. Она натягивалась и звенела от напряжения, готовая в любой момент сорваться и пронзить насквозь. Метка на груди воспалилась и точно гноилась, настолько была ужасающая боль, которая пропитывала каждую линию чернильной татуировки. Легкие горели огнем и на языке перекатывался яркий привкус пепла — и, если Чонхо не знал, что это за едкая горечь во рту стоит, то Ким отлично знал этот желчный привкус черных хлопьев, — он уже давился ими. Охотников буквально выкручивала магия купола, точно ошкурить их желала, — так горела кожа, особенно в области груди, где гордо была выбита кровью убитых ведьм чернильная метка. Самуэль скрипел зубами и держался, давился горьким пеплом на губах, но держался, лишь изредка до красочных пятен перед глазами сжимая веки. Стоящий за его плечом Чонхо едва удерживал себя, чтобы не упасть и не завыть в голос от дробящей кости боли. Хотелось свернуться в комочек и тихонько скулить от сильного жжения в груди, а не двигаться вперед, но шатен двигался, прерывисто дыша и стискивая зубы, едва ли не кроша их, — но двигался. Сан беспокойно смотрел на охотника и испытывал едкую досаду, что никак не мог ему помочь. Он старался держаться рядом, готовый в любую секунду броситься его защищать, но по итогу оказался бесполезен, потому что он не мог даже самого простейшего — ослабить боль. Если бы она была обычной, он смог бы всю ее забрать, заставил бы ее, точно воду, стечь с тела, растворил бы в воздухе без следа. Но он не мог сделать этого с выбитой на груди меткой — и именно она была источником боли. Поэтому все, что ему оставалось, — это впиваться пальцами в ткань теплого плаща и нервно закусывать губу. Открытие пути в защите не было чем-то феерическим и сопровождающимся какими-то эффектами, просто выворачивающая боль резко исчезла, точно с груди убрали горящие угли и наконец приложили долгожданный лед. Просто резко стало легче дышать и больше не хотелось позорно скулить. Просто противный вкус пепла бесследно исчез с языка. Но вместо него появился другой, более вязкий и горький, еще более мерзкий и отвратительный.

Кажется, он назывался сожалением.

Этим вкусом сейчас давился Уен, едва удерживая себя от истерики, клокочущей в ушах и выжигающей сознание. Это лишало всяких сил и оставляло лишь желание просто упасть и не двигаться. Такое желчное в своей действительности чувство заново расковыривало зияющую дыру внутри груди Хонджуна и снова выбивало воздух из легких, оставляя задыхаться, а не дышать. Ведь, когда охотники перешли невидимую черту, вместе с ними ее переступил и Сан. Новенький смотрел парню вслед и не чувствовал ничего кроме сожаления и, может, капельки вины. В конце концов, они были не так близки, возможно поэтому горечь внутри была тлеющей, а не горящей. Оседающей, а не клубящейся. Нечто, что скрипело в нем и натягивалось, наконец достигло своего предела и со звоном треснуло. И поэтому Уен ничего не сказал на презрительный взгляд Сана, напротив — ответил точно таким же. Потому что единственный здесь, кто не достоин называться человеком, именно Чхве. Потому что предатели никогда не будут людьми. Потому что только Сан здесь не прав. Хонджун смотрел на друга и старался не смеяться, хотя нервный смех раздирал грудь на части, поэтому он лишь едко усмехался, растягивая уголки губ. Ему почему-то казалось такое поведение прозаичным. Точно он всегда знал, что Сан их предаст, будто это всегда читалось в его движениях и неуловимо ощущалось в интонации голоса. И сейчас колдун наконец достиг того самого дна и ничего кроме глухой боли не испытывал. Должен ли он был поблагодарить Сана за это? Он правда не знает. Поэтому ненавидит. Всей душой. Потому что единственный, кто является из них проклятием, именно Сан. Жалкой пародией на потомка ведьмовского рода тоже был именно Чхве. Потому что сейчас он далеко не уверен, не будь парень его другом, он бы не поменял его с Юнхо в тот день. Единственным, кто почти умирал от ненавидящего взгляда зеленых глаз их бывшего теперь друга, был Сонхва. На его застывшем лице появились проблески эмоций и такое нежно лелеемое безразличие трескалось на осколки. Пак неосознанно дергается за другом, в бессмысленной попытке остановиться, логически понимает, что это бесполезно, но все равно пытается взять за руку и остановить, помочь, защитить, как и всегда делал.

