Переводчица для штандартенфюрера.

      Маша после произошедшего всю ночь ворочалась в кровати. Уснуть никак не получалось, словно сознание издевалось над ней, не давая забыть об ошибке. К утру у девушки подскочила температура. Скорее всего, из-за недавнего времяпровождения под дождем. В комнате стало безумно холодно, отчего девушка свернулась калачиком, пытаясь уснуть. Но сон не приходил, было состояние полудремы. Когда ты вроде закрыл глаза, но ощущение, словно ты просто лежишь всю ночь.       Клаус сидел в своем излюбленном кабинете, разгребая бумаги. Слишком много в последнее время у штандартенфюрера появилось обязанностей. Еще и танкист сегодня команду себе набирает. Значит, нужно вызвать к себе Машу. «Где она вообще ходит?» Эта мысль впервые пронеслась в голове у мужчины за все утро. Неожиданно в дверь постучали, но, к огорчению штандартенфюрера, это был Тилике: — Standartenführer Jäger, Sturmbannführer bittet Sie, ihm Ihren Übersetzer zu leihen. Jedenfalls lag sie nur einen Tag auf der Couch. Und so bringt es wenigstens einen Nutzen. (Штандартенфюрер Ягер, штурмбаннфюрер просит вас одолжить ему вашу переводчицу. Она все равно уже день просто валяется на диване. А так хоть пользу принесет.) — Тилике замялся, передавая слова майора. Уж слишком они были резкими, а Ягеру такое говорить было нельзя. — Heute wird es nur mir zugute kommen. Das ist alles. (Сегодня пользу она принесет лишь мне. На этом всё.) — грубо произнес Ягер, давая понять, что не передумает. Да и вообще, с каких это пор майор так настойчиво с ним разговаривает? «Надо будет напомнить ему, кто здесь начальник», — подумал Ягер. Мужчина продолжил перебирать бумаги, как вдруг в голове возник вопрос. «А почему моя переводчица где-то лежит? Слишком много она себе позволяет». — поджав губы, подумал Клаус, уже направляясь в комнатку Григорьевой.       Но каково было его удивление, когда, войдя в комнатку, он не сразу заметил девушку. Подумать только, комната измерялась четырьмя шагами, но девушка была настолько маленькой, что разглядеть её за одеялом было не так просто. — Maria, ich glaube, du hast vergessen zu vergessen, dass du hier gefangen bist. (Мария, по-моему ты начала забывать, что ты тут пленница.) — начал немец, медленно подходя к кровати девушки. Блондинка упорно молчала, и Клаус хотел было устроить скандал, как его взору предстало лицо переводчицы. Бледное, с иссушенными губами и впалыми щеками. Глаза Маши заволокло пеленой. Такая пелена бывает в особенно острые периоды болезни, когда человек просто не в состоянии даже говорить.       Мужчина нахмурился и коснулся ладонью лба девушки. Он пылал. Теперь стало ясно. Его девочка заболела, но была слишком горда, чтобы уведомить его, а он, в силу своей занятости, забыл о ней на пару деньков. И, видимо, очень зря — девушка едва дышала.       Немец быстро распорядился о докторе, который после парочки угроз штандартенфюрера быстро поставил капельницу и вколол девушке снотворное. Клаус наблюдал за происходящим из угла комнаты. Сейчас, когда Григорьева без сознания, она напоминала ребенка. Такого беззаботного, беззащитного и маленького. Очень маленького. Но, тем не менее, война оставила своей след и на ней.       Штандартенфюрер задумался. «Интересно, если бы не война, кем бы была сейчас Маша? Училась бы? Встретились бы они? Смогла бы она полюбить его? А он её? Смогли бы они создать семью? Пффф, бред. Клаус, возьми себя в руки. Ведешь себя, как наивная фрау».       