Забвение

Чтоб быть справедливым возмездье могло, Лишь злом воздавать подобает за зло. Фирдоуси

      Стивен поспешно собирался в дорогу. Как ни пытался он отговорить графа от безумной идеи ехать с ним: задействовал все возможные доводы, указывал на опасность, настойчиво убеждал, что он должен проделать этот путь в одиночку, но нет, тот никак не хотел отступать от своего намерения.       Это можно было предвидеть. Вампир, тем не менее, сделал все, что было в его силах, чтобы предостеречь дорогого ему человека, пусть и без толку. Филипп уперся, как баран, так что, исчерпав количество попыток, достаточное для успокоения совести, недовольно трепыхавшейся с тех пор, как он взвалил страшную тайну на чужие плечи, Стивен бросил это гиблое дело.       Виконт знал наверняка, даже запрети он ему сейчас, дай категорический отказ и впрямь отправься один, этот умалишенный непременно последует за ним по пятам, а так будет даже хуже. Сопротивление бесполезно, а война проиграна, не начавшись. Можно и руки умыть.       И больше всего мужчину поразило совсем не то, как его родовитый друг упорствовал в своем намерении составить ему компанию, ибо он прекрасно понимал, если уж граф Бедфорд что-то решил, его ничто не остановит, это отнюдь не ново. Нет, его поразило выказанное Филиппом равнодушие к тем кровавым подробностям, которые оказались неизбежными в рассказе, да еще в придачу не вполне здоровый интерес к вампиризму.       Как хотелось бы оправдать это паранойей, а лучше просто очередной неудачной шуткой. Стивен не всегда умел угадать, смеется ли над ним приятель или говорит предельно серьезно. Ужасно раздражало. Поэтому, наверное, в том числе, он так долго не бывал в гостях, несмотря на то, что сильно скучал по обществу огненно-рыжего озорного гуляки. То есть, кроме того, что Рассел почти всегда пребывал в опиумном угаре, так еще и тогда, когда был в себе, постоянно иронизировал сверх меры.       Стивен вовсе не горел желанием выслушивать язвительные комментарии по поводу своей личной жизни от человека, прокуривавшего себе мозги день за днем. Хотя разлука с единственным другом причиняла ему боль, это было, пожалуй, менее болезненно, чем видеть его похожим одновременно на всех зависимых, видеть, как яркая, сильная натура постепенно обезличивается, ломается. С вестями, которые он принес, Филипп заметно оживился, промелькнула слабая надежда на то, что он еще не потерян.       Граф организовал все буквально за пару часов, не осталось и следа от недавней вальяжности и нерасторопности. Экипаж тоже пообещал предоставить. Так как с Генри приключилось несчастье, пришлось бы кому-то из них двоих садиться на козлы, но и эта проблема разрешилась с легкой руки лорда.       В черного цвета просторный дилижанс были запряжены три крепких скакуна, искоса глянувших на Стивена, когда он забирался в кабину. Да, пожалуй, хорошо, что ему не пришлось управлять повозкой. Он ведь кое-как, помнится, совладал со своим преданным Маратом. Кучер, человек Рассела, которому предстояло править всю дорогу, был совершенно неразговорчивый, угрюмый, с густыми, как щетка, седыми усами, закрывавшими почти всю нижнюю половину лица, и неопрятного вида баками тип. Старик даже не поклонился, только коротким отлаженным движением снял шляпу. И что это было: безразличие или презрение? Какой толк от слуги, который не знает элементарных правил приличия?       Граф уже ожидал его в полутьме пассажирского отделения.       — Он немец, — пояснил Филипп, заметив удивление, написанное на лице только что захлопнувшего дверцу Стивена, и, видимо, счел это за исчерпывающее объяснение всех особенностей причудливого субъекта.       — И как же ты с ним разговариваешь? — не меньше прежнего удивился вампир.       — По-немецки, очевидно, — лукаво улыбнулся собеседник.       — Ты разве знаешь немецкий?       — Бегло. Для связи с Петером хватает. У нас с ним разговор короткий, все по делу. Идеальный слуга, не смотри на видимую грубость. Как по мне, оставить бы только таких, да молоденьких красоток в накрахмаленных фартучках, — сказав это, он похабно облизнулся. — Звучит так, будто я хочу его тебе продать, но, правда, Петер — живое воплощение всего замечательного, что вообще есть в немецкой породе. Аккуратист, трудяга, но лучшее качество — молчание. Молчание — золото в наше время.       — Особенно-то с твоим образом жизни, — поморщившись, ответил Стивен, на что Филипп усмехнулся и легонько толкнул его в бок. — Он хоть понимает по-английски?       — О да, все он понимает. Только никому, кроме меня, ума не хватило догадаться, что это он из принципа все время говорит на своем. Петер рассказал мне страшную историю, знаешь ли, поразительное откровение, причем непонятно, чего он ждал, ведь любой другой тотчас бы рассчитал его, но, надо думать, так уж моя персона располагает к доверию, — Филипп, чрезвычайно довольный собой, посмотрел на него так, будто ждал аплодисментов, но затем, не дождавшись, кашлянул и продолжил. — Так вот, на родине он убил человека, любовника своей жены. И что, ты думаешь, она? Вовремя спохватилась, чертовка, собрала вещички и пулей — в Англию. Тут у нее остались кое-какие связи по молодости, решила, что муженек уж точно не покинет страну, загремит в тюрьму, а она будет в безопасности. Ну как же, ага! Петер выскользнул из рук полиции, пересек Ла-Манш, не зная английского, но наверняка зная то, что он хочет отомстить, вернуть жену, без всякого рукоприкладства, ну, или с минимальным, все по закону. Только вот он нашел ее в петле. Должно быть, бедняжка подумала, он с ней разберется так же, как с тем типом в Германии, то есть, отдубасит до смерти. Трагедия, достойная Ковент-Гардена, а? В общем, обратно было нельзя по понятным причинам, так что решил наш герой остаться здесь, в мокрой и пропахшей рыбой чужой стране. Года два тут проторчал, кем только ни работал, но изъяснялся исключительно по-немецки, специально, будто обет дал, а может и дал, кстати, черт его знает. Петер патриот, каких поискать. Менял постоянно один заработок на другой, пока я его не нашел однажды в трактире. Тогда, проявив интерес, да разведав, что сосед мой по бутылке большой любитель лошадей, эту басню я и услышал. Тотчас же отправил восвояси старого возничего, может, помнишь, был такой — Сэм? Он еще толстый и курносый был. Не помнишь? Да и наплевать. Так что теперь мы с Петером не разлей вода. Я ему деньги и постоянство вместе с тем, что уважаю его любовь к германскому наречию, а он взамен замечательно исполняет свои обязанности и не болтает лишнего. То есть, не болтает вообще. Пустословие — не про него.       — Хорошо, я понял, — почти шепотом сказал Стивен, наклонившись к Филиппу, — но тебе разве не страшно ездить вдвоем с убийцей? И то, что ты сейчас говорил, ведь он мог услышать? Кто сказал, что он хотел, чтоб я знал это?       — Нет-нет, по этому поводу не волнуйся, если ты не заметил, там дождь за окном, весьма шумно. А даже если Петер слышал мою краткую повесть, это же была сущая правда, если он сам, конечно, мне не солгал, так что тут и обижаться не на что. А что до того, что я поделился ей с тобой, надо понимать, ты — не кто-то там. Страшно ли? Разумеется, нет. Я с его женщиной не спал, с чего ради меня убивать? Всегда надо думать о мотивации, друг мой, причем не только и не столько о своей. Если ты бедняк, не бойся вора, если у убийцы нет с тобой счетов и башка на месте, не бойся и убийцы.       Стивен вздохнул, не зная, как на такое полагается реагировать. Это все было, безусловно, очень в духе Филиппа. Кучер убийца, что дальше? Горничная шлюха? Конюх конокрад? Жена младенец?       Вдоволь наслушавшись всякой дряни, виконт решил вздремнуть, потому что дорога предстояла дальняя. Он проснулся от тычка в спину. Всем своим видом выражая недовольство, открыл глаза.       — Глянь-ка, радуга, — изображая саму невинность, его спутник указал на окно, еще мокрое от следов едва прошедшего дождя.       — Ты правда разбудил меня, чтобы посмотреть на радугу? — щурясь со сна, спросил Стивен.       — Ворчишь, как старик. На кой черт тебе вообще спать, если ты теперь бессмертный?       — Не бессонный ведь, — таков был незатейливый ответ. И не поспоришь.       — Справедливо, но, вообще-то, не очень логично. Если тебе не надо есть нормальную еду, не надо пить, на кой черт нужно дрыхнуть посреди дня?       — Я ведь становлюсь обычным человеком. Возвращаются всяческие потребности.       — Ах, потребности? Почему не жрешь тогда, умник? У меня тут пирожные, кстати, — покопавшись в своем саквояже, мужчина вытащил слегка сплющенные эклеры, старательно завернутые в бумагу.       — Я бы не стал рисковать, — вежливо отозвался виконт.       А ведь раньше ему нравились эклеры, очень даже нравились. Нарочно, наверное, Филипп взял именно их, памятливый негодяй. Но сейчас при виде желанной когда-то сладости он был спокоен, как индийский монах, даже, пожалуй, неприятно было смотреть на этот сморщенный кусок теста.       — Нет уж, дружище, давай попробуем, вспомни, чему нас научил опыт с серебром.       Стивен вздрогнул, вспомнив, чему их на самом деле научил опыт с серебром. Во время обсуждения поездки в доме Филиппа тот неожиданно ткнул его в руку серебряной вилкой. Стивен тогда подлетел с кресла, как ошпаренный, а на руке остался шрам, похожий на ожог. Зато естествоиспытатель был невероятно доволен своим так называемым экспериментом. Говорил, разъяснил один вопрос, касающийся уязвимости вампиров, даже пытался убедить его в том, что это можно использовать против Марко. Как, попробовать убить его вилкой? Или, может, ложкой?       — Я напробовался, спасибо.       — Какой же зануда. Все в этой жизни надо проверять, очень полезная привычка. Зная сильные и слабые стороны того, что тебя окружает, а главное — свои собственные, далеко можно пойти. Я вот всегда подвергаю все критическому анализу, испытываю на прочность. Однажды мне показалось, что моя подружка из борделя нечистая. Я тогда преизрядно выпил. Ну я взял ее за нос и подергал в разные стороны. Нос не отпал, на основании этого я сделал вывод, что мне нужно дать ученую степень по медицине. Правда, вывод этот я сделал уже, так сказать, постфактум, тогда я решил только то, что буду иметь бабу с носом и, вероятно, без сифилиса, но надо понимать, эксперимент все ж не по Бэкону, возможны и погрешности. А вообще великолепный способ диагностики, что скажешь?       — Скажу, что отец бы тобой не гордился, — буркнул Стивен, шокированный непрошенными подробностями личной жизни графа. Он не понимал, что общего может быть у Фрэнсиса Бэкона и проститутки, больной сифилисом. И была ли вообще проститутка или он выдумал ее на ходу?       — Велика потеря, — цокнул языком Филипп. — А, собственно, какой именно? Старый лорд не был мне отцом, он же бесплоден. Не знаю, что заставило его поверить в то, что мертвое семя чудесным образом ожило и породило меня. Если бы это и впрямь Бог послал ему подарочек, вероятно, на свет появился бы не я, а кто-нибудь поприличнее.       — О чем ты говоришь, Господи? — окончательно растерявшись, всплеснул руками виконт. Ему было тошно слушать такие вещи о покойном графе, которого он всегда уважал. А недостойный сын все никак не мог успокоиться:       — Я же сказал, Господь тут, видно, не причем. Мать моя просто-напросто согрешила с ирландцем, который был здесь проездом. Она сама мне в этом перед смертью призналась. Да, в общем-то, очевидно было. Всем, кроме старого лорда. И тебя, видимо, что ты аж посерел? Да ладно, ты его видел вообще? У лорда Рассела были русые волосы, у матушки моей светлые, как лен. А теперь внимание, — Филипп взъерошил свои рыжие кудри. — Спасибо моему наивному высокородному папаше за то, что растил меня, как кровного наследника, а не как ублюдка-последыша. А что касается второго папаши, так он вроде был актером. И днем с огнем теперь не разыщешь того, кто даровал Англии дьявольски прекрасного меня. Мать про имя даже не заикнулась, хоть я ее спросил, из чистого любопытства. И, честно, мне наплевать. Вряд ли от родного мне досталось бы такое шикарное наследство. А тут, м-м, не жизнь, а сказка.       — Какой же ты омерзительный, — окончательно скованный цепями цинизма, наглости и безбожия, лорд Инграм не мог даже возразить, так неприятна ему была эта тема. Пусть даже приемный, и что? Разве, будь он сам приемным, он так говорил бы о человеке, вырастившим его в заботе и достатке? Это делало заслуги лорда Рассела больше, а не меньше.       Филипп расхохотался и похлопал ссутулившегося товарища по плечу.       — Сейчас я тебе все же скормлю эти пирожные, и никуда ты от меня не денешься. Слыхал, сладкое лечит от застоя желчи в организме. Я, не забывай, эксперт в вопросах медицины.       Как же, эксперт. Мог бы быть экспертом, скажем, в латыни, если бы со скандалом не был исключен из Кембриджа на третьем году обучения за какую-то выходку, которую не смог прикрыть даже его графский титул. Виконт всегда избегал этой темы, уходил или начинал другой разговор, только заслышав о ней. Знать не хотел, что там вытворил Филипп, ибо он был способен вообще на что угодно.       — Желаешь, чтоб меня вывернуло на твои брюки? — процедил Стивен угрожающе. Он знал, как его спутник дорожил тряпьем.       — О нет, они новые! — воскликнул Филипп. — Ладно, так уж и быть, твоя взяла. Можешь дрыхнуть дальше.       — Да уже и не хочется как-то…       Остаток пути до пристани они провели практически в полной тишине, прерываемой лишь стуком копыт и другими ненавязчивыми проявлениями многоголосой природы: то шелестом листьев, то пением малиновки, то начинавшим накрапывать дождиком. Вампир настороженно прислушивался к звукам извне, хорошо помня, как он проспал кончину несчастного Генри. Но еще было светло, да и вряд ли ему теперь стоило бы страшиться чего-то эдакого. Правда, с ним был смертный, поэтому лорд Инграм все же был бдителен.       Настроение у Филиппа в какой-то момент значительно переменилось, теперь он то и дело почесывал руки, затравленно оглядывался по сторонам. Лицо его побледнело, покрылось мелкими капельками пота. Стивен не спрашивал, догадывался о причинах. Лишь когда друг принялся копаться в сумке, а потом трясущимися руками вытащил какой-то деревянный коробок, распахнул его, и содержимое открылось глазам вампира, он коротко сказал:       — Не надо, Филипп.       — Если бы все было так просто, — в этих словах сквозила тоска смертельно больного, одной ногой стоящего в могиле. Сидевший перед ним потускневший человек совсем не был похож на графа Бедфорда, в развязности которого читались королевские замашки. Он словно бы сжался, одеревенел.       — Ты уже колешься этой гадостью? — до сих пор мужчина надеялся, что все ограничивалось курением, но, видимо, жестоко ошибался.       — Да, пару месяцев. Это необходимо, сейчас точно, поверь мне. За дорогу я отойду, высплюсь, буду человеком. Нельзя оставаться таким… Я могу все испортить, понимаешь? — он выплевывал слова, как, бывает, чахоточные выплевывают кровь на белые шелковые платочки. Раз — пятно, два — пятно, три — алое осознание неизбежности.       — Для чего ты поехал со мной, несчастный? Ты ведь помнишь мой рассказ, как опасен этот треклятый цыган. Если мы правда найдем его, я буду с ним биться.       — И я не буду тебе мешать, — вымученно улыбнулся Рассел, стараясь изобразить обычную свою усмешку. — Думаешь, боюсь смерти? Как же, пусть она меня боится. В рабство меня взяла даже не женщина, а эта жалкая бутыль. Разве похожа на убийцу, маленькая, пузатая? Вот и я не думал… Никогда не думаешь, пока не становится поздно.       — Ох, Филипп, что с тобой стало? — выдохнул вампир. Он ругал себя, что был так нетерпим к шуточкам друга. Лучше видеть его ехидно-насмешливым, чем таким — жалким, трясущимся двойником, восковой куклой.       — И не только со мной, — ядовито прошелестел Филипп на вопрос, не требовавший ответа, учуяв в нем жалость и злясь от этого на себя и на Стивена. — Пусть я не проживу долгую жизнь, но она хотя бы будет веселой. Я на запираю себя в кабинете, не мечтаю по ночам о своей единственной. Нет, друг, не надо мне сочувствовать, если ты вдруг надумал. Я пью эту жизнь до дна. Истина в вине, да в других примитивных развлечениях. Взлетая на моральный или, быть может, интеллектуальный Олимп, становишься не человеком, а субстанцией. Я предпочитаю грешить и радоваться на земле, предпочитаю чувствовать, что я из плоти, из крови. Грешить и радоваться…       Больше он говорить не мог, да и все уже было сказано. Только вытащив иглу шприца из своего предплечья Филипп распрямился, перестал дрожать. По телу прокатилась видимая волна экстаза, томительного облегчения, и вскоре сей великий грешник, только что хваставшийся наполненностью своего существования, уснул сладким сном опиумного наркомана, то и дело бормоча себе под нос что-то невразумительное, кажется, слова любви или вроде того. Интересно, кому он шептал это? Шлюхе?       Прошло еще несколько часов. Путешествие по суше должно было смениться путешествием по морю. Канал преодолели достаточно быстро. Смеркалось. Инграм, простоявший на палубе все время, мысленно отметил, что может контролировать себя и не бросается на людей. Это было важной новостью, потому что остаток пути ему все еще предстояло преодолеть вдвоем со своим теплокровным товарищем, который самонадеянно пренебрег даже нательным крестиком, хотя Стивен нутром чувствовал, что он может послужить надежной защитой от мертвечины, коей он теперь являлся.       У Филиппа и здесь все оказалось подготовлено, чему Стивен был безмерно рад. На том берегу их поджидала повозка со свежими лошадьми. Петер, который, кажется, не знал усталости, должно быть, успел выспаться за короткий промежуток времени, пока они находились на борту корабля, и, как ни в чем не бывало, опять погонял лошадей. Рассел взбодрился и на берег Ирландии сошел уже прежним, так что выдавал его только избыточный блеск в глазах.       Виконт всю дорогу думал о двоих людях: Лизе и Марко. Хотя второго не стоило считать человеком — слишком большая честь. Он представлял себе то как честно признается девушке во всем, то как излечится от этой напасти и лишь спустя много лет поведает о произошедшем, то как напишет прощальное письмо и ради ее безопасности отправится бродить по свету, не забывая о своей суженой ни на секунду, отпустив от большой любви. Последний вариант ему давался тяжелее всего, казался слишком неправдоподобным. Он не мог оставить невесту, зная, что она будет страдать.       Больше, чем увидеть Лизу, он сейчас хотел бы только увидеть Марко, виновника всех его несчастий. Стивен свято верил, что проклятье обратимо, что его можно победить. Он непременно выведает тайну у цыгана и его шайки, да, так и будет. Даже помня исход предыдущего поединка, Стивен не слишком беспокоился о грядущем. Теперь он знал о своем преимуществе. Было кое-что в его голове, заставившее древнего нечестивца замереть, растеряться. В ту ночь он без стука вошел в его разум и планировал провернуть это вновь, но уже более осознанно.       Думал и о сказанном ранее. Пожалуй, что рыжий мерзавец не так уж и ошибался, пусть это и тяжело было признать. Сидя за отцовским столом, заполняя бумаги, ворча на прислугу, все чаще избирая общество зрелых и даже пожилых джентльменов, виконт не замечал, как превращается в презренного консерватора-провинциала. Не эту ли породу людей он когда-то высмеивал?       Он и впрямь не вырос тем, кем мечтал быть. Кем они мечтали быть когда-то, кажется, целую вечность назад. Благородными героями, отнюдь не праздными, но притом не обремененными канцелярией, семьей. Нет, они никогда не фантазировали о семье. Только о принцессах. А что с ними делать дальше? Жениться, да уж, наверное. Но куда-то дальше за эту воздвигнутую мальчишеским разумом стену мысли никак не шли, законопослушно замирая у бесплотного барьера.       Уже здесь их представления существенно расходились. Стивен грезил о кроткой нежной деве, и отражением этого образа, единственным сбывшимся сном из далекого детства стала Лиза. Филипп же хотел себе не столько принцессу, сколько напарницу, амазонку, волевую и страстную. Конечно, в их головах не было полного понимания ни страсти, ни невинности, однако образ, началом которому послужили наброски, сделанные по неопытности, завершался будто бы независимо, где-то глубоко, в Тартаре подсознания.       Верно, Стивен променял свои идеалы на скучную жизнь средненького дворянина, единственным светом в жизни которого стала девушка, небогатая, пожалуй, не слишком красивая. Но разве сам Филипп Рассел был лучше? Разве этот человек, развращенный до гротеска, жестокосердный и стремительно теряющий остатки человечности в бокале вина и дыму сигарет, человек, чья кипящая кровь холодела, разжижалась, превращалась в компот, разве он стал героем? Нет. И неизвестно, кто из них оказался большим предателем по отношению к себе самому из прошлого.       Придя к такому выводу, лорд Инграм, все же тронутый обвинением, успокоился и попытался сосредоточиться на предстоящем деле. Сперва он должен был попробовать расспросить цыгана о том, можно ли снять заклятье, а если он не даст ответа, что ж… Придется пойти на крайние меры. Вполне возможно, Марко, повадками похожий на зверя, просто разорвет его на кусочки, но разве это не лучше, чем и дальше быть подобным ему? К тому же, он помнил: «Не могу убить что породил». Если ему не послышалось, то в его руках было огромное преимущество, а Марко был связан по рукам и ногам путами какого-то древнего и кровавого языческого ритуала.       Путники наконец заехали в город. Стивен понял это по сменившемуся пейзажу, до того было видно лишь изумрудные равнины, в ночи темно-зеленые, да приземистые крестьянские домишки. Здешние деревни, до сей поры то и дело проплывавшие за окном, выглядели так, словно они спали несколько веков. На первый взгляд было похоже, что совершенно ничего не изменилось с тех времен, когда его предки, облаченные в кожаные дублеты, с луком охотились на оленей.       Окраины самого Корка были зрелищем малоприятным, как и любые окраины. Тут, прижавшись друг к дружке, стояли постройки в мещанском стиле, совсем другие — неумелые копии того, что можно было увидеть в центре. Убогие трущобы с выбитыми окнами, заделанными тряпьем и бумагой, причем перед каждым домом красовалась сточная канава, так что вонь была вполне сравнима с королевской вонью столицы.       В этих районах, как водится, обитали не самые богатые люди, наверняка куда менее счастливые, чем сельские жители, потому что издавна не умели довольствоваться малым и слишком часто видели богачей, чтобы смириться со своей участью. В городах всегда пруд пруди преступников разных мастей, которые ползут с периферии в центр, как голодные крысы, ведомые чутьем наживы, предвкушением сытного ужина.       Деревня, хоть там тоже были зажиточные и бедные, никогда не допустила бы такую социальную пропасть, которую можно было наблюдать здесь, а еще лучше, нагляднее — в Дублине или в Лондоне, если уж говорить об Англии. Стивен бывал в Лондоне и чуть было не потонул в грязи Ист-Энда, этого рассадника воров и попрошаек. В общем, ему по душе был родной Бристоль, очарования же города-муравейника он так и не уловил.       Филипп потянулся, довольный, как мартовский кот, зевнул и выглянул в кой-то веки наружу, очнувшись ото сна.       — Замечательно, вот и страна моих отцов, — многозначительно объявил он.       — Каких отцов? — машинально спросил виконт, запамятовав, что собирался не поднимать больше этой темы.       — Одного отца. Отца и отцов его отцов. Второй мой отец родился не здесь, а напрасно. Потрясающая архитектура, каков местный колорит, вот, ты только взгляни на этот шедевр.       Стивен взглянул. На фасаде какого-то нежилого здания красовалось схематичное изображение фаллоса. Ну конечно, не Джоконду же он ожидал увидеть.       — Говорят, древние римляне тоже таким промышляли. Ну, знаешь, рисовали чего-нибудь на стенах, так сказать, на злобу дня. По-моему, за этим будущее. Почему в соборах малевать святых можно, а на стенах публичного дома нельзя? Ведь от того, где будут изображены эти святые, они не потеряют ни культурной, ни религиозной ценности. Разве если бы Да Винчи написал витрувианского человека на потрепанном куске пергамента, перестал бы он быть шедевром? Хорошо писать на холсте, а попробуй подчинить себе, скажем, дерево или камень.       — Так займись этим, Филипп, присоединяйся к этому… живописцу, — не было сил поддерживать бессмысленный диалог.       — Нет-нет, не в этой жизни, пусть справляются без меня безымянные гении. Не поймут, назовут сумасшедшим. Так что, не желаю обгонять время. Первопроходца не всегда венчают лаврами, порой ему достается шутовской колпак.       — Тебе он был бы к лицу, — Стивен, как мог, отмахивался от пространных рассуждений на тему искусства, было совсем не до них, но его разбушевавшийся собеседник не хотел этого понять.       — О, знаю, как ни странно, я его примерял. Позаимствовал у одного из артистов бродячего цирка. Тебе какой больше по вкусу, обычный цирк или цирк уродов?       — Обычный, разумеется. Смеяться над больными людьми аморально, — не задумываясь, ответил мужчина.       — Иногда мне кажется, это они смеются над нами. Смеются, да, если хватает ума. А что до морали, думается мне, там ее побольше, чем в иных церквях, — на губах заиграла знакомая полуулыбка. Смеялся надо всем миром, но никогда — над собой.       — Не богохульствуй.       — Это плевок не в Бога, а в прихожан и тех, кто носит сутаны да рубища, думая, что неброская или грубая ткань может сокрыть гнилую душу, — ловко парировал граф, приглаживая изрядно подрастрепавшиеся волосы.       Наряд у него был, надо сказать, достаточно странный: длинное пальто, издали кажущееся черным, но на деле темно-болотное, костюм-тройка шоколадного цвета, высокий жесткий воротник, кокетливо выглядывавший из-под верхней одежды, а поверх него — ониксовый шелковый галстук в белую крапинку. Хороший выбор для светского раута, но никак не для поездки в Ирландию, особенно учитывая то обстоятельство, что им предстояло наведаться в цыганский табор и, скорее всего, убить вампира.       Стивен намеревался оставить друга где-нибудь в трактире, не желая рисковать здоровьем и даже костюмом щеголеватого собрата.       — Когда-нибудь ты перестанешь трепаться?       — Сию минуту, сэр, мы ведь как раз приехали. У меня так затекли ноги, что, похоже, тебе придется выносить меня на руках, — он состроил жалостливую гримаску, похожую на те, что можно было увидеть на полотнах Брейгеля. Инграма всегда пугали эти странные округлые рожицы, несмотря на то, что они должны были быть забавными. Изображенные на картинах чудики были похожи на свиней или на крыс, на каких угодно четвероногих, но не на людей.       — Могу вытолкнуть из кареты, устроит?       — Черная неблагодарность! — прикрикнул на него Филипп.       Да, театр потерял великолепного лицедея. Тот, кто должен был стать артистом, родился графом. Возможно, где-то сейчас в заштопанном платье с трудом натягивал на лицо улыбку для неблагодарной темной публики граф, рожденный артистом.       Стивену давно казалась заманчивой мысль о свержении монархии. Одна только демократия способна расставить все на свои места, так он думал пару лет назад. Но чтобы к ней прийти, многим пришлось бы занять места в могилах. А черви работают без разбору, хоть ты каменщик, хоть король, хоть сам папа римский.       Кряхтя и ругаясь, Филипп все-таки вылез из дилижанса и чуть не упал. Но поблизости, к счастью, оказался верный Петер, подхвативший его под локоть.       — А ты, небось, даже зад себе не отсидел? Сколько еще там у вас преимуществ над простыми смертными? — гаркнул мужчина, шагнувший прямо в лужу и заляпавший штанину.       — Чего ты орешь на всю улицу?! — вампир недовольно зашипел.       Петер из-под густых бровей кольнул его недоверчивым взглядом. «Убийца, — подумал Инграм, — тебе ли смотреть осуждающе?». Затем вспомнил, что и сам недавно стал душегубом, пусть и не по доброй воле.       Они остановились у паба. Стивен собирался сыграть на любви товарища к спиртному. Отведя его в сторону от зоркого Петера, заговорщицким тоном сказал:       — Послушай, Филипп, ведь сейчас ночь. Я голоден, как волк, и чувствую, что срочно нужно насытиться, иначе будет худо. Мне, тебе, любому, кто подвернется под, м-м, холодную руку. Лошади устали, и домой мы сразу не поедем. Даже если все получится, заночевать все равно придется тут. Я вообще пока не чувствую Марко в городе, мне кажется, он где-то в пути, может быть, мы его опередили. Так что предлагаю тебе пока снять здесь комнату, а желательно, чтоб две, но одна тоже сойдет в крайнем случае. Можешь выпить, это уже твое дело, но совсем не напивайся, предприятие наше очень важное, помнишь?       Филипп с подозрением покосился на него, поправляя надетый набекрень минуту назад цилиндр, который вскоре предстояло снова снять. Должно быть, взвешивал, сколько правды в этих словах. Стивен не очень хорошо умел лгать, но, похоже, ему повезло, потому что, немного подумав, граф кивнул и, развернувшись на каблуках, бодрым шагом направился к пабу, на котором висела вывеска: «О’Салливан и кошка». Иногда виконт думал, что трактирщики соревнуются за самое нелепое название заведения. А ведь это было далеко не худшее.       Интересно, что именно заставило его согласиться? Перспектива напиться или нечто другое? Немного страшно было оставлять лорда наедине с ирландцами, о которых вампир всегда был не лучшего мнения, но все же менее страшно, чем брать с собой. Убедившись, что Филипп дошел, и дверь за ним захлопнулась, виконт выдохнул с облегчением.       Он и вправду чувствовал присутствие Марко, но отнюдь не далеко, напротив, так близко, что дыхание в зобу сперло, как только он это осознал. Сейчас они находились недалеко от портового района, он понял это по солоноватому запаху моря.       Крови совсем не хотелось, это примитивное желание скрылось, уступив куда более сильной жажде — жажде мести.       Стивен шагал, сам не зная куда, так, точно его движениями кто-то управлял, кто-то, кто очень хорошо знал дорогу. В конце концов он, оказавшись в корабельных доках, приблизился к одному из деревянных помостов, ступил на него, доски слабо скрипнули, привычные к тяжестям, но оттого не менее старые и сухие, а затем остановился. Пришел.       Он различил на конце помоста возле самой воды очертания двух фигур. Волны мирно качались, где-то крикнула чайка, страдающая от бессонницы, было тихо, так, что Стивен слышал, как бьется сердце и стучит кровь в ушах. Ловушка. Его ждали здесь, в безлюдном месте.       Раздался голос, знакомый до боли:       — Знал, что ты придешь, гаджо. Думал, не говорю на вашем языке? Живи столько, сколько я, научишься многому. Сделал ошибку, подарив тебе лекарство от смерти. Англичане… гордые, но глупые, — цыган тряхнул иссиня-черными кудрями. Он источал величие и в той простой одежде, в которую был облачен. Материя прятала сильное мускулистое тело, резко очерченные контуры которого невозможно было скрыть даже монашеской мешковатой рясой. Осанистый, широкоплечий, Марко был бы даже красив, коли не был бы так страшен.       Рядом с ним стоял Баро, бледный, сгорбившийся, совсем не похожий на того статного гибкого парня, первым встретившего новообращенного во второй жизни. Стивен собрался с духом и заговорил, стараясь держаться уверенно:       — Скажи мне, цыган, как избавиться от проклятия? Скажи и мы разойдемся с миром.       — Проклятия? — тот утробно засмеялся, похоже сразу на хохот гиены и рычание льва, на рокот грома и хрип умирающего. — Нет никакого проклятия, глупец. Есть дар. Нет лекарства от лекарства.       — Ты уверен? — Стивен трясся от негодования и от ужаса, в холодный чан с которым погружался при одной мысли, что он и впрямь никогда не станет прежним. — То есть, я обречен быть таким на веки? — прибавил он уже тише, зная, каким будет ответ.       — Минута, час, год, десять лет, век… Тебе решать. Станешь тем, кого называют Богом. Уходи, глупое дитя, уходи и радуйся своему спасению! — рыкнул Марко, чутко ощущая страх, исходивший от своего творения.       В какой-то момент вампир и впрямь думал развернуться и уйти, уйти ни с чем, подальше от этого зловещего мертвеца, говорившего жуткие вещи. Но остановила его мольба, которую он случайно прочел во взгляде Баро. Он вспомнил, и смелость снова вернулась, и дрожь ушла.       — Зачем ты убил ту девушку?! Она ни в чем не была виновата! — резко швырнул он обвинением в оппонента.       — Не я, ты, — многозначительно сказало существо, в его голосе не было ни злобы, ни насмешки — холодная констатация факта. — Необходимость. Она и ее родители знали, у меня власть над их жизнями. Я дарую и я отнимаю. Таков закон.       Ответ был удовлетворительным, и трусость, присущая всем нам в минуты опасности, исходящей от чего-то сверхъестественного, могучего, того, что старше и весомее тебя самого, эта самая трусость чуть не взяла верх. Он перевел взгляд с Баро на самого Марко, до того опасаясь смотреть глаза в глаза.       И в отражении налитых кровью глаз увидел сотни смертей, изувеченные трупы, услышал крики женщин, детей, хруст костей, треск ткани. Нет, чудовищу не жить, твердо решил Стивен, вернее, решила его рыцарская жилка, прятавшаяся так глубоко, что он и сам забыл про ее существование. Марко мгновенно понял это по изменившемуся выражению его лица. Втянул ноздрями воздух.       — Был готов. И к этому, — он тотчас выхватил нож из-за пояса и прижал лезвие к горлу Баро. — Уходи, иначе ему не жить.       Стивен не долго думая, сконцентрировался и дотянулся до темного сознания древнего кровопийцы. Сработало. Тот покачнулся, как пьяный, выронил нож. Вновь его взору на пару мгновений открылись картины невероятной жестокости, он увидел палатки, вспыхнувшие, как факелы, почувствовал запах горелой плоти. Он не хотел видеть такие зверства, это было выше его сил, но, видимо, обезоруживая кого-то таким образом, неизбежно заражаешься чужими мыслями, воспоминаниями. Тогда, в прошлый раз, он испытал похожее чувство, но не понял, что это было. На несколько секунд ворвавшись в полную ярости душу почувствовал, как впитывает гнев вампира, чужеродный, иррациональный.       Баро, воспользовавшись замешательством хозяина, побежал. Промчавшись мимо Стивена, он оглянулся, выдохнул: «Спасибо». Марко, пришедший в себя, яростно заревел.       — Неблагодарные твари!       Инграм больше не стал ждать, сразу кинулся на него, но соперник уже был готов и совершил странный маневр. Подняв нож, он метнул его в бегущего Стивена, а затем шагнул назад и упал прямо в морскую гладь. Попал в плечо. Мужчина отлетел назад от силы броска, доски под ним застонали. Он сумел вытащить нож, но потерял время. Когда вампир достиг того места, где только что стоял цыган, он в недоумении уставился в воду, выискивая пузырьки или еще какие-то следы жизни. Ничего не было видно.       Не успел он среагировать, как перед ним поднялся огромный столб воды. Взмахнув тяжелыми кожистыми крыльями, Марко в своем уродливом животном обличьи спикировал на него, ударив в грудь так, что Стивена отбросило на несколько метров. Острая боль пронзила все тело. Нужно было подняться, и он поднялся, быстро вытащил из ножен кинжал, который вчера подарил ему Филипп, и встретил новый налет врага. Порезал крыло. Носферату взвыл, но не упал, а вновь ринулся в атаку.       Стивен несколько раз промахивался, а Марко успевал полоснуть его когтями так глубоко, будто они были стальными. Но Инграм все же попал, увернувшись. Лезвие зацепилось за другое крыло, и, безуспешно пытавшийся взлететь вампир добился лишь того, что оно с мерзким скрежетом разорвалось. Марко впал в исступление, понимая, что бьется не на жизнь, а на смерть. Стивен больше не мог остановить его разумом, потому что цыган был наготове.       Разъяренный, он повалил британца на землю, вырвал кинжал своей огромной волосатой лапищей, второй удерживая его за горло так, что Стивену казалось, сейчас все будет кончено, мир потухнет. Вампир замахнулся, правда, целясь не в сердце и не в голову, а в живот.       Стивен плохо регенерировал, он понял это еще в бою, и трясущейся от нечеловеческого напряжения рукой пытался остановить фатальный удар, закончивший бы поединок. Но хватка Марко неожиданно ослабла. Стивен пытался восстановить дыхание, с недоумением наблюдая, как алые глаза меркнут, подобно угасающим уголькам в едва потухшем очаге, приобретают цвет смолянисто-черный. Посмотрев вниз, он заметил железный прут, торчавший из грудной клетки вампира.       Марко слепо смотрел перед собой, еще держась на одной руке, нависнув над ним. Инграм был готов поклясться, ему показалось, что белое как скатерть лицо цыгана разгладилось, утратив те демонические черты, и он улыбнулся, уставший от вечной жизни, а потом что-то прошептал на языке, непонятном Стивену, а потом рухнул прямо на него. К счастью, виконт успел откатиться в сторону, так что кусок прута не задел его. Но вот труп пришлось от себя отбросить. Еще раз взглянул на того, кто за короткое время стал ему ночным кошмаром. И верно, звериное начало исчезло, точно его и не было. На брусчатке лежал обыкновенный мужчина средних лет, хорошо сложенный, сохранивший посмертно следы незаурядной физической силы, но все ж совершенно обыкновенный. С трудом верилось в подобную метаморфозу.       — Быстрее сэр, англичанин, — торопливо пробормотали у него над ухом.       Стивен вздрогнул, поднял голову. Баро, взъерошенный, растерянный перетаптывался с ноги на ногу.        — Скоро сюда придут синие, — оглядываясь по сторонам, шептал парень. Он помог Стивену подняться, хотя едва ли вампир нуждался в помощи.       Синие, значит. Полицейские. Да, он был прав, нужно было сматываться, лишних пояснений не требовалось. Поднявшись на ноги, виконт спешно последовал за Баро в темные переулки. Они долго шли. Цыган то и дело замирал, прислушивался, будто ждал угрозы отовсюду, слышал Марко в каждом шорохе, в каждом звуке, тоже никак не мог свыкнуться с тем, что его больше нет.       И лорд Инграм, про себя смеявшийся над суеверным мальчишкой в том лесу, теперь понял, каково это. И он боялся не меньше, хотя древнее зло, похоже, наконец покинуло мир людей. Но Стивен знал кое-что наверняка: этот горящий ненавистью взгляд останется с ним до самого последнего вздоха.       — Не могу поверить. Смерть. Я думал, он никогда не умрет, — как-то по дороге сказал юноша, выразив общую на двоих мысль.       Стивен сбавил шагу. Слова Баро вернули его в реальность, и он перестал слепо следовать за проводником, как цепной пес. Остановился. Находясь под впечатлением от недавней схватки, он чуть было не упустил одну важную деталь, а именно — слишком давно не утолял он жажду, которая теперь, кажется, стала еще сильнее, чем тогда, когда он загубил жизнь крестьянки. Вампир обратился к своему провожатому:       — Постой, Баро. Я хочу крови. Тебе больше не безопасно находиться рядом со мной, боюсь, что не смогу совладать с этим. Я остановился в трактире, он называется «О’Салливан и кошка». Как только я сделаю свои дела, то приду туда. Это, кажется, на востоке отсюда, не слишком далеко. Там будет мой друг, он рыжий, очень рыжий, ты его узнаешь, но, наверное, лучше с ним не заговаривай. Подожди меня где-нибудь, внутри, снаружи, не знаю…       — Понял, сэр. Дорогу найду, — кивнул парень, не задавая лишних вопросов, и скрылся в ночи.       Стивен, согнувшись в три погибели, пробирался по тесным, давящим улочкам. Ему мерещилось, что из каждого окна на него глазели зеваки, хотя город давно был погружен в сон, и умом он это, безусловно, понимал. Возможно, шум в порту и привлек чье-то внимание, но прежде, чем убийцу начнут всерьез искать, пройдет немало времени.       Он заметил на плаще пятна крови, снял его, бросил в ближайшую кучу мусора, затем подумал, что это совершенно неразумно. На темно-синей плотной ткани кто-то вряд ли различит бордово-бурые отпечатки. Без сомнений, одежду необходимо будет утилизировать, но не прямо здесь, иначе, расхаживая по городу в одном лишь пиджаке поверх рубашки и жилетки, можно привлечь еще больше ненужного внимания.       Вампир мучительно обдумывал, откуда взять кровь, когда заметил, как из питейной вывалился какой-то морячок, напевавший себе под нос похабную песенку про некую Элли, дочь капитана с огненными косами и глазами цвета морской волны. Не ирландец, судя по режущему слух кокни, тоже англичанин.       