Забвение

Нет более ужасного страданья, Как вспоминать о светлых временах В несчастии.

Данте Алигьери

      Тяжелая тишина повисла в квартире. А Стивен буквально расцвел на глазах. Он бережно обхватил мальчика руками, заключив его в холодные объятия, и с ехидцей посмотрел на мать.       От ее лица отхлынула кровь. Кожа женщины стала белой, как молоко, а сама она замерла, и лишь артерия на шее бесперерывно пульсировала. Вампир облизнул клыки, скользя своими костлявыми пальцами по плечам и ключицам подрагивающего ребенка. Трапеза была так близко, что стоило лишь протянуть руку. Но он не зря спал сто лет, Стивен чувствовал, что нужно быть осмотрительнее, и не набросился на желанную добычу сразу.       — Мы пойдем в его маленькую комнатку, он ляжет спать. Верно? Ведь уже поздно, дорогая моя, мальчишка должен быть в кровати. А у нас есть дела, которые не терпят отлагательств.       Он разжал свои объятия, отпуская мальчика. Только что дрожавший всем телом ребенок внезапно стал спокоен и сам пошел в свою комнату. Стивен последовал за ним, как и мать, с трудом понимающая происходящее. Мальчик, не раздеваясь, лег в кровать и закрыл глаза. Казалось, он заснул за секунду, мирно засопев.       В голове у матери, верно, царил хаос. Вампир вздохнул, как отец, обремененный нескончаемыми заботами о потомстве, и, нежно взяв остолбеневшую хозяйку за руку, повел на кухню. Там он усадил ее на стул и подошел к окну, оглядывая панораму города. Отсюда виднелось множество окошечек соседних домов и гигантских высоток, озаренных светом.       Вид ночного Бристоля очаровал дитя тьмы вновь, спустя сто лет. Когда-то он грезил о прогрессе, а теперь ему довелось увидеть его воочию — во всей технологической красе. Сколько еще его современников могли похвастаться тем же? Стивен, старый Стивен, даже вообразить себе не мог всего того, что видел в эту минуту.       — Почему в твоей комнате темно? Как зажечь свет в доме? — спросил вампир, повернувшись лицом к жертве.       Его глаза уже не горели адским пламенем, он был спокоен, как змей, зная, что маленький трясущийся грызун уже в радиусе броска и никуда не денется от уготованной судьбы. Стивен меланхолично постукивал пальцами по подоконнику, выбивая какую-то мелодию, известную только ему.       Женщина с минуту не могла понять, чего хочет ужасный человек, проникший в ее квартиру, но потом молча дрожащей рукой указала на выключатель.       Вампир с любопытством посмотрел на пластиковую коробочку, висевшую на стене. Он подошел и осторожно коснулся поверхности выключателя пальцем. Обнаружив, что механизм рассчитан как раз на нажатие, Стивен уверенно включил свет и тут же вздрогнул. Ему было непривычно такое освещение: яркое, охватывающее всю комнату. В его время пользовались старыми-добрыми свечами, а новаторы — газовыми лампами, которые были просто отвратительны в использовании.       Стивен слышал об изобретении американца и не раз видел опыты с электричеством, но, конечно же, не подозревал, что технологии продвинулись так далеко. Многие грезили о приходе эры электричества, как, например, писатель-эксцентрик, великий поклонник науки — Жюль Верн, но мало кто по-настоящему верил словам этих по-своему безумных Нострадамусов.       — Что ж, скоро рассвет. Я, как гость, имею право на хлеб и соль. Так ты покормишь меня, женщина? — произнес Стивен, задавая вопрос априори риторический.       Он знал, что мать сейчас думает только о сыне и, возможно, даже не слышит или не понимает, что он говорит. Люди в состоянии животного страха теряют весь свой интеллект, заработанный в процессе эволюции, да и нажитый с годами, прошедшими после появления на свет. Если эволюция Дарвина реальна, что Стивен в принципе допускал, то эти инстинкты и впрямь были животными. Далекие предки боялись устрашающих хищников древних времен, как сейчас человек боится вампира, превосходящего его в силе и ловкости.       Стивен задернул шторы и подошел к стулу, на котором сидела женщина. Положил руки ей на плечи. Она вздрогнула, видимо, потому, что руки были холодными, как лед, да и сомнительно, что ей были бы приятны прикосновения преступника, посмевшего нагло и бесцеремонно ворваться в ее дом и вести себя в нем подобным образом.       — Думаешь, я просто убью тебя? Нет, я не так глуп. Успокойся, насекомое, тебя ждет, возможно, самый знаменательный момент в твоей скучной и жалкой жизни! — торжественно воскликнул вампир и взял со стола кухонный нож.       