factis ut credam facis

      В детстве Гэвин всегда был низким и худощавым и часто прятал нож у правой щиколотки в носке, чтобы доказать любому, кто осмелится его задирать, что пустить кровь можно всем, вне зависимости от роста и телосложения. Он жил в той части города, которую большинство избегало, его отец состоял в уличной шайке, а его ноги пополнялись новыми царапинами и синяками каждый раз, когда он выходил на улицу. Ранние двухтысячные были странным временем: все чувствовали, что дух девяностых постепенно рассеивался; все одновременно расцветало и смешивалось с дерьмом. Ужасный стиль в одежде, интернет, тонущий в отвратной вульгарности, даже отношение людей друг к другу — все менялось с невероятной скоростью, что также означало усовершенствование издевательств, из-за чего нож оставался у щиколотки круглосуточно. Он и во взрослой жизни не бросил эту привычку, только теперь вместо ножа у него был пистолет.       Когда кто-то говорил о его отце, все шло по двум возможным сценариям: либо этот кто-то улыбался и травил безумные байки, либо скалился и вводил под ребра оппонента вшитую в рукав заточку. Все знали, кем был его отец, но далеко не все мирились с его существованием. Людей, которые пошли бы по третьему сценарию, не было; это либо друг, товарищ, брат, либо недруг, бывший сокамерник, желающий отомстить, или тот, чью дорогу не стоило переходить. Приветствовали в их доме и тех, и других, просто по разным причинам.       Но Гэвина задирали не из-за его отца, а из-за роста, слишком прямой осанки, любви к животным и больших глаз, полных неискренней злобы, на бледном от страха лице. В него тыкали пальцем и улюлюкали до тех пор, пока кто-нибудь не ловил ножа. Может, благодаря этому Гэвин научился искренне ненавидеть. Может, он научился правдоподобно делать вид, что всех ненавидит.       "Хватит меня анализировать", говорил он. "Я делаю то, что делаю, потому что этого хочу, а не потому, что у меня было тяжелое детство, не из-за того, кем был мой отец, и не от хуевой жизни".       Несмотря на то, сколько раз Гэвин отказывался смотреть в корень своих проблем, программа социальных отношений Коннора основывалась на человеческой психологии, а значит, что Коннор лучше знал, стоит ли ему продолжать настаивать на своем. "Никто ничего не делает просто "потому что". У всего есть причина, пусть она и не всегда осознанная".       "Тогда какая у тебя причина быть таким доебистым?"       Если подумать, то, может, сам Коннор был виноват в том, почему Гэвин всегда ощущал дискомфорт и постоянно злился. Эмоционально привязаться к тому, кто не был рожден, не имел за плечами багажа, который более оптимистичные люди называли "жизненным опытом", и не мог состариться и умереть в привычной всем манере — единственное, что могло быть страннее этого, так это влечение к архитектурным постройкам и неодушевленным, совсем неодушевленным, предметам. По крайней мере Коннор мог думать, разговаривать и чувствовать, но было ли этого достаточно для того, чтобы удовлетворить потребности человека и, в частности, Гэвина?       Коннора было достаточно, когда речь шла об испорченных наволочках, покалывающих приятной болью засосах и глубоких исследованиях человеческого тела, но вне тепла кровати он чувствовал себя бесполезным. На него орали, если он что-то делал, отталкивали в сторону, если он не делал совершенно ничего, и это настолько расстраивало, что Коннор представлял, как тириум в его идеально спроектированных венах начинал кипеть. К сожалению, он не мог употреблять органическую пищу или чувствовать опьянение, потому что он не знал, чем еще можно заполнить расползающийся в его груди вакуум.       "Извини", тихо отвечал он, постыдно опуская голову, отчего оскал Гэвина шел трещинами, ненависть в глазах затмевалась другим, более сильным чувством, а руки начинали чесаться изнутри от бездействия, потому что в такие моменты Коннор был похож на большого грустного кота, а Гэвин котов любил.       "Просто больше так не делай", спокойно просил Рид, зная, что такое повторится еще не раз, потому что Коннор не сможет себя сдерживать. Потому что он, сам того не осознавая, уже был человеком.       Они встречались глазами, и Гэвин чувствовал по-странному приятный укол страха, который маленькими иголочками расходился от сердца по всему телу, рассматривая карюю радужку и действительно видя за ней жизнь. Коннор слегка улыбался, заставляя зудеть всю кожу, но он не мог позволить себе сгрести андроида в объятья, потому что это было бы равносильно шагу к обрыву и смертельному прыжку.       "Хорошо".