Танцы на битом стекле

«Я не гей, Чимин». Пак прогулял сегодня индивидуальный вокал, наврав, что у него болит горло. Вообще-то в таких случаях отправляют к врачу, но ему поверили на слово. Все знают его прилежание и серьезность, поэтому сейчас Чимин тупо лежал, пялясь в верхнюю койку. Просто вдруг остро захотелось остаться одному. Чтобы никто не лез в душу и не спрашивал ни о чем. «Мне нравится все эстетичное, а твои губы красивы. Но это не значит, что у меня какие-то фантазии на твой счет. Давай сразу расставим все точки». У Чимина тоже никогда не было фантазий на его счет. Будь у него выбор, то конечно предпочел бы другого парня. Он неосознанно мечтал о ком-то спокойном и большом, как скала. Чисто из практических соображений — чтобы смог спрятать за широкую спину и уберечь от всего. Защитить. Не позволить никому больше издеваться над ним. «Я тоже хотел бы извиниться перед тобой за тот случай, в больничке. Мы оба были взвинчены, и оба повели себя как дебилы. Ты плеснул в меня кипятком, а я сорвался. На самом деле я нормально отношусь к… другой ориентации и ничего против не имею. Но это не моё, Чимин. Мне нравятся девушки». Пак пытался как можно точнее вспомнить его лицо при этих словах, чтобы вежливое сожаление помогло усмирить тело, так предательски и глупо реагирующее на него тахикардией и слабостью в ногах. Хосок был прав — это видно. Очень заметно со стороны, и он должен что-то с этим сделать, чтобы не стать мишенью для насмешек и жалости. Вокруг ведь множество недобрых глаз! «Никакой проблемы, Юнги-хён. Ты тоже не мой типаж парня, поэтому можешь не переживать». На самом деле Чимин и близко не представлял себе, как должен выглядеть «его типаж», с которым он бы захотел. После восьми месяцев регулярного насилия Квона над своим телом он полностью утратил интерес к сексу. Все это время, которое после провел дома в полурастительном состоянии за просмотром дорам и поеданием сладостей, даже не удовлетворял себя ни разу. Все желания угасли, и он искренне надеялся, что это навсегда. Тогда в его жизни убавилось бы проблем, но нет. У Мина привычка обнимать подушку, Чимин это уже заметил. В жизни он не подумал бы, что Юнги настолько нуждается в прикосновениях и объятиях. Едва Чимин порывался сбежать, кое-как выпутавшись из его рук и ног, как его тут же ловили и не слишком нежно возвращали на место. И он снова вынужден был то моститься на крохотном пространстве между стенкой и Мином, то служить ему подушкой. Иногда его выдергивал из дремоты неаккуратный тычок или пинок, и тогда он сдержанно вздыхал и гладил, чтобы успокоить. Ну совсем как мама — беспокойного малыша. Это была очень долгая ночь, но Чимин все-таки не хотел, чтобы она заканчивалась. «Я рад, что мы поняли друг друга, Чимин-а. Спасибо еще раз, я давно так здорово не высыпался». Перед пробуждением Пак почувствовал, что больше не может это терпеть. Юнги наконец-то отпустил и затолкал его в самый угол койки, отобрав одеяло. Теперь Пак оказался вжатым грудью в стенку, а сзади ему уперлись лбом между лопаток, уже совсем по-детски пристроив к самой заднице острые коленки. И то, как сильно потянуло и заныло внизу живота от этих невинно-грубоватых касаний, напугало его самого. «Просто у меня давно никого не было, обычный утренний…» У него уже много месяцев не было «обычного утреннего». Память услужливо переместила на полтора месяца назад, снова подложив под Юнги. Он увидел перед самыми глазами жесткую усмешку парня, который царапал сухими губами его шею и гладил через майку грудь, придавив своим телом к лазаретской койке. Он просто издевался над «педиком», мстя за горячий чай и ожог, а Чимина подбрасывало на кровати так, как будто пытал током. «Эй, тут мокро. Ты что, спустил от пары чмоков в щёчку?!» Такой стыд он в последний раз испытывал в восемь лет, когда однажды в школе не добежал до туалета. Стоял в мокрых брюках и плакал, а учительница ругала его. Но кончить от издевок Мин Юнги было в тысячу раз хуже. «Я не гей, мне нравятся девушки». Может, это и так, только этой ночью он обнимал Чимина. Согрелся, успокоился и перестал метаться в его руках, а не в руках девушки! «Мне не нравятся парни, Чимин, я никогда о них не мечтал». Может, это и правда. Если бы не одно обстоятельство. Внушительное такое. Которое всю ночь упиралось Чимину пониже поясницы.