Женщина затряслась сильнее. Ее зубы стучали друг об друга, хотя она изо всех сил пыталась их сомкнуть, чтобы не показывать слабость маньяку. Она когда-то читала, что нужно быть уверенной, психопаты нутром чувствуют чужой страх, кормятся им и делают еще хуже.       — Нож? Боишься ножа? Не стоит, — с этими словами Стивен одним резким движением скользнул лезвием по своему запястью. Из вен чудовища сочилась темная, почти черная кровь, и он подошел к жертве ближе, прижал руку прямо к ее губам, другой удерживая голову.       — Пей, — уже не игриво и не приторно-ласково сказал он. В голосе прозвучали стальные нотки.       Бедная жертва не знала, что ей делать, что думать, хотя думать она, пожалуй, уже не могла. И когда вампир громогласно повторил приказ: «Пей!», та послушно припала губами к запястью мужчины, всасывая оскверненную кровь, лишь бы оттянуть время, лишь бы спасти Джо, лишь бы спастись самой. Поначалу она закашлялась, морщась от непреодолимого отвращения, но вскоре начала пить кровь с жадностью, словно это была не кровь столетнего демонического существа, а пряное красное вино.       Прошло чуть меньше минуты, и Стивен, схватив увлекшуюся женщину за волосы, отшвырнул от себя. Рана затягивалась на глазах. Если бы кто-то увидел это зрелище, боюсь, ему стало бы дурно от нереальности и противоестественности происходящего.       Женщина лежала на полу. С ней происходило что-то странное, руки конвульсивно подрагивали, она то открывала рот, точно задыхаясь, то со щелчком смыкала челюсти. Затем, через какое-то время она поднялась на ноги. Ноги и руки ее больше не дрожали, а взгляд заметно потускнел. В выражении голубых глаз уже не было ни испуга, ни ненависти, в нем не было ничего. Только отражение суровой действительности мелькало в черноте зрачков.       Она проговорила безучастно:       — Чем я могу служить вам, господин?       Стивен ухмыльнулся. Он не ошибся, все сложилось так, как и предполагалось. Женщина превратилась в послушного фамильяра, полностью подчиненного его воле. После физической смерти она обратится в вампира, а пока будет вынуждена служить своему хозяину, беспрекословно подчиняясь любым приказам. Стивен не видел вампиров, бывших при жизни фамильярами, но полагал, что они не отличаются умом и напоминают скорее животных, чем людей, потому как до смерти их разум отмирает, полностью переходя во власть повелителя-вампира. О себе же этот седовласый нарцисс был высокого мнения, считал себя даже не равным человеческому существу, а полноправным хозяином мира.       Высокомерием Инграм отличался и при жизни, все злые качества перешли с ним в могилу, добродетели же, кажется, сгинули без остатка. Или затаились так глубоко, что для их добычи пришлось бы снарядить целую команду отважных кладоискателей, готовых отправиться в мрачные подземелия, схожие с подземным царством Аида, хозяина нечестивых душ, только лишь для того, чтобы найти маленький, блестящий божественным светом осколок, погребенный, забытый, не видевший солнца уж тысячу… сотню лет.       Он обратил фамильяра, который будет ему полезен в будущем, но не удовлетворил свой голод. Проблема оставалась нерешенной. Вампир изнывал от жажды.       — Как тебя зовут, женщина? — спросил Стивен своего новоиспеченного слугу.       — Энид, мой господин, — сказало что-то, что еще недавно было живым человеком со своими чувствами, мыслями и заботами.       — Энид, позови своего сына, — приказал вампир, а сам решил изучить кухонный гарнитур современности.       И нашел его весьма любопытным. В частности, его занимали ящички, в которых лежало много интересного. Столовые приборы, совершенно непривычные, незнакомая еда. Он, опасаясь обжечься, долго не решался притронуться к ложкам и вилкам, думая, что они серебряные, но затем, одним лишь кончиком пальца ощупав ложечку, обнаружил, что она сделана из чего-то другого и обрадовался неизвестно чему. Вероятно, тому, что его не ждет смерть от современной вилки.       Любопытство Стивена касалось не только новейшей архитектуры и моды, он, как видно, не брезговал и посудой. Ему не терпелось изучить все новое, чтобы поскорее врасти в новую реальность, стать ее частью, не вызывающей подозрений и косых взглядов.       — Мама, что с тобой? — спросил сонный малыш, с беспокойством глядя на маму, крепко сжимая ее руку.       — Все хорошо, милый, — машинально ответил фамильяр и встал посреди комнаты, ожидая дальнейших приказаний.       