Ему не дают.

Колдун брезгливо сбрасывает его руку, не давая касанию даже оформиться, пренебрежительно морщится и сильно трет свою о ткань плаща. Словно в ответ на его эмоции, сильный ветер хлестко бьет по подростку и скидывает шляпу с головы Сана, заставляет ее прокатиться и глухо утонуть в неожиданно потемневшей воде океана. Выжженные перекисью волосы смешно топорщатся, поражая Сонхва своей белизной и отсутствием таких родных красных прядей. Он смотрит на своего друга, видит в его лице знакомые черты и в то же время будто абсолютно чужого человека лицезреет, — настолько оно неуловимо отличается или же это все вина изменившегося отношения между ними? Дышать почему-то не хочется — и в голове выскабливаются на подкорке сознания брошенные в тихим крике слова:

— Я ненавижу тебя!

И колдун начинает смеяться, потому что невозможно оставаться нормальным в такой ситуации, — кажется, он потерял абсолютно все. Ему никогда в жизни много не нужно было, лишь один единственный человек на его стороне, но и он сейчас испепеляет его взглядом, словно едва сдерживается, чтобы не вцепиться ему зубами в глотку. Кажется, он все-таки сдал, а не сдался. Потому что делает шаг назад и усмехается насмешливо, внутри с треском осыпаясь на части, да только бывшему другу он больше и толики себя настоящего не покажет. У него внутри сгусток пепла, слипшегося от крови, бьется заместо сердца и в душе полнейшая разруха, но он показательно берет с перил моста снег и чистит руку, которой пытался удержать друга. Это действие сильно удивляет Сана, неприятно изумляет, точно ему дали по лицу со всей дури, причем ногой, и вызывает какую-то глухую боль в груди. А потом шумно задыхается, стоит ему услышать сказанные еще совсем недавно самым дорогим для него человеком слова: — А чем ты теперь лучше меня?  Слова бьют наотмашь, протыкают насквозь и выворачивают грудную клетку наизнанку, грубо раздирают кусок сокращающихся мышц в груди, что сердцем именуется, и добивают. Внутри нечто умирает медленно и мучительно, какое-то ощущение надежды или ее отчаянное желание, только оно в любом случае задыхается в предсмертных хрипах, когда в голове всплывают собственные слова, брошенные в лицо другу, и глаза застилает злоба, выигрывающая в этом тошнотворном коктейле из полярных эмоций. — Я убью тебя, — срывается с губ, и Сан на секунду замирает, в шоке от собственных слов, от осознания того, что именно он сказал это, а не кто-либо еще. Он уже хочет начать извиняться, обещать, что никогда этого не сделает, но ему не дает чужой голос, легко вспарывающий грудь и заставляющий покрыться липким потом от страха. — Боюсь, тебе придется убить всех нас, Чхве. Но я все же предпочту ограничиться лишь твоим трупом, — голос Уена звучит спокойно и от того пугающее, настолько бесчувственно, что наблюдающие за этой драмой старшие мужчины верят. Безоговорочно. Оба. — Надеюсь, мы больше никогда не встретимся, так будет лучше только для тебя, Сан, — с мягкой улыбкой на губах бросает Хонджун. Переплетает пальцы с Уеном, протыкая бывшего друга насквозь пустым взглядом всегда теплых глаз, что еще совсем недавно дарили только искрящуюся поддержку, а сейчас обжигали медленно формирующимся на дне зрачков отвращением. Больше он даже не смотрит, полосует одним только взглядом и разворачивается к нему спиной, точно ставит немую точку в этом диалоге. Сонхва насмешливо выгибает одну бровь, словно молчаливо спрашивает, — разве не этого ожидал Сан? И позволяет сорваться паре смешков с губ, прежде чем подойти непозволительно близко и едва слышно прошептать: — Поймай меня.

