Переводчица для штандартенфюрера.

      До этого Маша никогда не сталкивалась с насилием. Да, были мужчины, намекающие ей на близость, но она ясно давала понять, что не заинтересована в этом, поэтому поклонники быстро исчезали. Влюбленной девушка до этого тоже не была, поэтому чувства, испытываемые ею сейчас, слишком непонятны. Она столько раз пыталась заставить себя возненавидеть Ягера. Просто не пересчитать. Она не может предать Родину. Да, на ней не осталось никого живого из её семьи, но она дала себе обещание, что защитит свою землю, что защитит таких же молодых девушек от потери членов семьи.       Маша встала с пола. Девушка знала, что где-то в лагере есть тренировочный зал, где по вечерам немцы устраивают бои друг с другом на деньги, а днем там тренируются курсанты. Значит, ночью он свободен. Девушка кое-как убрала волосы наверх, надела какую-то старую солдатскую рубашку, которая висела в шкафу, и штаны и отправилась в этот тренировочный зал. Нужно было как-то отвлечься, забыться, выпустить пар. И лучший способ для Григорьевой — это тренировка, которая выжмет из неё все силы, и у девушки не будет сил думать о злосчастном немце перед сном.       Блондинка спустя полчаса все же отыскала тренировочный зал. Он был довольно большим. «Ну, а ты какой ожидала? Здесь же несколько рот одновременно тренируется?» — язвительно подсказал внутренний голос. Негромко хмыкнув, девушка прошла к груше. Давно она не тренировалась. Месяцы в плену тянулись так медленно, но вместе с тем слишком быстро.       Маша никак не могла начать тренироваться. Она чувствовала себя не в своей тарелке, что ли. На ум снова приходил голубоглазый немец. Григорьева никак не могла выгнать его из своих мыслей, такое ощущение, словно он засел там навсегда. Девушка скривилась и нанесла первый удар. А затем последующие. Она представляла, что каждый её удар наносит урон немцам, которые разбомбили её семью, убили тысячи, сотни тысяч её соотечественников. На душе становилось легче. Каждый удар приносил девушке какое-то облегчение. Она продолжала бить грушу, несмотря на то, что на груше уже оставались кровавые разводы от её разбитых костяшек. Она не чувствовала боли, а лишь облегчение. Давно она не чувствовала такой легкости.       Блондинка замахнулась для сильного удара, но была остановлена чьей-то рукой. Девушка обернулась и встретилась с голубыми льдинками штандартенфюрера. — Was machst du? (Что ты делаешь?) — немец обеспокоенно разглядывал кровавые руки Григорьевой, а та в свою очередь недовольно хмыкнула оттого, что её прервали. — Ich habe gerade trainiert. Oder ist es auch verboten? (Я просто тренировалась. Или это тоже запрещено?) — резко ответила блондинка, вырывая свои руки из рук немца. Девушка про себя отметила, что видит впервые немца такого несобранного и простого в своей застегнутой на пару пуговиц рубашке и форменных брюках. — Du hast nicht trainiert. Du tust dir weh. (Ты не тренировалась. Ты причиняла себе вред.) — произнес штандартенфюрер, и на смену его любопытства и обеспокоенности (?), пришел холод. Взгляд мужчины теперь не выражал заинтересованности, а скорее некую злость, которая бывает, когда портят игрушку. А тут скорее игрушка испортила саму себя. — Lass mich in Ruhe. (Оставь меня в покое.) — тихо сказала девушка, развернувшись спиной к немцу и собираясь уходить, но её руку перехватила рука Ягера. Да еще и сжала несильно, но этого хватило, чтобы девушка зашипела от боли и снова вырвала свою руку. — Habe ich dich irgendwohin gehen lassen? (Я разве тебя куда-то отпускал?) — немец надменно посмотрел на Григорьеву, показывая свое превосходство, тем самым еще больше зля блондинку. Маша секунду всматривается в лицо немца, а затем дает ему смачную пощечину и еще одну. Девушка бьет мужчину в грудь, лицо, живот, но