Когда доктор закончил, Клаус кивнул в знак благодарности, и мужчина вышел. Ягер подошел к кровати, на которой лежала блондинка. Глаза её были закрыты, а кожа до того бела, что можно было бы подумать, что девушка мертва, если бы не вздымающаяся грудь. Немец убрал с лица Маши золотистую прядь, проведя по её щеке. Кожа была такой нежной. «Как, будучи на войне, можно иметь такое лицо, такое тело, такую кожу?» Штандартенфюрер слегка задумался и не сразу заметил, что Григорьева приоткрыла глаза. — Wie lange bin ich verdunkelt worden? (Как долго я была в отключке?) — девушка снова прикрыла глаза, так свет слишком резал глаза, но спать совершенно не хотелось, хоть сил и не было. — Tag. Vielleicht zwei. (День. Может, два.) — произнес немец, пытаясь разглядеть, как себя чувствует переводчица. Оберст вглядывался в лицо девушки, ожидая от неё колкостей. Но у девушки просто не было сил даже говорить. — Ist klar. (Ясно.) — Маша попыталась встать. Болеть она ненавидела. Именно в дни болезни она чувствовала и одиночество, и беспомощность. А когда она такое чувствует, она быстро раскисает, а, будучи в концлагере, такое позволить себе просто нельзя. Иначе её слишком быстро сломают. Но девушку остановила рука штандартенфюрера. — Steh nicht auf. Du bist krank. (Не вставай. Ты больна.) — Мужчина положил свою руку на плечо блондинки, но девушка мгновенно убрала её, показывая тем самым, что больше не позволит немцу творить, что он хочет. — Mir geht es gut. Ich brauche keine Kinderfrau. (Я в порядке. В няньке не нуждаюсь.) — капитан резко встала. Перед глазами плясали черные пятна, а сама она едва удержалась на ногах. Клаус сделал шаг навстречу девушке, но та вытянула свою руку, приказывая мужчине остановиться.       Клаус ухмыльнулся от такой наглости и гордости. Девчонка слишком много себе позволяет, но его это только забавляет. Ягер делал вид, что не подойдет к девушке и, как только она убрала свою руку, мужчина двинулся к ней. И не зря. Григорьева пошатнулась и потеряла сознание. И если бы не Клаус, девушка рухнула на пол. Немец поймал блондинку и вышел из её комнаты. Слишком душная, слишком маленькая, слишком давит на сознание. «Как она вообще там жила?»       Мужчина вносит Григорьеву в свой кабинет и приказывает позвать доктора. «Как можно быть такой упрямой? Ей проще сдохнуть, чем попросить помощи». Клаус кладет блондинку на кровать и начинает нащупывать пульс. Температура снова поднималась, а это значило, что у девушки серьезная лихорадка.       Доктор пришел практически сразу. Снова капельница, снова какие-то порошки и таблетки. Клаус в стороне курил трубку, наблюдая за происходящим. Нужно было развеяться, да и дел по горло. Немец вышел из своего кабинета в поисках Тилике. Нужно было решить, когда Ивушкин отберет себе команду, когда они начнут учения. Ни на каких переводчиц времени не было. — Wie Ivushkin? Morgen möchte ich, dass er ein Team wählt. (Как Ивушкин? Завтра я хочу, чтобы он набрал команду.) — увидев Тилике, произнес Ягер, направляясь к своему помощнику. — Und noch eine Sache. Warum haben Sie mir nicht gesagt, dass der Übersetzer krank ist? (И еще кое-что. Почему ты не сказал мне, что переводчица больна?) — склонив голову набок, спросил Ягер. — Ivushkin ist gesund. Für Ihren Übersetzer hatte ich keine Ahnung, dass sie krank war. Ich sah sie nur lügen. (Ивушкин здоров. А что касается твоей переводчицы, то я и понятия не имел, что она больна. Просто видел, что она лежит.) — Хайн слегка нахмурился, явно не понимания, почему штандартенфюрера волнует какая-то там русская переводчица. — Gut. (Ну, хорошо.) — немного недоверчивым голосом сказал Клаус и направился в сторону своего кабинета. Доктор как раз выходил и объявил, что жар начал отступать, а к утру совсем сойдет на нет. Ягер кивнул мужчине и вошел в кабинет.       