***

Медленно, но верно, все вставало на свои места и приходило в относительную норму. Ничего не будет, как прежде, но даже так им нужно жить дальше, свободно и относительно счастливо. Время, если не излечивает, то притупляет, дает ранам покрыться корочкой и ныть лишь в дождливые дни. Юнхо всегда так говорил и его словам Хонджун следовал, как священной заповеди. Пускай внутри все гноилось и кровоточило, ныло жутко, — и вставать по утрам не хотелось абсолютно, потому что в этом дне не было уже того, кто полжизни провел бок о бок, — но он вставал и начинал новый день с улыбкой, слабой и кривой местами, но с улыбкой. Этот день не был исключением. За окном уже во всю расцвела весна, радуя глаз яркими цветами и кружа голову сладким ароматом пробуждающейся природы. Кроны деревьев все больше покрывались зеленой листьев, а под ногами хрустела сочная трава и самое главное было то, что больше нигде не было белоснежного, сверкающего снега. Хонджун ненавидел теперь снег. Ему претило кружево снежинок и причудливые морозные узоры на окнах. Он терпеть не мог зиму. И потому так радовался пришедшей на смену вымораживающей душу трепетной весне. Подросток сонно потер глаза, в попытке сорвать дрему с век, и широко заулыбался от умиления, внимательно рассматривая спящего Уена. С того дня новенький перебрался к нему и стал жить в поместье Ким. Это произошло незаметно, настолько естественно и неуловимо, что они сами не поняли, когда просыпаться и засыпать в одной кровати оказалось самим собой разумеющимся. Блондин смотрел, как солнечные зайчики играют в прятки в выкрашенных в иссиня-черный прядях. И где-то на дне внутри новый цвет волос парня вызывал едкую горечь, от которой распухал язык и пережимало горло, от чего дышать было невозможно, но Хонджун ничего не говорил, принимая все решения Уена, как свои. Дверь тихонько приоткрылась и в комнату заглянул Дэхви, оставшийся помочь парням перенять управление городом, вернее — его магической составляющей. Старший колдун очень долго и витиевато проклинал всех взрослых ведьм города, что мало того, что оставили город без защиты, взваливая такое решение на плечи безмозглых детей, так и не дали им нормальной базы, от чего школьники оправдывали звание безмозглых. — Доброе утро, — мелодичный голос всегда радовал, точно напоминая, что теперь все будет если не хорошо, то терпимо, — Сегодня нужно закончить, — подросток лишь кивнул, лениво выбираясь из плена теплого одеяла и крепких объятий Уена, позволяя стоящему в дверном проеме Ли увидеть смешную пижаму, на которой мультяшные черти скалили зубки. Дэхви прыскает в кулак от смеха и сдерживается, чтобы не засмеяться в голос, ведь в самом деле, его подопечные еще абсолютные дети, пусть и проблемы решают взрослые. — Уена с собой брать не будем, пускай поспит еще, хорошо? — ласково просит за своего парня Ким, и колдун нехотя кивает, соглашаясь, что отличающемуся легкой сероватостью лица и темными кругами под глазами теперь брюнету стоит поспать. Дэхви оставляет подростка собираться, сам спускаясь в библиотеку, где проверяет все приготовления для очищения огромного поместья, что вскоре станет школой дополнительного образования для ведьм. Поместье Ким настолько огромное, что вполне может быть школой для молодых ведьм, которым необходимо постепенное обучение под присмотром старших наставников. Охотники правы лишь в одном, магия может быть опасной без должного обучения — Хонджун это на собственной шкуре проверил. И он не желает, чтобы случилось с кем-то еще. Оставленный в постели брюнет проснулся почти сразу, стоило за Кимом негромко щелкнуть закрывающейся двери. Уен неохотно встал с кровати, свесив обнаженные ноги с кровати, позволяя солнечным лучам разбежаться по накаченному телу. Их разность с Хонджуном проявлялась даже в выборе одежды для сна: брюнет предпочитал спать лишь в одних боксерах, причем круглый год, в то время как Хонджун имел целый набор различных пижам с мультяшными персонажами, разделенных еще и по сезону. Но, даже несмотря на сильные различия и пережитые неприятности, внутри все так же буйно цвела сирень и кружила голову сладким ароматом. Школьник лениво шлепает босыми ногами на кухню, сразу наливая себе стакан с водой, и медленно глотает ее, круча в руке записку, данную странной девушкой, — или не девушкой — подростку откровенно наплевать, единственное, что было важно, это выведенные каллиграфическим почерком слова:

Не все, что развеяно пеплом, умирает.

