Танцы на битом стекле

Рифмы. Ноты. Какие-то наброски. Задумчивые рисунки. Обрывки мыслей, хаотичные и неразборчиво написанные, как будто второпях. Пока остальные разводили костер и готовили барбекю, Чимин (на правах выздоравливающего), усевшись поодаль, открыл блокнот Юнги. Любопытство победило. В конце концов, о чем думают моральные уроды — это тоже очень интересно! Настолько, что спустя уже несколько страниц он уже не мог оторваться от внезапно открывшегося ему чужого мира. «Танец — эти стихия, а мои стихии давно мертвы» (Чимин озадаченно потер лоб, соображая, что бы это значило в переводе с Минового на человеческий) «Я не верю в светлую душу и искренние намерения у вонючек. Сама природа предупреждает о гнилости фрукта или человека». Кто бы писал такое, со смешанным чувством досады и возмущения подумал Чимин. По его мнению, рассыпать в зале стекло — не признак гнильцы у человека? Отвратительная личность этот Мин Юнги. Маньяк какой-то. Несчастный Парфюмер и рядом не стоял! Но бросить читать он был уже не в силах. «Наша основная цель — быть счастливыми. Когда конкретной мечты нет, это тоже нормально». «Жизнь — это тревога и одиночество. Надо просто учиться с этим жить». А с этим Пак был даже согласен. Оказывается, этот псих может думать и вполне адекватные мысли, и даже довольно связно их излагает. Ну надо же. Дальше на всю страницу была нарисована почти игрушечная собачья мордочка с выразительными умными глазами. Чимин невольно улыбнулся. «Холли». Мило. У него есть домашняя любимица? Обычное, в общем-то, дело, но вспоминая его, Паку так не казалось. Ему никак не верилось, что Мин Юнги способен о ком-то заботиться и любить, пусть даже это очаровательная плюшевая собака. … — Что делаешь? — внезапно подкравшийся со спины Намджун заставил его вздрогнуть. Чимин поспешно накрыл миниатюрный блокнотик своей ладошкой, и он как раз поместился. — Юнги потерял свой блокнот и позвонил мне. Просил поспрашивать, не находил ли кто-нибудь. — А почему ты спрашиваешь у меня? — Чимин уже забыл, что изначально сам собирался отдать блокнот ему. — Ну, кто-нибудь — это вполне мог быть и ты, так? — Я ничего не находил, — пошевелил пересохшими губами Чимин, от души надеясь, что Рэпмон не видел, что он перелистывал только что. Но, видно, надеялся он зря, потому что получил в ответ неприязненный взгляд и сухое «ясно». Определенно, лидер его не любит. Скорее всего он расскажет Юнги, кто нашел его блокнот, и тот примчится с разборками. Предсказуемо. Но до этого момента Чимин уже прочтет оттуда все, что хотел, и сожжет его к чертовой матери. Это точно заденет Мина, который, очевидно, дорожит этим куском картона! Эта мысль доставила Чимину злорадное удовольствие, и он продолжил перелистывать миниатюрные странички. Набросок к тексту песни. Некоторые слова и даже строчки пропущены, но основной смысл понятен — любовь. Чимин горько усмехнулся: что может знать о любви такой человек, как Мин Юнги? Но все равно невольно зашевелил губами, вчитываясь. Нежная гармония слов притягивала, заставляя забывать, кто их автор. Они проникали в самую душу, трогая простотой и искренностью. «Ты проходишь мимо меня, и я забываю о обо всем. Неважно, кто ты! Важно то, что я чувствую, когда ты рядом». Чимину вдруг вспомнилось, как он, желая побесить педагога по философии, заявил, что гендер неважен — совсем необязательно он выберет девушку. Пак невольно фыркнул, вспомнив это. Ни национальность, ни ориентация, ни религия не могут быть преградой чувствам, сказал тогда Юнги. Лицемер! «Педик», — тут же откликнулось в его голове насмешливым Миновым голосом. «Ты веешь в моем сердце, подобно прохладному ветерку. Ты понимаешь мою натуру без злобы и осуждения. Неважно, кто ты, я люблю тебя и хочу», — прочел Чимин, и еще щеки невольно потеплели. Он вдруг почувствовал себя так, будто заглянул в замочную скважину и увидел чью-то наготу. Потому что Юнги писал откровенно, рассказывал о своих желаниях неведомой девушке, не стесняясь и не таясь. О том, как хочет ее целовать. Раздеть. Заставить стонать его имя. Чимин поспешно перелистнул страничку. Его лицо стало цвета спелой малины, а внутри почему-то поднялось возмущение. Как вообще можно быть такой лживой двуличной тварью? (Вспомнил сбитое дыхание Юнги на своей щеке и его подрагивающие руки). Интересно, хоть на страницах своего блокнота он искренний? Чимин поколебался и листнул назад. Кто же она? Кто-то из стаффа? Может, та визажистка, что поедает его глазами — Чимин видел! … — Чимин, все готово, иди есть! — Я не голоден, — отмахнулся он, хотя еще полчаса назад готов был съесть слона. Жареные колбаски вместо их обычного диетического ужина (стакан кефира и легкий салат) — ну когда будет еще случай легально их поесть? Через месяц? Через полгода? Они все постоянно голодны, потому что организм еще растет, а напряженные тренировки выматывают все силы. Но Чимин не бросился с тарелкой и радостными воплями, как остальные, а остался на месте, продолжая вчитываться в мелкие строчки — за страницу до чистых листков он наткнулся на две записи, которые не совсем понял. Но что-то изнутри подсказывало Чимину, что они связаны с его травмой, и его внимание так и приковалось к ним, заставив проигнорировать даже ужин. «Даже если тебе верит всего один человек, мнение остальных уже неважно». «Я всегда завидовал тем, чьей уверенностью можно пробивать стены». Чимин крепко задумался, машинально покусывая ноготок на пухлом мизинце. Значит ли это, что Мин не виноват? Тэхён и Чонгук все время это твердили, но он был слишком зол, чтобы прислушаться к их словам. Да и вел он себя не так, как (в представлении Чимина) ведут незаслуженно обвиненные. Сам бы Пак, наверное, рыдал и оправдывался день и ночь! А Юнги был спокоен и даже продолжал шутить свои мерзкие шуточки — Чимин просто весь кипел от гнева, слыша их. Лухан и Чонхён очень кстати предложили помощь, чтобы его проучить. Чимин поежился, снова испытав фантомное ощущение сбитых костяшек и чужой теплой крови на них. Юнги так и не удостоил их ни словом — сначала молча отбивался, а потом так же молча лежал на земле, закрывая голову и живот и вздрагивая от ударов. Он никому ничего не рассказал, даже Тэхёну с Чонгуком, и Чимин посчитал это еще одним доказательством его вины. Выходит, ошибся? Ему стало очень не по себе, но он тут же поспешил оправдаться: даже если стекло в зале рассыпал не Юнги, то мудаком по совокупности он быть от этого все равно не перестанет! С Чимина хватило и последней сцены в палате, а сколько гадостей было до того? Конечно, жаль, что всё так получилось. Теперь Чимин тоже ощущал себя виноватым перед ним. Но ворошить это уже смысла нет, потому что (он надеется) больше они с Мин Юнги не увидятся. И слава богу. Он раздраженно листнул последнюю страничку и испытал настоящий шок. Там были нарисованы пухлые губы, округленные буквой «О». Он оторопел на секунду, а потом почувствовал, как кровь прилила к щекам. Это были его губы! Чимин хоть на чем бы в этом поклялся! Уж очень характерными были изгиб и полнота. Когда каждый день видишь их в зеркале, то уж конечно узнаешь в любых ракурсах. Даже в блокноте Мин Юнги. Чимин даже проморгался, но видение не исчезло — со странички на него по-прежнему смотрела нежная буква «О». Мин зачем-то рисовал его губы. Ну, приплыли!

