Переводчица для штандартенфюрера.

      «Вокруг дым, крики, слышатся выстрелы. Девушка забегает в комнату и то, что она там видит, навсегда въедается ей в память. Она может забыть своё имя, но эту картинку — никогда! Блондинка бросается к матери, которая лежала в луже крови. Рядом с ней лежал её младший брат. Снаряд разбился прямо в их маленькой квартирке. Девушка кричит, плачет, просит их открыть глаза — но все тщетно. Они погибли. Навсегда».       Маша вскакивает на кровати, пытаясь отдышаться. Сколько бы времени ни прошло, сны все такие же реалистичные, и привыкнуть к ним девушка никак не могла. Григорьева зажгла лампу и села на край кровати. Она готова что угодно отдать, лишь бы эти кошмары прекратились. Она не уберегла, но что могла сделать гражданская девчонка?       Блондинка провела по волосам, зарываясь в них пальцами. Сердце до сих пор отдавалось в ушах, а грудь сдавил не то всхлип, не то крик. Но плакать сейчас нельзя, если заплачет — покажешь, что слаба. А она не такая. Она что зря терпела пытки, лезла на рожон, чтобы вот так вот опозориться. Да, каждый имеет право выражать свои чувства. Каждый, кроме солдата. Никаких эмоций. Четко отработанные действия. Все на благо Родины. — Ich dachte, du schläfst. (Я думал, ты спишь.) — неожиданно в дверях появился Ягер. Вид его был хоть и сонный, но беспокойный. Наспех надетая рубашка, которую немец даже не удосужился застегнуть, форменные брюки. Девушке открылся вид на накаченное тело штандартенфюрера. Вся грудь его и живот были усыпаны шрамами. Казалось бы, нет ни единого сантиметра кожи, не покрытого шрамом или рубцом. — Hölle. (Черт.) — девушка подскочила от испуга и упала бы, если бы радушный немец не ухватил блондинку за локоть, не давая соприкоснуться с полом. Который, кстати говоря, был безумно холодный, несмотря на то, что сейчас было лето.       Девушка подняла взгляд на Клауса, но его взгляд блуждал по телу, прикрытому ночной рубашкой, но все же демонстрирующему многое. Например, ноги. У Григорьевой были длинные ноги, но самой девушке они казались слишком слабыми, сколько бы километров она не проходила, сколько бы ни тренировалась — ноги оставались такими же худыми. Ни намека на мышцы.       Штандартенфюреру нравилось тело русской. Нравилось, как она опускает ночную рубашку, лишь бы прикрыть хоть немного и хоть что-то. Но немец давно разглядел все, что хотел, и сейчас лишь в очередной раз играл с девушкой. — Warum bist du wach, Grigorieva? (Так что же ты не спишь, Григорьева?) — Клаус слегка склонил голову, наблюдая за девушкой, которая уже отошла на добрых три шага от немца. — Was interessiert dich, Standartenführer? (А вам-то какое дело, штандартенфюрер.) — Мария сложила руки на груди, принимая наступательную позицию. Говорить о своих кошмарах ей совсем не хотелось, тем более с немцем. Тем более с Ягером. Да и школа жизни научила, что каждая жалоба расценивается как дезертирство, как слабость. Она должна быть сильной. Ради Родины, ради себя. — Mein persönliches Interesse, das ich Ihnen vorenthalten möchte. (Мой личный интерес, который я желаю утаить от вас.) — немец самодовольно ухмыльнулся, ожидая, что девчонка скажет дальше. Каждый их разговор был похож на игру: кто подденет друг друга сильнее. И оба пока шли вровень. Слишком мало знают друг друга. Пока что. — It’s your deal. I don’t care. (Ваше дело. Мне в общем-то плевать.) — девушка, подражая немцу, также ухмыльнулась. Уж очень-то ей хотелось показать, что и английским она неплохо владеет. И, вполне, поняла фразу, адресованную ей пару часов назад. Девушка ждала, что немец даст заднюю, но мужчина прорывался, словно на танке. — Sie sollten trotzdem die Kraft zählen, wenn Sie zu dem Mann klettern. Du bist allein hier. Denk dran. (Вам бы все-таки следовало рассчитывать силу, когда лезете к мужчине. Вы тут одна. Помните.) — немец подошел впритык к Григорьевой, поддевая её подбородок своей рукой. Мужчина провел по щеке девушки, наклонившись к её уху: — Ich bekomme immer was ich will. Und wen ich will. (Я всегда добиваюсь того, что хочу. И кого хочу.)       