И было бы в самом деле забавно, если бы речь не шла о случившемся с Юнхо, а увидеть в написанных строчках его смерть было удивительно легко, — может, Уен просто накручивал себя, но на встречу собирался. Больше всего было иронично, что загадочная встреча была назначена не абы где, а словно в насмешку в том музее, что стал последним пристанищем для единственного демона этого города. Мраморные стены словно неумолимо приближаются, жаждущие раздавить подростка, сплющить его и в лепешку превратить. Нарисованные лица точно насмехаются, злобно смотрят и растягивают губы в едкой усмешке. Гипсовые белые глаза без зрачков надменно окидывают парня взглядами сверху вниз и будто так и говорят, что знают о том, что произошло в подземелье под выставочным залом. Собственные шаги оглушали, колоколом звучали в ушах, заглушая громкие разговоры туристов и визги бегающих вокруг детей. Уен ужасно выделялся на фоне радостных и восторженных лиц остальных посетителей музея. На нем была черная, легкая рубашка и обтягивающие стройные ноги джинсы такого же гнетущего оттенка, и он был едва ли не безобразной кляксой на разноцветном полотне. Но больше всего выделялось лицо, холодное и безразличное; брюнет пустым взглядом скользил по сторонам, медленно, но уверенно приближаясь к единственному имеющему здесь ценность экспонату — стеклянному гробу. Школьник рассматривал его, почти вплотную подходя к красным лентам ограждения, и едва сдерживал жгучее желание дотронуться, что жгло кончики пальцев точно огнем. Внутри все обрывалось, словно некто грубо клацнул ножницами и разрезал все эмоции на части, оставляя внутри подростка лишь мучительную пустоту и угнетающую тишину. Было действительно больно смотреть на это величественное изделие из сверкающего стекла — и Уен горько понимал одного из основателей этого города. Это было в самом деле кошмарно. И, в самом деле, вызывало лишь одно желание — чтобы не прощали, чтобы ненавидели. Потому что лучше смерть, чем эта мучительная пытка. — Как думаешь, там действительно кто-то есть? — белоснежные волосы на миг ослепляют Уена, а мерцающие, точно ведьмовской огонь, глаза заставляют неосознанно отшатнуться, — По легенде там кто-то есть и мне интересно твое мнение, юный колдун, — мягкое обращение звучит слегка насмешливо и выглядит как форменное издевательство, а может изощренное оскорбление, — брюнет не разобрал, но собственная злоба едко обожгла все внутри, и даже мимолетный страх о том, что блондин знает, кто он, легко сжигается в ней, — Ох, извини, наверно стоило вначале представиться: Габриэль Стренджер, но ты можешь называть меня просто Габи, Уен, — колдун выгибает смолянистую бровь в немом вопросе, а потом кивает сам себе, точно подтверждает свои некие догадки. Резко щелкает пальцами, выдыхая несколько слов на мертвом языке, и люди перестают на них обращать внимание, будто и нет их вовсе. — Это ты назначил встречу. Тогда ты знаешь, что там никого нет, лишь пара призраков, что питают защиту этого города, — мужчина кивает и ярко улыбается, вызывая у подростка сильное желание заехать костяшками по смазливой морде. — Ты немного агрессивный или мне кажется? Может, мне стоит отойти на безопасное расстояние? Как-то не привык я общаться с враждебно настроенными ко мне людьми, видишь ли, я драться не умею совсем, — брюнет лишь закатывает глаза, резко разворачиваясь на пятках ботинок, и делает уже один шаг вперед, чтобы покинуть раздражающего парня, как резкая фраза его останавливает, — У меня есть просьба. Ты поможешь мне и моему другу пройти сквозь барьер. — И почему же ты думаешь, что я тебе помогу? — все так же стоя спиной к собеседнику, медленно, с ленцой выговаривает слова Уен, — Хотя, начнем с того, почему ты уверен, что я это смогу? Нужен весь ковен для такого, мистер нечисть. — Вообще-то благородный вампир, в моих жилах текла голубая кровь! А поможешь ты мне, потому что я могу предложить тебе нечто больше, чем простенький выход с острова, — подросток недоверчиво хмыкает и все же неохотно разворачивается лицом к блондину, — Кажется, твоего друга зовут Юнхо? Что, если я скажу, что могу его вернуть? — В каком виде? Такой же нечисти, как ты, или вообще домашнего зомби мне сделаешь? Боюсь, такого питомца я не прокормлю, — уголки губ растягиваются в желчной усмешке, которой Уен одаривает вампира, откровенно потешаясь над его предложением. — Единственный недостаток будет то, что его память будет стерта. Это будет тот же Юнхо, с таким же детством и характером, привычками и страхами, единственное — вас не будет в его жизни, — звучало как откровенная фикция, но почему-то в нее хотелось верить, возможно, Уен сошел с ума, но отчаянно хотел верить. Может это его погубит. — Я не верю. — И правильно, нельзя верить велиалам на слова, поэтому я предлагаю тебе контракт. Ты выводишь меня и моего друга с острова, а я воскрешаю Юнхо, которого ты увидишь через, скажем, десять лет?.. — Может, сразу двадцать, чтобы я его даже не узнал? — Твоя внешность останется точно такой же еще пару сотен лет, поверь, ты его узнаешь. Но если тебе не нравится, может, взять семь. Счастливое число, а? — Я хочу увидеть его сразу же или сделки не будет. — Да что ж ты такой несговорчивый, это нынешнее поколение абсолютно не уважает старших, я давно перевалил тысячу лет, я требую уважения! — ироничный смех в ответ и абсолютная наглость в серых глазах, — Год. Я буду показывать тебе его каждый год и через семь вы встретитесь лицом к лицу. Я прошу несколько лет не просто так, стоит ему встретить кого-то из вас — и он может все вспомнить, поверь мне, закончится все это нехорошо. Плавали — знаем, — подросток молчит долго, обдумывает каждое слово и взвешивает решение. Ему бы позвонить Хонджуну или хотя бы Дэхви, но он точно знал, что они будут категорически против, все же ведьмы презирали вампиров. И даже больше. Но это был шанс, призрачный и эфемерный, но шанс.