***

— Новенького, Мина, не трогать. — Даже если будет дерзить? Мне кажется, он к этому склонен, — двухметровый амбал в костюме и с не слишком интеллектуальным лицом боксера вопросительно смотрел на директора. — Мне плевать, что там тебе кажется! Тронешь его — считай, что уже уволен, понял? Пусть делает, что хочет и дерзит, кому хочет. Лучше вообще не подходи к нему, не пугай своей страхолюдной рожей. — Я понял. Но куда уж мне по страхолюдности до Исына! Зачем вы уволили его? — Иди отсюда, умник. Не хватало еще с тобой обсуждать, кого мне увольнять. И позови мне Хосока. — Он лежит. — А все потому, что твой Исын не знал меры! Вот тебе и ответ на твой вопрос. Я попросил наказать Хосока, а не делать из него отбивную! Все, вали, не могу видеть твою тупую рожу, Сюмин. Боксер в костюме неуклюже поклонился и вышел. … — Ты танцор и мечтаешь читать рэп? — не дойдя до спальни, услышал он голоса. И тут же замер, почти слившись со стенкой: директору Квону будет интересно, о чем говорили эти двое. — Что-то мешает? — Мне не разрешают, — пожаловался Хосок. — Странно. В моем предыдущем агентстве наоборот — даже если ты рэпер, все равно обязан сносно петь и танцевать. Душу вытрясут, но заставят, — Мин поморщился, вспомнив свои тренировки по танцам. — Таланты развивают, так это называется. — А у нас нет. Такой змеюшник, что… «Директор Квон будет огорчен», — злорадно подумал притаившийся за дверью Сюмин. И только приготовился слушать внезапные откровения дальше, как Хосок вдруг умолк, словно его оборвали. Новенький тоже не отвечал ему ничего. Тишина в комнате слишком затянулась. Сюмин ждал. — Всегда ненавидел змей, — громко и четко, с какой-то непонятной интонацией произнес голос Мина. Словно он догадался о том, что их подслушивают. Только каким образом? Сюмин выждал еще пару минут, но парни так и не возобновили разговора. Тогда он бесшумно вернулся на пару десятков шагов и снова «пришел», нарочно подшаркивая и пару раз кашлянув. — Хосок-и, директор зовет. Лицо парня мгновенно выразило страх, что не укрылось от Юнги. Он откинулся на койке и смерил Сюмина отстраненным, но все-таки брезгливым взглядом. Уже узнал от болтливого Хосока то, чего ему знать не следует? Или сам что-то подозревает? Он явно не глуп. Помощнику директора совсем не нравилось выражение его лица. Явно с этим парнем проблем не оберёшься. И почему директор Квон никогда не слушает его советов? Лучше было бы сразу указать этому малолетке с понтами на его место. А еще как следует напугать, чтобы отбить даже желание совать нос в то, что его никак не касается! Он бы с удовольствием так и сделал. Но пока это было ему строго-настрого запрещено. Пока.