После этой фразы, немца как ни бывало. Мужчина слегка сжал свою руку на талии девушки, затем также мгновенно, как и появился, исчез, словно и не было здесь никого. А Маша еще пол ночи трогала свою щеку, которую обожгло прикосновением мужчины.       Утро не настало для Маши неожиданно. Блондинка всю ночь провела, либо думая о странном поведении немца, либо читая какой-то английский роман, в смысл которого она перестала вдаваться на середине первой страницы. Григорьева надела платье и, поняв, что сегодня её вряд ли будут искать, направилась в одну из камер, где пребывал Ивушкин.       Блондинка наплела охране, что сам штандартенфюрер её послал по особому поручению. Камера Ивушкина хотя бы приобрела нормальный вид, а когда начнутся испытания, его вообще выпустят отсюда. — Как дела, пленник? — девушка засмеялась, шагая вглубь камеры. Колю наконец побрили и привели в нормальный вид, хоть и где-то синяки проступали, он хотя бы был похож на человека. — Ты чересчур веселая для концлагерной жизни. Выпила что ли где-то? — парень поддержал веселый настрой блондинки. Еще в самом начале их обучения девушка отличалась высоким содержанием сарказма и ехидства в своей речи. Ивушкину это было непонятно, пока он не узнал, что произошло с её семьей. Но девушка никогда не требовала к себе сострадания, а проявление хоть малейшей жалости ненавидела. — Просто рада, что ты здесь. — девушка тяжело вздохнула. — Мне нужно отсюда убираться. Я воевать хочу. — Довоевалась уже. Ты в плену, потому что воевала. Сиди смирно. Пока я обдумываю план отхода. Мне б карту достать. Или что-то типа. — блондин слегка усмехнулся, прикидывая варианты. — Карта есть у Ягера. Я, конечно, попробую полазить у него на столе, но в последний раз он мне чуть ногу не отстрелил. — Маша слегка нахмурилась, вспоминая, как её застали на месте преступления с поличным. Но сразу же вспомнилась и сегодняшняя ночь, отчего Григорьева слегка покраснела. Не то чтобы она что-то чувствовала, просто у неё хоть и не было богатого опыта в отношениях с мужчинами, она понимала, что роман с Ягером воспримут совершенно неправильно. Даже тот же Коля. — Ты только аккуратно. Видел я, как этот фриц на тебя пялится. Прямо-таки раздевает глазами. Не нравится мне это. — парень слегка нахмурился, как будто бы обдумывая всю ситуацию. — Это же фрицы, они не могут нравиться. Я буду осторожна, обещаю. Завтра Ягер тебя заставит выбрать команду для вашего танка. — девушка встала. — Бежать надо, Коленька. Здесь граница с Чехословакией недалеко.       После этих слов девушка поспешила выйти из камеры и встретилась с ярко-голубыми глазами штандартенфюрера. Мужчина выглядел слегка напряженным, что заставило Григорьеву заволноваться. Мужчина резко схватил её за руку и потащил куда-то. — Was zur Hölle?! Es tut mir weh! Lass los! (Какого черта?! Мне больно! Отпусти!) — Маша еле успевала за широким шагом Клауса, пытаясь вырвать руку, но мужчина вцепился мертвой хваткой. Девушка резко остановилась. — Genug! (Хватит!)       Мужчина резко остановился и приблизился непозволительно близко к лицу Григорьевой, но девушка уверенно смотрела в лицо штандартенфюреру. — Du erlaubst dir viel. Vergessen wer du bist Ich werde dich daran erinnern. Sie sind konsumierbar. So kennen Sie Ihren Platz! (Ты многое себе позволяешь. Забыла, кто ты? Я напомню. Ты — расходный материал. Так знай своё место!) — немец прокричал последнюю фразу, яростно смотря в глаза русской. Девушка на секунду опешила от таких грубых слов, но быстро взяла себя в руки. — Fick dich, Bastard! (Пошел ты нахрен, ублюдок!) — раздался звук пощечины, и щеку штандартенфюрера обожгло. Мужчина не стерпел такого, поэтому резко схватил девушку за руку, затягивая за угол. Клаус прижал девушку к стене, поставив кулаки по обе стороны от её головы. — Wiederholen. Habe ich nicht gehört. (Повтори-ка. Я не расслышал.) — по лицу немца гуляли желваки, а сам он едва сдерживался, чтобы не наброситься на Григорьеву, но его останавливал тот факт, что она как никак девушка. И если он её будет использовать, то совсем для иных целей. — Sie wurden überwältigt. So ist das nicht interessant. (Ты сдулась. Так неинтересно.) — Du hast perfekt gehört, was ich gesagt habe. (Ты прекрасно слышал, что я сказала.) — девушка отвернулась от настойчивого взгляда Ягера, но мужчина развернул лицо девушки, вынуждая смотреть в глаза. — Wenn Sie sich noch einmal erlauben, Ihre Hand zu heben, werde ich sie brechen. (Позволишь себе еще раз поднять на меня руку, и я сломаю её.) — штандартенфюрер еще немного посмотрел на блондинку, а потом резко отошел от нее и направился на полигон.       