Все же Сан прав, именно он убил Юнхо.

— Мне нужно только вывести тебя? — радостный кивок в ответ, — Но ты ведь понимаешь, что один я не могу это сделать? — Еще как можешь, ведь ты потомок Есана, а именно на его магии строился купол все это время, — слова будто навылет его прострелили: Уен считал, что он потомок предавшего, а оказалось, что преданного. И, если вдуматься, это было в высшей мере забавно, учитывая, что спустя столько лет история повторилась с точности до мелкой детали и в то же время с точностью наоборот. Жизнь и вправду безжалостная сука, раз любит такие шутки. — Веди.

***

Комната находилась в хаосе: везде валялась одежда, различные фотографии цветастым ворохом виднелись то тут, то там. Книги, гаджеты и документы лежали в одной огромной куче, так что было даже непонятно, что именно за куча это была. И посреди этого хаоса сидел Сонхва, зарывшись пальцами в пряди волос и спрятав лицо в локте. Ему было сложно. Он сам не знает, зачем сказал те слова когда-то самому дорогому человеку, и не представляет, что теперь с этим делать. Хочется язык себе отрезать, потому что он совершенно точно уверен, Уен и Хонджун жизни положат, но его защитят, — и это лишь давит на плечи и могильной плитой укладывает на грудь, выбивая и так с трудом вдыхаемый воздух. Потому что Сан поймает, почему-то в этом блондин не сомневается. И это только ужасно угнетало, отчего хотелось вырвать волосы с корнем, просто чтобы стало чуть легче, но легче не станет. Драгоценная броня, которая так помогала ему, медленно крошилась с того разговора и сейчас от нее не осталось ни следа, лишь едкая труха, при взгляде на которую отчаянье затапливает полностью. Подросток громко стонет от перемешавшихся чувств и обжигающих мыслей, крутящихся в голове одна другой хуже. Сонхва долго пытался понять, что же ему делать теперь, и ответ занял слишком много времени, — так много, что снег давно растаял и снежинки уступили место цветам. И было в высшей степени забавно, что он не додумался до ничего лучшего, чем просто взять и сбежать. Ночью. Как трус. Но самое смешное, что ему и это не удалось, потому что перед ним, на кровати, заваленной вещами, сидел, мягко улыбаясь, Хонджун и терпеливо ожидал, когда же его друг среагирует на него. И это давило еще сильнее, будто вместо одного мира на своих плечах Пак держал несколько галактик. Пальцы медленно отпускают волосы и он трет лицо, пытаясь с мыслями собраться, что устроили турнир по пряткам. Друг его не торопил, примерно представляя, о чем беспокоится блондин. Он тоже слышал слова заклятого друга и абсолютно не мог понять, как тот, кто осуждал Сонхва за вынужденное убийство, продиктованное выживанием и их защитой, обещает его убить? Это было лишено всякого смысла. Но было реальностью. Поэтому он спокойно сидел и ждал слов Сонхва. Он не собирался мешать другу, и дело было не в том, что он хотел, чтобы тот ушел. Ему было даже страшно представить следующий день, когда он будет знать, что его друга больше нет рядом, что он где-то там далеко и он даже не знает толком, что с ним. Было ужасно даже подумать, что он не сможет защитить его, когда Сонхва уйдет. И так же было страшно допустить на миг, что он не смог его защитить, но уже здесь. Хонджун правда не думал, что сможет выдержать это. Вернее, он знал.