немец лишь терпеливо стоит. Тогда девушку накрывает истерика. — Дерись! Хватит стоять! Дерись! — Маша продолжает бить мужчину, а удары её хоть и были в какой-то степени болезненны, мужчина терпеливо ждал, когда девушка успокоится. — Как же я тебя ненавижу! Если бы вы не пришли со своим нацизмом и превосходством к нам — моя семья была бы жива! Понимаешь?! Я бы не воевала, не убивала людей! У меня была бы жизнь! Понимаешь?! Ты жизнь у меня отнял! — немец не понимал, о чем говорит девушка, но все равно слушал её. Мужчина протянул к ней руки, обняв рыдающую блондинку, которая продолжала бить немца и сопротивляться его прикосновениям. — Hush. (Тише.) — Клаус гладил девушку по голове, стараясь успокоить. Девушка осела, иногда всхлипывая. Она так устала. Устала постоянно бороться за свою жизнь. Она же еще девочка, у которой просто отняли детство. И Ягер понимал, что он и отнял у неё её детство, её семью, её жизнь. — Verzeih mir. (Прости меня.) — мужчина продолжал гладить Машу по голове, пока та не успокоилась и не уснула на его груди. «Каким же мирным и беззащитным ребенком она выглядит во сне. И не скажешь, что в жизни она такая буйная. Такие, как она, не должны проходить через войну. Это участь мужчин, но никак не женщин, тем более девушек», — думал штандартенфюрер, удерживая девушку на руках.       Проснулась Маша уже в своей комнате, словно ночью ничего и не было, но девушка все прекрасно помнила. На улице солнце уже вовсю пекло, а значит, она, вряд ли, кому-то нужна, раз её не разбудили. Девушка тихо проскользнула в душевую. После душа Маша оделась и направилась в мастерскую к Ивушкину. Нужно было передать карту, чтобы парни наконец-то сбежали из этого ада. Маша аккуратно прицепила карту к ноге и вышла из комнаты.       На удивление, удача сегодня благоволила девушке, так как Маша не встретила никого на своем пути, кто мог бы помешать девушке выполнить свою миссию. Маша зашла в амбар, где над танком колдовало четыре пары рук. — Привет, красивая! Заходи, танк покажем. — первым Григорьеву заприметил Волчок, который сразу же улыбнулся девушке.       Ивушкин удивленно повернулся к ней и спустился с танка. Парень вытер руки о какое-то полотенце и медленно двинулся в сторону Григорьевой. — Что-то случилось, Маш. — Ивушкин подошел к девушке с легкой улыбкой, но, увидев руки девушки, нахмурился. — Что с руками? — Не важно, Коль. Обними меня. — Маша оглянулась на охраняющих вход немцев и снова повернулась к Ивушкину. — Эм… Я. — парень нахмурился, пытаясь понять, зачем девушке объятия. Возможно, ей слишком плохо и одиноко, и так ей станет легче. Но размышления Ивушкина были прерваны. — Ой, да Господи. — девушка сама резко притянула парня, обнимая. — Карта у меня на бедре. Забирай. — прошептала блондинка, делая вид, что безумно скучала по Ивушкину и поэтому обнимает его сейчас. — Ну, Григорьева! Ну, артистка! — Коля засмеялся после того, как немного приподнял платье девушки, вынимая карту. Но танк скрыл их любезности от глаз охранников, но не от другой пары глаз. Голубой немецкой пары глаз. — А можно мне тоже так пообниматься?! — воскликнул Волчок, за что и получил подзатыльник от Василенка. — Когда вы собираетесь бежать? — девушка немного отошла от Ивушкина, но расстояние между ними все равно было ничтожно мало. — Завтра учения. Завтра мы и провернем все это. — усмехнувшись, произнес Ивушкин, посмотрев на девушку. — Ты с нами, и это не обсуждается. — А кто меня-то выпустит за пределы полигона? Я тут застряла. У меня один выход отсюда — пуля в лоб. — хмыкнув, ответила Маша, понимая неизбежность своей участи. Пора что-то предпринять, иначе застрянет она здесь. — Значит так, проберешься ночью в танк, а с утра, когда мы залезем — ты уже будешь там. Вот и все. — с видом знатока сказал Ивушкин. — А ты