Григорьева, стараясь успокоиться, побрела в сторону штаба, где и находилась её комнатка. Она видела симпатичный портвейн около своей книжной полки, а он сейчас как некстати был необходим. Слишком много всего навалилось. Война сломала ей жизнь. Да всем. Повсеместно. Просто она была слишком молода для всего этого дерьма. Сейчас она бы просто училась. Помогала маме. Дружила с девочками и мило улыбалась мальчикам. Но жизнь распорядилась по-другому. Поэтому никакой учебы и матери её ждать не будет. А мальчиков здесь и подавно нет. Есть мужчины, которые, завидев в ней женщину, поспешат насладиться этим. И неважно, захочет этого девушка или нет.       Она так устала бороться за свою жизнь. Ради чего ей это делать? На Родине её никто и ничто не держит. Мать с братом убили снаряды, а отца — предвоенные репрессии. Так хотелось покоя. Просто уехать подальше от войны. Но Григорьева обещала отомстить за родных, и она это сделает, неважно какой ценой. Маша опустошила бутылку почти за два глотка. Да и бутылкой это трудно назвать. Так, бутылочка. Но этого, вполне, хватило, чтобы заявиться к Клаусу, требуя еще алкоголь. — Sei nicht so langweilig. Ich biete dir nur einen Drink mit mir an. (Не будь таким скучным. Я же тебе просто выпить со мной предлагаю.) — девушка присела на стул, наблюдая за немцем, который, мягко говоря, не ожидал вообще, что увидит девушку. Слишком обидные слова он ей бросил в порыве гнева. А, собственно, откуда взялся гнев? Может, его взбесила ложь? Или то, что девчонка пошла к какому-то Ивушкину, вместо него? Черт его знает. — Du bist zu betrunken. Woher hast du Alkohol? (Ты слишком пьяна. Откуда ты вообще взяла алкоголь?) — мужчина наблюдал с интересом за девчонкой. Она даже пьяной была не менее желанной. Он был уверен, что сейчас она бы согласилась на все. Но так совершенно неинтересно. — Oh du! Ich gehe. (Да ну тебя! Я ухожу.) — Маша встала и быстрым шагом добралась до двери, но та неожиданно хлопнула, а девушку развернули, грубо впиваясь в её губы настойчивым поцелуем. Сейчас Григорьева была для немца как конфета. С коньяком. Безумно пьянящая. Клаус вряд ли сможет себя заставить остановиться. Слишком уж она его опьяняла. Доводила до исступления, не давая ему желаемого. Мужчина привык, что на Родине все девушки слишком доступные для него. Любая девушка рано или поздно, скорее рано, покорялась ему. Такое поведение ему быстро наскучивало. Поэтому продолжительных отношений немец не имел последние лет пять, может шесть, точно.       Немец прижал девушку к стене, покрывая её шею поцелуями, от которых точно останется след. Его руки блуждали по её хрупкому телу, слегка сжимая грудь. Из уст Маши вырвался стон, девушке нравилось происходящее, хоть это и было безумно неправильно. Но кому какое дело, когда столь умелые губы доставляют такое удовольствие? Девушка опомнилась, когда мужчина начал снимать с себя рубашку. Вот тогда она отлетела от него к противоположной стене, пытаясь отдышаться. Опьянение сразу прошло. И пришло осуждение. Маша возненавидела себя за слабость. Он — враг! Она не должна не то что чувствовать к нему что-то, она должна ненавидеть его.       Ягер двинулся в сторону блондинки, намереваясь закончить начатое, но был прерван Тилике, который принес какой-то рапорт. Маша, воспользовавшись этой возможностью, тихо ретировалась в свою комнату. «В ближайшее время мне лучше уж точно ему не показываться. Да лучше вообще, не показываться. Как я могла допустить это? Он убивал моих земляков. Жестоко пытал их. Как я вообще с ним разговариваю? Так не должно быть!»       Девушка рухнула на кровать, прикрыв глаза. Она точно решила: она не позволит себе никаких улыбочек, никаких шуток, никаких мыслей о Ягере. Он — убийца, монстр. Она повторяла эти слова, пока не заснула. Сегодня ночью её не мучили кошмары. Может, из-за алкоголя, а может, из-за чего-то другого.