***

Юнги стало плохо прямо посреди тренировки. Он просто сел на пол, закрыл лицо, и между пальцами тут же показалась кровь, хлынувшая из носа. Она не останавливалась так долго, что все испугались не на шутку. Давление было повышено, и врач снял его со всех занятий в этот день, отправив отдыхать в общагу. С категорическим наказом отлежаться и не вставать. Переутомление ведь может вылиться и в более серьезные вещи. Мин хотел возражать, но идея провести денек одному в кровати вдруг показалась ему такой соблазнительной, что слова не сошли с языка. Он поспит, послушает музыку. Купит по дороге чего-нибудь недиетического и с удовольствием поест. И все это в благословенной тишине, без младших и производимого ими шума! Он от души поблагодарил врача, захватил выданное лекарство от давления (видела бы мама его дневную горсть таблеток в неполные двадцать — в обморок бы упала!) и поехал в общагу. … Там было тихо и пусто. В прихожей стояли ровные аккуратные ряды обуви, а все потому, что кое-кто сегодня получил от Намджуна по первое число. И правильно, ибо нефиг раскидывать. Лидер орал в сердцах, что только Хосок и убирает за собой, а потом вручил Чонгуку с Тэхёном по швабре и приказал навести порядок. Надолго ли? В общежитии, где одиннадцать парней, чистота и уют понятия относительные. Мысли Мина невольно зацепились за эту цифру — одиннадцать. (А мест в будущей группе осталось всего три). Не желая думать об этом, он встряхнул головой и тут же испугался, когда из носа с готовностью показалась красная капля. Дожили, блять. Надо лечь, а перед этим неплохо бы в душ. Юнги разделся, обмотался полотенцем и двинулся в ванную. В ней горел свет. Наверно, младшие не выключили. Он ни на минуту не засомневался, что там никого нет, потому что ничего не слышал. Ни стонов, ни вздохов. Но голый Пак Чимин с ногой на бортике душкабины и отставленным задом как-то не вписывался в понятие «никого». Его запястье ритмично двигалось между ягодиц, и Мин как завороженный следил, как ныряют и выныривают маленькие пальцы. Туда. Вглубь. Он не стонал. Только закусил пухлую нижнюю губу и выгнулся до боли, подрагивая ресницами. Вторая маленькая рука гладила грудь, теребила и сжимала розовые твердые горошины сосков. — …Так и будешь пялиться, Юнги? Мин только выпустил из рук гель для душа — тот самый, без запаха. Он гулко шлепнулся на плитку. — Ты с таким увлечением наблюдаешь, что я уже готов засомневаться в правдивости твоих слов, — Чимин усмехнулся и взглянул ему прямо в глаза. И с легким пошлым хлюпаньем вынул из себя пальцы. Взгляд Мина невольно зацепился за его маленький мягкий член, качнувшийся от движения бедрами. Что-то было не так. — У тебя не стоит, — не слишком умно ляпнул он первое, что пришло на язык. Но это действительно странно для восемнадцатилетнего парня, который делал себе приятно только что! — Зато у тебя — да, — усмехнулся Чимин, тщательно моя под раковиной руки. Это было позорной правдой, скрыть которую даже не пыталось тонкое полотенце на его бедрах. Пак хотел съязвить что-то про натуралов, у которых все время встает на геев, но взглянул в его лицо и не стал. — Ты что, хочешь посмотреть, как я кончу? Ну так можешь не ждать! Но Юнги вряд ли понял намек, потому что вдруг услышал какие-то размеренные тихие звуки. Вроде шлепанья тяжелых капель по плитке. И увидел круглые от страха глаза Чимина. — У тебя кровь! Он хотел сказать, что все в порядке и прикасаться к нему не надо, но Чимин уже набросил халат и моментально оказался рядом.