Молодой человек не старше лет двадцати пяти от роду думал, наверное, о девках, когда нежданно-негаданно пришла беда. Стивена при виде такой беспечности и вопиющей жизнерадостности было начали мучить угрызения совести, но жажда почти всегда доминировала над моралью, он это уже усвоил. Исключения не случилось.       Будь трижды проклят Марко и его поганая душа. Может, ему солгали, и вампиризм излечим? Нет, вряд ли. Старый цыган стал слишком примитивен для лжи, хотя, поговорив с ним, Стивен теперь не был в этом так уж уверен. Жесток, да, но глуп ли? С уходом человечности не обязательно уходит рассудок, а вот разум — да. Вероятно, отродье сохранило многие прижизненные качества той серой массы, что заполняла его черепную коробку, но слишком очерствело за многие годы звериного существования. Мужчина содрогнулся, ему показалось, что судьба Марко может стать судьбой любого вампира. И его в том числе, и его в первую очередь.       Эти скверные мысли жужжали, как мухи, у него в голове, пока он пил кровь, молодую, теплую, целебную. Раны, еще кровоточившие, принялись стремительно затягиваться. Оттащив жертву в ближайший тупичок, он прикинул, возможно ли выжить после такого опыта, но так и не пришел к определенному заключению в силу скудных познаний в медицине. Он, конечно, экспертом не был, в отличие от некоторых. Нужно было проверять, а проверять времени не было.       Лишь пару раз свернув не туда, вскоре он вышел к пабу, где оставил своего злополучного товарища. Отер кровь с лица прежде, чем показаться при свете газового фонаря. Лишь затем вошел внутрь. Свет и шум сбили его с толку. Разве в такое время не полагается спать? Он думал, сейчас все посмотрят на него, увидят кровь, непременно поймут, что перед ними убийца, тогда придется бежать, быстро-быстро, а что потом — известно только Богу.       Но на него, похоже, никто даже не обратил внимания. Народ столпился у двух сдвинутых столов так, что издали совершенно не было видно происходящего там. Стивен подошел к скоплению людей, аккуратно подвинул в сторону какого-то дылду еще выше него. Но, в общем-то, он услышал прежде, чем увидел. Голос, который он ни с чьим бы не спутал и пронзительный свист.       — Ха! Флеш рояль! — Филипп облокотился на спинку стула, ехидно всматриваясь в стремительно багровевшую пятнами физиономию оппонента, плешивого тощего джентльмена в застегнутой на все пуговицы твидовой жилетке. Казалось, сейчас тот рухнет без чувств.       — Ну вот, опять проигрался, Билли, — по-отечески мягко упрекнул бордового джентльмена плечистый старик с пегой серебристо-рыжей бородкой, — говорил же я тебе, этот сукин сын — настоящий ирландец.       — Самый настоящий, — хищно улыбаясь, добавил победитель, в отличие от проигравшего равномерно розовый, каким он всегда становился от жары, а здесь была невыносимая духота. — Ну-с, кто-нибудь еще хочет испытать фортуну?       — Не, спасибо, парень, у меня дети дома, им кушать хочется, — сказал кто-то то, и непонятно было, смеяться от этой фразы полагается или плакать. Но компания была явно навеселе. Все, как это свойственно подвыпившим людям, пытались перебить друг друга, рассыпаясь в похвалах:       — Хоро-ош, заходи сюда почаще. Ты, может, и блефуешь, но коли не пойман, так и не вор. А, видит Бог, мы тут во все глаза смотрели за тобой, — здоровый, как бык, парень истинно крестьянского вида звучно хлопнул Филиппа по плечу.       Стивен, позабыв про свои горести, вскипел при виде подобного безобразия, но внешне остался спокоен. Как смеют эти оборванцы так вести себя с пэром Англии, возмущался он про себя. Наверняка этот индюк опять назвался каким-нибудь Диком из Йоркшира. Какое счастье, что король не видит, что вытворяют его вассалы вне Палаты лордов.       — Да-да, точно, черт возьми, молодец. Ирландская кровь! Скажу честно, парень, как услышал говор твой, думал, задушу голыми руками. Ошибся, извиняй! — выдал весьма проникновенную речь еще один посетитель.       — Ладно, господа, — вмешался хозяин заведения, — кто пришлый, давайте, катитесь отсюда, а кто комнату снял, будьте добры пойти спать. Будет вам буйствовать до полуночи, хозяйка меня, наверное, с потрохами сожрет за такое.       — Да ну ее, хозяйку твою, Брендан, че она жалуется? Мы ж за выпивку платим, — отозвался тот же, что хотел задушить Филиппа, потому что он говорил с британским акцентом.       — Платите-платите, только надо знать, когда закончить.       — Эх, ладно, парни, пойдем куда-нибудь в другое местечко, — довольно смиренно ответил гуляка.       Видимо, Брендана О’Салливана здесь уважали. Стивен сам нередко сталкивался с пренебрежением, которым на родине одаряли барменов. Да и он сам. Иронично — думал о свержении монархии во имя народа, а от народа был так далек, как Сириус от Земли. Такой же скучающий аристократ, ничуть не краше иных. Но лорду Инграму, чье раздутое самомнение постоянно мешало смотреть правде в глаза, не суждено было этого понять, а уж принять тем более.       — Не, ты как знаешь, а я домой, — сказал тот, что жаловался про детей.       — А ты, рыжий мошенник? Тут что ли остаешься?       — Так точно. Рад бы продолжить, да меня кое-кто потеряет, — добродушно пояснил Рассел.       — Кое-кто говоришь? Барышня поди? — крякнул какой-то жирный чернобровый субъект. Лицо у него прямо-таки лоснилось от сала. На торгаша похож, подумал Стивен.       — Вроде того. Бывайте, Тим, Билли, Лью… — он по очереди попрощался почти со всеми.       — И тебе не болеть, — сказал последний из оставшихся минут десять спустя.       Слава Богу, они закончились. Когда шумная орава ирландцев вытекла из паба, Стивен подошел к Филиппу, сверля его взглядом.       — Я тут, наверное, не меньше получаса простоял. Какого дьявола? — вампир был весьма и весьма возмущен. Значит, пока он бился в смертельном бою, его друг пьянствовал и занимался панибратством с местной ирландской швалью. Стивен так увлекся сочинением оскорблений для графа и местного населения, даже забыл о том, что это была его собственная идея — оставить Филиппа в безопасности. Он очень устал, устал морально до полного изнеможения и не был в состоянии здраво мыслить.       — Да, я тебя видел. Простоял и простоял. Не хотел, чтоб они тебя заметили, потому и не окликнул — да, это, конечно, был намек на то, что Стивен еще не утратил чувство собственного достоинства и не стал бы лобзаться в десны со здешними плебеями, — тем более, — прибавил он шепотом, — у тебя такое приметное пятно сбоку, что видно за добрую милю, — затем продолжил нормальным голосом. — Комнаты тут, к счастью, две. А то пришлось бы тебе, знаешь ли, спать на полу.       — С какого перепугу? — встрепенулся и без шуток взвинченный мужчина.       — По старшинству, очевидно. Не забывай, что имеешь дело с графом Бед…       В дверь постучали, и граф Бедфорд замолк. Очень вовремя. Еще немного — дело дошло бы до драки. А Стивен, всегда уступавший другу по части физической силы, сейчас мог не рассчитать и ненароком сломать ему что-нибудь. Хозяин, топая, как слон и чертыхаясь, пошел открывать.       — Цыган что ли? Пошел вон отсюда! Дожили, цыгане уже в дом лезут, будто на улицах мало нам этих проклятых странников! — громогласный бас хозяина заглушал все, что пытался возразить ему пришелец. Стивен толкнул Филиппа локтем.       — Впустите его, — не задавая вопросов, мгновенно среагировал тот.       — Что, почему? — ошалел от такого заявления мистер О’Салливан.       — Это мой посыльный. Ну и что, что цыган? Они быстрые, районы здешние хорошо знают, — как бы оправдываясь, пояснил Рассел.       — Господи, от вас, англичан, одни проблемы, вы уж меня простите, господа! Разбирайтесь с ними сами, только не шумите ради всего святого!       — Простите за доставленные неудобства, — ничуть не выглядя оскорбленным, спокойно ответствовал Филипп.       Хозяин, тяжко вздохнув напоследок, удалился.       — Идемте в мою комнату, я там уже обустроился, — почти повелительным тоном обратился к остальным рыжеволосый.       