не подумал, что меня будет искать тот же Ягер? — девушка склонила голову, усмехаясь. Ягер конечно же будет проверять наличие девушки в кровати. Прямо как с ребенком. — Кстати об этом змее, он идет. — Василенок сощурился и отвернулся к танку, делая вид, что работает. — Sie haben nicht umsonst Zeit verloren. Gut gemacht. — Ягер немного злостно посмотрел в сторону Маши и Ивушкина, но скрыл это все умело за фальшивой улыбкой. — Вы времени зря не теряли. Молодцы. — Григорьева перевела фразу Ягера, чувствуя в ней какую-то фальшь и желчь. Девушка посмотрела на Ивушкина, который тоже напрягся. — Ich möchte dich in Aktion sehen. Jetzt. — стало понятно, почему немец скалился: всё придумывал, как жизнь русским подгадить. — Хочу увидеть вас в действии. Сейчас. — Маша напряженно посмотрела на Клауса, который надменно оглядывал весь экипаж. — Да без проблем. — Ивушкин ухмыльнулся и дал команду заводить танк. Парень коснулся плеча Григорьевой, а получив её улыбку, отправился в танк.       Танк вскоре выехал из амбара, и Маша вместе с Ягером вышли на улицу, где Т-34 уже вовсю лавировал. Девушка улыбнулась, наблюдая за танком. Только русские могут шутить со смертью. А немцы, в данной ситуации, были их погибелью. — Gibt es etwas zwischen dir und Ivushkin? (Между тобой и Ивушкиным есть что-то?) — от танкового представления, устроенного на полигоне, девушку отвлек штандартенфюрер, задав не очень уместный вопрос. — Kaum etwas sollte dich interessieren. (Едва ли это должно тебя волновать.) — не поворачиваясь к оберсту, ответила девушка, продолжая наблюдать за представлением.       Ягер разозлился. Не на шутку разозлился. Офицер никогда не должен позволять своим эмоциям мешать трезво мыслить. И Ягер всегда успешно оставлял эмоции где-то далеко позади. Но не сегодня. — Befehl, Minen um die Deponie zu legen. (Прикажи поставить вокруг полигона мины.) — сказал Клаус рядом стоявшему Тилике, который в свою очередь кивнул. Это и была ошибка штандартенфюрера. Из-за ревности, накрывшей его, он не подумал о том, что Григорьева все прекрасно слышит и понимает.       После танкового представления немцы покинули пределы амбара, оставив только охрану. Маша долго обдумывала план побега, но он все никак не складывался. Видимо, не судьба Маше попасть на Родину перед смертью. Ну, хоть поможет соотечественникам. — Коль. — девушка позвала Ивушкина, который обсуждал с экипажем план полигона и завтрашний план побега. — Все хорошо? — парень подошел к шкафу, за которым и стояла Григорьева. — Они заминировали территорию вокруг полигона. — девушка начала медленно идти вдоль шкафа; парень проделывал то же самое, наблюдая за действиями Маши. — Значит, уходить будем через главный вход. — парень усмехнулся, почесав голову. Маша не выдержала и бросилась на шею Ивушкину. — Пожалуйста, выживите завтра. Ради всех пленных здесь, ради меня. — прошептала девушка, прижимаясь к Ивушкину, а тот в свою очередь крепко обнял её, как бы прощаясь. А это и было прощанием. Вряд ли они увидятся еще раз. Маша посмотрела Коле в глаза и слегка поцеловала его в губы. Это не было любовью, просто порыв чувств. Слишком давно она знала Ивушкина, слишком дорог он ей был. Ивушкин не растерялся и ответил на поцелуй. Спустя пару секунд Маша отошла от парня и, последний раз взглянув на него, пошла обратно в штаб. Из глаз лились слезы. Она была рада, что Коля, наконец, увидит свободу. Хоть кто-то.       Девушка подняла взгляд на небо. Уже стемнело, поэтому на девушку смотрела одинокая луна. И Маше впервые захотелось завыть волком. Оттого, что она заперта здесь, как в клетке. Оттого, что медленно умирает, словно задыхаясь. Оттого, что желанная свобода все дальше и дальше от неё. Это невыносимо жить под гнетом. Это нечестно и несправедливо все время бороться за свою жизнь.