Стивен еще немного покопался в кухонной утвари, будто бы не замечая вошедших, и лишь затем обратил свой взор на мальчишку, чьи брови выгнулись в жалостливый домик. Правда, грусть в глазах ребенка ничуть не тронула вампира. С его голодом не смог бы совладать сам архангел Михаил, спустись он на грешную землю, чтобы уберечь юнца от неминуемой погибели.       Он действительно считал себя выше людей, но чем человек решительно отличается от животного? Состраданием, эмпатией. Стивен Инграм был лишен этих качеств, испокон веков считавшихся истинно человеческими, нечестивица судьба отобрала их у него. Он был движим лишь ненавистью и жаждой, а что-то иное просыпалось в нем столь редко, что и не шло в расчет. Потому-то, хотя он сам этого не признавал, а был слабее и примитивнее людского рода.       — Ах, точно. Чуть не забыл. Энид, сядь сюда, — Стивен указал на стул. — Мальчик, ты знаешь какие-нибудь молитвы?       — Н-нет, дяденька. Кто вы? Я вас не знаю. Моя мама странно…       — Чшш, — Стивен прижал палец к губам и наклонился к ребенку, — Она просто хочет спать. Верно, Энид?       — Верно, господин.       — Ну вот. А я когда-то знал молитвы… Надо сказать, они мне не помогли, мой юный друг. Не встречал я в жизни человека, которому помог бы Бог в ту трудную, отчаянную минуту, когда тьма застилает взор, когда сердце отбивает последнюю барабанную дробь перед тем, как замолкнуть. Перед тем, как замолкнуть навсегда.       Глаза вампира вновь загорелись, как раньше. Он смотрел на мальчика в упор, наблюдал, как он трясся и наконец резко, лицо его при этом моментально обезобразилось, обнажил мощные клыки, которые бесцеремонно, грубо вонзил в шею ребенка. Одной рукой он зажал ему рот так крепко, что даже писк не мог вырваться наружу. Вскоре мальчик размяк и, словно тряпичная кукла, начал сползать на пол. Но вампир еще не утолил свою жажду, он пил и пил, жадно, как изможденный мул, достигший водопоя, пока наконец не поглотил столько крови, сколько только мог вместить в себя.       Лицо Стивена прояснилось, сгладилось. Его охватила сладостная эйфория. Мальчик же лежал бездыханный. Слишком сильно было желание, а Стивен не в том настроении, чтобы с барского плеча оказывать мелкие услуги, знаки милосердия человеческому роду, искренне им презираемому. Мать бесстрастно смотрела на все происходящее своими глазами-стеклышками. Но, должно быть, в самый последний момент что-то в ней очнулось, екнуло, только на миг. Тело ее будто схватило судорогой, взгляд быстро переметнулся на труп сына и тут же снова застыл. Стивен это заметил.       — Что ж, такое случается, — сказал он равнодушно и носком своей новоприобретенной туфли отодвинул тело в угол комнаты. Ребенок словно стал ещё меньше, чем был, скрюченный и бледный, он лежал на полу, и лишь узенькая полоска крови на шее напоминала о жизни, так быстро потерянной, так недавно приобретенной.       Стивен, не обращая внимания на Энид, сидящую на кухне, пошел исследовать другие помещения. Комнат было всего две — зал и спальная. Не разгуляешься. Он не нашел ничего хоть отдаленно напоминающего гроб, чему не очень удивился, но все равно разочаровался, и поморщился, глядя на убогую двухместную постель. «Что ж, видимо, придется почивать тут», — заключил вампир про себя. Прошелся по комнатам, везде собственноручно задернул шторы и вернулся на кухню.       — Не покидай дома. Если тебя будет кто-то спрашивать, говори, что все хорошо и как обычно. Если мне будет грозить опасность, приди и разбуди меня.       Бывшая хозяйка квартиры послушно кивнула, и Стивен отправился на покой. Он лег на кровать и ощупал лицо руками. Паутина морщин исчезла. Очевидно, он стал выглядеть моложе, более привлекательно, что было ему на руку. Он погрузился в сон, полный болезненных видений.       Через открытое окно весело светило шальное солнце, озаряя уютную комнату прелестными весенними лучами и звуками. До слуха доносилось разноголосое мелодичное пение птиц, перемежающееся с шелестом зеленой листвы. Ветерок прокрадывался в окно, обдавая свежестью, мягкой и ненавязчивой. Еще недавно дожди бушевали над городом, дороги были залиты и погрязали в отвратительной жиже, смеси грязи, глины и еще Бог знает чего, но теперь природа словно опомнилась и сменила гнев на милость, давая возможность бедным промокшим птичкам просушить свои перья, а цветам гордо поднять головы, опущенные под ударами крупных капель.       