И причудливая компания поднялась наверх, где были гостевые спальни, периодически сдававшиеся приезжим. Не зажигая света, они разместились полукругом. Филипп на краешке кровати, Стивен на кресле в углу, Баро на корточках меж ними. Занятная картина со стороны. Говорят, Бог любит троицу. А ежели это мертвец, закоренелый грешник и язычник?       — Баро, это мой ближайший друг — граф Бедфорд, ты можешь быть откровенен при нем. Филипп, это Баро, — соблюл формальности лорд Инграм. Он был непреклонным ритуалистом.       — Наслышан. Друзья моего друга — мои друзья, так что ты тоже можешь называть меня Филиппом.       Стивен скривился, граф первый протянул руку. Удивительно, какими манерами он отличался в кругу лордов и что демонстрировал тут — полное пренебрежение этикетом. Крестьяне, цыгане, в следующий раз поклонится свинье? Баро был неплохим цыганом, и все ж цыганом, ханжа виконт не мог просто отбросить этот факт даже тогда, когда парень, рискуя собой, вырвал его из лап чудовища. Но не время было для выяснения отношений по поводу правил поведения.       — Судя по всему, Стивен, ты кое-что разузнал о Марко, — Филипп решил перейти сразу к делу.       — Лучше. Я его убил, — вампир замер, ожидая бурной реакции. Ее, однако, не последовало.       — Надо было похлопать? — без тени улыбки обратился к нему граф. Стивен замешкался, кажется, он снова попал впросак.       — Нет, но я думал, ты… — заерзал на сидении виконт, выбитый из колеи таким оскорбительным вопросом.       — Обижаюсь? На что? С самого начала, когда ты начал сбивчиво пояснять, почему тебе надо отойти, как, бывает, детишки помладше пытаются завуалировать в гостях свое естественное желание опорожниться, шепча что-то загадочное маменьке на ухо, я понял. Я не идиот, можешь поверить, — от этой непривычной серьезности в голосе вампира покоробило. В стальных нотках чудились отголоски тех лет, когда отец отчитывал его за попытку соврать гувернантке так, будто он согрешил против Бога и всего человечества.       — И ты играл здесь все время, прекрасно зная, какая мне грозит опасность? — вскочил с места мужчина. Баро напрягся, не зная, чего ждать от того, в чьих жилах текла кровь покойного господина. Филипп же, напротив, не шелохнулся. Его как будто бы совсем не пугал не на шутку рассердившийся кровопийца.       — Ну да. Мне еще дорога жизнь. Если уж ты бы не справился с черт-знает-скольки-летним вампиром, я бы тебе ничем не помог.       — Ничем?! Баро бы с тобой поспорил, — почти сорвался на крик виконт.       — В таком случае, любезнейший, если ты хотел моей помощи, то мог бы не увиливать, а напрямую сказать, куда собираешься идти и зачем. Не противоречь себе, ты хотел оставить меня здесь из лучших побуждений, ты и оставил. Может, жизнь мне спас. Теперь ведь все позади, какой смысл говорить о том, чего не случилось?       Стивен был все еще не в себе после всего произошедшего, но понемногу успокаивался, понимая, что его друг на самом деле прав. Просто у него не укладывалось в голове, как же — обман был выкуплен с первого слова. Это и впрямь обидно.       — Баро, тебе не нужно было этого слышать. Я приношу извинения за себя и своего друга, — совладав с гневом, наконец сказал он после минутных раздумий.       — Извиняйся только за себя, — вставил шпильку Рассел.       — Да заткнись ты уже, Филипп! Что касается действительно важных вещей, да, Марко действительно мертв. И это не только моя заслуга. Если бы не Баро, он бы, вероятно, ушел, не в силах убить меня, но переломал бы все кости, в этом я не сомневаюсь. А куда бы он ушел — я не знаю. И все, что я не знаю, я хотел бы прояснить сейчас.       Баро склонил голову в знак подтверждения сказанного, и заговорил:       — Жизнь за жизнь, — скромно ответил парень. — Англичанин спас меня от господина. Господину все равно, он мог убить и меня, и любого другого. Англичанин искал ответы. Я не мог их дать, мой рот был на замке. Теперь, когда он мертв, я могу говорить, что знаю. Первое, что я скажу — господин хотел плыть на материк, там, где англичанин не нашел бы его. Он беспокоился, кричал целый день, чувствовал, погибель близко. Если бы англичанин не убил господина здесь, не убил бы нигде. Хотите вы знать, кем он был до того?       — Конечно, Баро, продолжай.       — Хорошо. Когда-то, так давно, что солнце взошло и закатилось много-много раз, тогда, когда страшная болезнь была на материке, та, что звалась «черная смерть», он был одним из нас. Марко был страшный, жестокий человек. Он полюбил женщину, гаджо из теплой страны, Италии. Но она отказала ему. Говорят, Марко продал душу дьяволу, но добился лишь мертвой ее руки. Это было наказание за гордыню. С тех пор он стал злее черта. Мы, цыгане, свободный народ, у нас нет королей, нет господ. Но Марко был и тем, и другим. Он был нам защитой, он приносил золото, столько золота, что глаза могли ослепнуть. Но он делал нас рабами. Один парень лет сто назад, так говорил мой дед, пытался убить его во сне. Но Марко видел и с закрытыми глазами. Он оторвал ему голову, насадил на палку, потом убил всю семью. Спросил, так ли мы платим ему за любовь и заботу. С тех пор никто не решался. Мне стыдно за это, стыдно, я был его помощником, единственным сыном его прежнего верного слуги. Отец мой был тоже жестокий, но он был человек! Англичанин не первый. На материке таких много, но все были рады дару или сильно боялись, так что Марко ходил по земле. Сейчас я думаю, наша легенда про дьявола, наверное, неправда. Наверное, ему тоже… подарил это какой-то человек с клыками. И, боюсь, он не врал. Проклятье вечно. Оно уходит тогда, когда уходит душа. В другой мир.       Монолог его был так складен, англичане поняли все, нечего было переспрашивать. Все было кристально ясно, к сожалению.       — Что ж, это многое объясняет… Баро, что ты будешь делать дальше, ты и твой табор?       — Стивен крепко задумался. Ему предстояло многое переосмыслить в своей жизни.       — Рома вернутся на материк, он роднее. Я хочу остаться, жить тут, не скитаясь. Пусть думают, я предатель. Я видел много, и меня не примут обратно за то, что я бывший любимец Марко. Теперь, когда его нет, некому будет вступиться. Он ненавидел меня, как всякого живого, но берег, как сына. Если кто и мог убить меня — только он сам. Теперь все иначе.       — Не хочешь устроиться на работу? Мой кучер, как ты, наверное, помнишь, умер, так что…       Но Баро яростно закачал головой, даже не дослушав предложение виконта. Это было крайне неожиданно. Он сразу же пояснил:       — Нет-нет. Я никогда не забуду помощь, англичанин, это великая услуга. Ты был ко мне добр, ты достойный человек. Но в тебе кровь господина, кровь обреченного. Я больше не могу служить кому-то такому. Не после того, что я видел… То что… С Лалой… Я любил ее, англичанин.       Стивен потупил взгляд, вспомнив красивые с поволокой глаза, полные страха, вспомнив то, как лишил жизни девочку, совсем не успевшую увидеть мир.       — Прости, — только это сумел он выдавить из себя.       — Не надо. Понимаю, ты не виноват, но все равно не могу, — Баро горько улыбнулся, как бы извиняясь. Стивену показалось, что с первой их встречи он постарел лет на десять, растерял весь былой юношеский задор. Сердце его сдавила жалость, невероятно острое ощущение вины. Но, по крайней мере, он избавил парня от этого монстра. Его и Европу, в которую Марко предстояло вернуться.       — Тогда, надо думать, это наша последняя встреча?       — Кто знает. Сегодня тут, завтра за сотню миль отсюда, я ведь все еще цыган. Но, может, и так. Спасибо за все, прощайте. И милорд граф тоже.       Филипп только кивнул, не говоря ни слова. Слова были лишними.       — Прощай, — коротко сказал лорд Инграм, чувствуя, что если он продолжит, то разрыдается. Но, когда Баро был на пороге, все же остановил его. — Подожди… Что сказал тогда Марко, умирая?       — Он сказал, что станет пеплом. Сказал: «жди меня». Я не видел со спины, но, кажется, он говорил это совсем не сэру англичанину.       