Не сможет.

Поэтому давал время собраться, — сейчас им нужно подумать и решить, как лучше, а не действовать на эмоциях. — Мне просто нужно уйти, понимаешь? Это же для вас. Я… — голос начал дрожать, а руки трястись, и в горле нечто застряло, иначе Сонхва не может объяснить, почему он не мог и слова выговорить, — Просто как только представлю, что еще кто-то умрет и это будет по моей вине, я… — старательно душащийся всхлип все же слетел с губ и щеки обожгло слезами, — Я не смогу. Просто не смогу. Я даже представлять это не хочу, — хрипло шепчет блондин, банально не справляющийся с эмоциями. Глотку дерут рыдания, и ужасно хочется завыть в голос, но все, что себе позволяет Сонхва, это заплакать.

Он не справляется.

Его мир весь трескается, рассыпается на части, расползается некрасивыми лоскутами в руках и оставляет лишь едкое ощущение конца. Эти парни — его мир, и если для их защиты ему нужно сбежать, подобно жалкому трусу на другой конец мира, — он это сделает. — Ты уже решил, куда поедешь? — голос Кима был полон лишь заботы, потому что он понимал: поступил бы точно так же, возможно еще раньше. И желание тихо сбежать ночью он тоже понимал; он едва сдерживался, чтобы не начать кричать и плакать, друга не хотелось отпускать абсолютно. Его на части разрывали противоречивые чувства, желания были совершенно полярными и вначале хлестали его ледяной злостью, а потом обжигали горьким пониманием. Это было невыносимо. Жутко хотелось ничего не чувствовать, эта способность была сейчас желаннее кислорода, что с трудом пробивался в легкие. Но, увы, Хонджун все чувствовал — и это было мучительным проклятием в данной ситуации. — Мне бы уехать для начала, не поверишь, я уже который месяц пытаюсь и каждый раз остаюсь, — нервный смех смешивается с всхлипами, и от этого почему-то еще хуже, хочется просто свернуться в комочек, но Ким держится. Он обязан, он должен хотя бы чертов раз побыть настоящим лидером, — Потому что стоит мне представить, что я уехал и Сан все равно причинил вам вред, как я… — Езжай, — звучит на грани слышимости, Хонджун едва смог выдавить из себя это слово и так же еле сдерживал себя, чтобы не передумать. Слезы наворачивались на глаза, а нижняя губа дрожала, хотя он даже закусил щеку изнутри, удерживая себя от позорных рыданий, и все равно не справился. Подросток встает и начинает складывать вещи друга, валяющиеся на кровати, как мамочка перебирая их и выбирая то, что действительно может понадобиться. Он часто прерывался и до цветных пятен сжимал веки в попытке не заплакать и часто шумно дышал. Сидящий позади Сонхва лишь горько ронял слезы на собственные ноги и давился всхлипами, пока его самый близкий друг собирал ему вещи.

Кажется, это конец их истории

.