Григорьева была все также без сознания. Волосы разбросались по всей подушке золотыми лучиками. Девушка металась по кровати, ей явно снились кошмары. Ягер медленно подошел к кровати и положил свою руку на лоб Григорьевой, измеряя температуру. Действительно, лоб стал чуть холоднее, а кожа менее бледной.       Штандартенфюрер провел по щеке Маши, слегка склонив голову. Даже сейчас, будучи прикованной к кровати, девушка выглядела желанной. Клаус резко одернул руку, он — немец, а она — русская, и не быть им вместе никогда. Мужчина резко вспомнил, что должен сегодня отбыть в Берлин, но из-за болезни Григорьевой напрочь об этом забыл. Ягер отдал приказ, подготовить его машину, а сам, посмотрев еще раз на спящую девушку, вышел из кабинета, заранее сказав Тилике, чтобы никто не смел тревожить русскую.       Когда Маша открыла глаза, то не сразу поняла, где находится. Девушка вскочила с кровати, температуры уже не было, поэтому самочувствие улучшилось. Девушка поспешила покинуть кабинет и столкнулась с Тилике, стоящим за дверью. — Du bist schon aufgestanden. Komm schon, der Standartführer hat mich zu diesem Panzer ernannt. (Ты уже встала. Пойдем, штандартенфюрер назначил меня ответственным за того танкиста.) — Тилике повел девушку в сторону выхода, но был остановлен, так как Маша была в спальной одежде. — Wo ist der Standardführer? (А где штандартенфюрер?) — девушка слегка притормозила около своей комнатушки. Странно, что Ягер исчез куда-то, ни слова не сказав ей. Не то чтобы он обязан перед ней отчитываться, но она как — никак его переводчица. — Er wurde nach Berlin gerufen. Bin bald wieder da. (Его вызвали в Берлин. Скоро вернется). — Тилике попросил девушку поторопиться, они итак уже потеряли полдня, пока та отсыпалась.       Маше очень хотелось принять душ, но немец ясно дал понять, чтобы она не медлила. Надев платье и расчесавшись, Григорьева вышла к Хайну. Мужчина сказал ей, идти за ним. Они вышли к главной площади, где уже было произведено построение. Ивушкин должен будет отобрать себе команду, а Григорьева должна будет переводить все, что скажет русский.       Коля выбрал троих мужчин, которых повели вместе с Машей показывать танк. Прямо с поля боя, с мертвым экипажем, грязный, но со снарядами. Их блондинка увидела сразу же и перевела взгляд на немцев, которые были заняты самолюбованием и не увидели этого. На секунду Маша задумалась: «Ягер бы точно заметил». Но эта мысль была перебита другой: «Ягера здесь нет». Это русским на руку. Блондинка тихо подошла к Ивушкину. — Коль, что бы вы ни задумали, я с вами. Мне здесь не жить. — Григорьева старалась говорить тихо, даже несмотря на то, что едва ли их кто-то понимает. Оставаться в лагере ей нельзя. Маша чувствовала, что скоро ей придется переспать с Ягером. Как бы она ни сопротивлялась, немец умело подминал её и её принципы под себя. — Нам бы карту, Маш. Иначе без нее мы заплутаем в немецких лесах. Да и топлива не хватит на бесцельное мотание по лесу. — парень слегка огляделся, но немцы не обращали внимание на них. Ивушкин взял руку Григорьевой. — Прорвемся, Маш. Зря что ли офицерские курсы окончили. — Надеюсь, что не зря. — девушка улыбнулась. Слишком давно она не улыбалась. А тут Коля смог вызвать у неё улыбку, не прилагая никаких усилий. Маша слегка сжала руку Коли. — Я достану карту, Коль. «Костьми лягу, но достану».       