Какое-то время после ухода Баро они так и просидели во вновь воцарившейся тишине. Филипп был необыкновенно мрачен, видно, даже его задела эта история. Стивен же окончательно и бесповоротно погрузился в пучину тоски. Мало того, что он никогда не излечится от этого кошмарного недуга, так он еще и своими руками, нет, клыками убил возлюбленную бедного парня. И скольких еще чьих-то любимых ему суждено лишить жизни прежде, чем окончательно сойти в могилу? Одно удерживало его отныне в этом мире — Лиза. Лиза, и хорошие мысли были только о ней. Ее светлые, искрящиеся на солнце волосы, ее небесно-голубые глаза, улыбка искренняя, нежная. Лишь ради нее он готов был нести бремя, уготованное злодейкой судьбой. Он хотел бы только дышать рядом с ней, хотел бы только этого для счастья. Больше ничего и не надо.       — О чем ты думаешь? — спросил Филипп слишком деликатно для самого себя.       — О Лизе. После всего, что я услышал, осталась единственная причина, по которой я должен продолжить влачить свое жалкое существование. Она верит мне, она любит меня. Я не могу ее бросить, сейчас точно не могу, — вампир все так же смотрел в пол и говорил заторможенно, как лунатик.       Граф хмыкнул и, поднявшись, положил ему руку на плечо.       — Женщины! Прекрати относиться к тому, что тебе дали, исключительно как к проклятью. Это проклятье, но это и дар, не зря старина Марко так называл его, верно? Только представь себе, ты не болеешь, не стареешь, не ешь, ночью ты силен, как буйвол, ловок, как куница… — граф, видимо, подумал о еще каких-то преимуществах вампиризма, но озвучивать их не стал. — Все, что нужно — немного крови. Да, жертва, но большая ли? Марко платил эту цену много лет, а человечество до сих пор не вымерло и, более того, даже не заметило существование таких, как вы. Можешь себе представить, сколько народу каждый Божий год умирает от чахотки? Куда как больше.       — Какой прок в вечной жизни, если Лиза не будет жить вечно? — вопросил виконт скорее саму царицу Ночь, нежели Филиппа. Он вообще почти не слушал его.       — Так обрати ее, так, как это сделал Марко, — как ни в чем не бывало ответил лорд Рассел. Стивен встрепенулся, поняв зловещий смысл этих слов:       — Ты с ума сошел?! Нет, никогда я этого не сделаю! Чтобы я обрек кого-то, да не кого-то, а ее на такие страдания? Не буду, я клянусь, никогда не обращу никого. Это хуже смерти. Спасибо покойничку, я уже слышу, как зовут меня голоса преисподней, а раньше я смел надеяться хотя бы на чистилище!       Напрасно. Преувеличивая вклад Марко в свое несчастье, Стивен всегда забывал, как много жестокости всегда жило в его сердце и прежде, как слаба и лицемерна всегда была его вера. А стоило бы помнить.       — Ад, рай… Может, мы вообще попадаем в пустоту, в вечность, сливаемся с пространством и временем. Да и не думаю я, что тебя и так ждали бы с распростертыми объятиями ангелы у врат господень. Как и меня.       — Но ты грешил больше! — почти по-детски возмутился взрослый мужчина.       — Значительно, — снисходительно рассмеялся Филипп, — но им там все равно, какой степени ты грешник, с этим разбираются местечковые адские чиновники, бюрократы, отправляющие тебя на тот этаж или на другой. Но и там и сям жарко, как в печи.       — Ладно, я подумаю над тем, что ты сказал, хотя эти твои пассажи про ад — полный бред. Может быть, и правда, лучше жить так, чем умереть, хотя никому другому я такого добра не пожелаю, — Стивен запнулся, слова все никак не шли наружу. — Спасибо, ты ведь подбадривал меня все это время, а я вел себя совсем как свинья.       — Всегда к твоим услугам. Не льсти себе, ты ни разу меня не задел, мне было смешно от твоего старческого брюзжания по пути сюда.       — Ну вот и хорошо.       Ему всегда было невероятно тяжело говорить такие вещи, как слова любви, прощения, благодарности. Потому сейчас он чувствовал себя ужасно неловко и хотел поскорее уйти.       — Вот и хорошо, — как эхо, ответил друг без злобы и насмешки.       — Что же, спокойной ночи, Филипп?       — Спокойной ночи, — снова отозвалось эхо.       Стивен ушел в соседнюю комнату. Посередине стояла вполне приличная кровать, рядом прикроватные тумбочки, а из окна струился ласковый лунный свет. В общем, вполне уютно, ему приходилось спать и на стоге сена. Хотя сейчас, пожалуй, было все равно, хоть на полу. Он даже всерьез намеревался лечь спать на пол, наказывая себя за все пригрешения, но потом решил, что это неоправданный детский бунт против самого себя и не стоит разыгрывать трагикомедию. Закутываясь в одеяло, не тепла ради, а из желания отгородиться от внешнего мира, он думал о том, как мало на самом деле знает о Филиппе Расселе. Кажется, он знаком с ним уже сотню лет, но его все никак не покидает ощущение того, что он что-то упускает, что-то очень важное.       Лорд Инграм сидел за столом в своем имении и не понимал, как он дошел до жизни такой. Чуть поодаль сидела Катрин Левинсон с Томасом Брунелом. Они почему-то решили, что он их друг. И вампир, что удивительно, не спешил рассеивать эту иллюзию.       За пару недель он обзавелся двумя фамильярами, бездомными, которых никто бы не хватился, а еще некоторым капиталом, очевидно, заработанным нечестным путем. Кроме того, он стал счастливым обладателем солидного гардероба на современный манер. К счастью, классический британский стиль не так уж изменился. Из других важных приобретений — он также купил смартфон, не без помощи знакомой библиотекарши.       Катрин служила ему кем-то вроде собаки-повадыря. Вампир был подслеповат в том, что касалось XXI века, и остерегался нового мира со всеми его загадками и чудесами. Девушка оказала ему немало разных услуг, а вампир за это регулярно терпел ее разглагольствования.       Когда-нибудь, думал он, не без тоски вспоминая Филиппа, ему повезет на более молчаливого приятеля. Интересно, что же стало с тем, кто был ему дороже родного отца? С того дня, как он увидел во сне путешествие в Корк, его не посещали подобные видения, это беспокоило. Да, он помнил что-то, помнил даже тогда, когда только поднялся из гроба, ведь не даром одной из первых мыслей была: «Почему не он»? Но до сих пор этот «он» был лишь неуловимой тенью из старых времен. Тенью, с которой он был неразрывно связан невидимыми нитями уговора. Но в чем именно заключался уговор? Почему он оказался в склепе прежде, чем умер? Слишком много вопросов.       Вампир опасался, что ответы на них так никогда и не придут к нему. Он намеренно настраивался на нужный лад каждый раз, уходя на покой. Перед тем, как закрыть глаза, пробовал представить перед собой Лизу, светлый призрак дней минувших. Недосказанность изматывала. Теперь он отдал бы даже свое поместье, только бы узнать, что случилось с теми, кого он любил сотню лет назад. Счастливы ли они были? Ненужная, чуждая его природе сентиментальность, как ржавчина, бывает, разъедает металл, терзала его душу.       И вот теперь голубки, Катрин с ее ручным аристократом, в который раз пользовавшиеся его гостеприимством, заглядывали друг другу в глотки, почти не обращая внимания на угрюмого вампира во главе стола. Стивен с пренебрежением подумал о том, как не похожи их нелепые попытки флирта на то, что делили они с Лизой. Молодая мисс, пожалуй, походила на Элизабет Скотт той светлой наивностью, за которую он ее и полюбил, но в Катрин было слишком много нелепого, причем до смешного нелепого. Томас же… Нет, он не хотел сравнивать себя с этим маленьким скучным человеком.       Когда Брунел откланялся, Катрин с улыбкой до ушей объявила, что останется еще ненадолго.       — Не хотела говорить при Томасе. Представляете, моего отца завтра выписывают, и он сможет вернуться к своей книжной лавке. Какое счастье, что папа не застал вас там, лорд Инграм! — она наконец переучилась говорить «мистер».— Это было бы ужасно неловко!       — Пожалуй, — согласился Стивен. На самом деле, для него давно уже не существовало такой категории, как «неловко». Уже как лет сто.       — Чем вы собираетесь заняться дальше? Может быть, найдете своих родственников?       — Нет, не родственников, все умерли. Я рассказывал, у меня была невеста, и я не знаю, как сложилась ее жизнь. Я хочу найти следы моей Лизы, хочу прийти на… — дыхание перехватило при мысли, такой естественной, ведь прошло много лет, — хочу прийти на ее могилу.