Такая погода неизменно оживляла людей, наполняла их души радостным трепетом перед наступившей порой любви. Кто-то, чей век уже подходил к концу, вспоминал годы своей юности, мечтательно глядя на беседку, стоявшую в садике много лет и бережно хранившую в одном своем облике дорогие сердцу моменты. А кто-то вкушал плоды молодого озорства, страсти, легкомысленности.       В прихожей, украшенной в весьма популярном тогда стиле рококо с доминирующими светло-желтыми оттенками, все было мирно. Даже более чем. Казалось, само золотистое светило прокралось в комнату, даруя покой и гармонию ее обитателям. На диванчике-канапе сидела прелестная девушка. Она читала вслух Шекспира:

…И бывшая Ромео всех дороже Перед Джульеттой больше не мила. Хотя любовь их все непобедимей, Они пока еще разделены…

      Девушка закончила чтение и взглянула из-под густых волнистых ресниц на своего слушателя. У окна стоял статный молодой человек, опиравшийся на трость. Синий сюртук, накрахмаленная белая рубашка с пышным воротничком, брюки по последней моде — все это выдавало в нем типичного представителя «сливок общества», но из разряда немного старомодных провинциалов. Граф? А может герцог?       Несомненно, он принадлежал к высшему сословию, для которого в Англии были открыты все двери, закрытыми оставались лишь те, чьи замки открывались ключом членов королевской семьи. Девушка же, декламирующая Шекспира, не выглядела так вызывающе-властно, скорее напоминая бутон, готовый расцвести, ласково манящий истинных ценителей непорочной красоты, еще не ставший достоянием жадных глаз обывателей, что замечают лишь розу в самом ее цвете.       Румянец выступил на щеках юной леди, когда она вдруг прервала рассказ.       — Ах, если бы я не знала, как все это закончится! — воскликнула она с искренней грустью.       — Трагичная история, — признал молодой человек, задумавшись о чем-то своем, — Шекспир гениален, он смог передать любовь словами. Не каждому это дано.       — Вы, кажется, тоже пишете стихи? Я слышала…       — О, моя леди, я в сравнении с великими мастерами слова лишь жалкая букашка. Моими стихами впору топить камин.       — Вы так строги к себе, милорд. Я уверена, что вы обладаете настоящим талантом. Все вокруг говорят, как вы образованны и умны. Я не могу с ними не согласиться, и это отнюдь не лесть, — девушка улыбнулась и отложила книгу в сторону.       — Мне очень приятно слышать от вас такие речи в свой адрес, миледи, более, чем от кого-либо на свете, — молодой человек улыбнулся, и направил взгляд своих холодных светлых глаз на девушку. Он смотрел на нее с нежностью. Такой резкий и язвительный на людях, рядом с ней он превращался в котенка, не смеющего даже показать свои когти. Но он не считал это слабостью, скорее даром свыше.       — Лорд Инграм, вы так смотрите… Вы меня смущаете.       — Простите, я, кажется, задумался. По правде, мне есть, что сказать вам. Я давно собирался…       Девушка замерла в предвкушении, и он продолжил:       — Я давно неравнодушен к вам. Лиза, вы заставляете мое сердце биться чаще, моя душа становится мягче и податливее, как воск тает под жаром свечи, когда я только вижу вас. Ваш голос, ваш взгляд, каждая часть вас завораживает меня. Я готов довольствоваться даже пальчиком вашей руки. Мне и этого будет достаточно для счастья. Прошу вас, примите это всерьез. Я хочу, чтобы вы стали моей женой.       Лиза охнула и зарделась. Она быстрым движением соскочила с дивана, подошла к Стивену и пожала ему руку. Это было гораздо дороже любых речей.       — Я не могу подобрать слов. Должно быть… я такая глупая. Я полагала, вы обо мне думаете только как о подруге, да и мое семейство не такое родовитое. Я и помыслить не могла… Однако, я любила вас тихо, в своем сердце. И как отрадно…       Стивен рукой бережно отодвинул волнистые локоны от лица Лизы и, наклонившись, поцеловал ее в губы бережно, чтобы не напугать, но умело. Молодой лорд не отказывал себе в интрижках, которые он затевал с легкой руки друга, которого можно было без приукрас назвать первым сводником и плутом Британии.       Когда он прервал поцелуй, то обнаружил, что Лиза совсем покраснела до самых кончиков ушей. Это было так забавно, но не более забавно, чем трогательно.       — Теперь ты — моя невеста, — рассмеялся он, но не зло, как обычно, а так, как смеется мать над своим ребенком, с терпеливой любовью.       — Теперь я — твоя невеста, — повторила Лиза, посмотрев ему прямо в глаза.