Девушка обняла парня и двинулась в сторону штаба. Маша твердо решила выкрасть карту, пока Ягер не вернулся из Берлина. Девушка уверенно шагала по управлению, а солдаты лишь смотрели ей вслед, так как им был дан приказ: даже не сметь разговаривать с русской. Маша аккуратно вошла в кабинет штандартенфюрера. Карта всегда хранилась в сейфе, а ключ от сейфа был прикреплен ко внутренней стороне стола. Блондинка победно улыбнулась, нащупав ключ. Маша тихо открыла сейф и выудила оттуда карту. Пока девушка проворачивала всю аферу, её сердце наверное трижды останавливалось. Девушка прицепила карту к бедру и, закрыв сейф, двинулась к выходу из кабинета.       Григорьева тихо вошла в свою комнатушку и, быстро подойдя к шкафу, стянула с себя платье вместе с картой. Свернув все это в кучку, она убрала все в шкаф и надела другое платье. — Und ich mochte es, wenn Sie ohne Kleid waren. (А мне нравилось, когда ты была без платья). — девушка подпрыгнула на месте, услышав голос штандартенфюрера. Да так подпрыгнула, что платье чуть не упало к её ногам, но девушка удержала его. — Ich dachte, du wärst in Berlin. (Я думала, что вы в Берлине). — Маша резко осознала, что допусти она малейшую оплошность при переодевании, Ягер бы заметил карту. Но мужчина с ухмылкой сидел в кресле, наблюдая за ней, а это говорило о том, что он не видел карту, а лишь видел обнаженную Григорьеву. Это, конечно, не лучше, но хотя бы карта была незаметна. — Ich dachte, du bist krank. (Я думал, что ты на больничном). — мужчина встал с кресла, медленно подходя к девушке, пока та пыталась застегнуть молнию на платье. Ягер убрал руки блондинки от молнии, что могло значить только одно — ловушка только что захлопнулась, и ей придется лечь в кровать с этим немцем. — Ivushkin hat die Crew ausgewählt. Bald werden sie den Tank reparieren. (Ивушкин отобрал экипаж. Скоро они отремонтируют танк). — Маша постаралась перевести тему, но немец не желал её слушать. Ему хотелось повалить девушку на кровать и покрывать поцелуями каждый сантиметр её кожи. Ощутить нежную кожу, упругую грудь под своими пальцами. — Dann sag es mir. (Потом расскажешь). — произнес Клаус, обнажая одно плечо девушки, сразу же покрывая его поцелуями. Мужчина слишком давно жаждал эту русскую. Он привык, что немки сразу же ложатся с ним в кровать, а эта Григорьева упрямится. — Es gibt viele Dinge zu tun. Dort… (Там много дел. Там.) — но Григорьева была нагло прервана поцелуем. Штандартенфюрер умело углублял поцелуй, притягивая к себе девушку. Мужчина начал стягивать платье Григорьевой. Девушка резко вырвалась из его объятий и отошла в другой конец комнаты, мотая головой. — Mascha, mach mich nicht böse. Du bist mein Eigentum. Vergessen? (Маша, не зли меня. Ты - моя собственность. Забыла?) - Клаус начинал злиться. Девчонка слишком много себе позволяет. Сам штандартенфюрер решил с ней возлечь, а она упрямится. — Ich weiß nicht ... ich werde nie ... (Я не... Я никогда не...). — из глаз блондинки потекли слезы, а Клаус опешил от заявления Григорьевой. «Маша же безумно красива, как же можно было остаться невинной до сих пор?» Немец пару секунд смотрел на девушку, а потом резко покинул комнату, хлопнув дверьми. А девушка лишь зажмурилась от резкого удара двери о стену.