Переводчица для штандартенфюрера.

      Григорьева не спала всю ночь. Странное чувство не давало покоя. Словно что-то должно произойти, но ты никак не поймешь что именно. Интуиция подсказывала, что в этом туманном будущем событии мало приятного, но этого все равно было недостаточно, чтобы понять, что же грядет.       Девушка всю ночь ходила по комнатушке. Руки её дрожали, а телу было то холодно, то жарко, но это не было болезнью. Скорее предчувствием приближающейся смерти, но чьей смерти?       Наутро Ягер вызвал Машу к себе. Нужно было извиниться за некоторую грубость и бестактность, проявленные вчера. Штандартенфюрер не привык к отрицательным ответам, тем более от девушек. Любая девушка была ему доступна, но не русская переводчица. Так что, раз уж его благородство не позволяет ему взять её силой, да и так не интересно, то мужчина сыграет с блондинкой, вынудит её саму прыгнуть в его объятия. А когда идти некуда, люди так и поступают — прыгают в объятия любого, лишь бы не остаться одинокими. — Willst du mich sehen? (Хотели меня видеть?) — Маша тихо прошмыгнула в кабинет после кивка немца. Мужчине сразу бросилось в глаза, что девушка бледна, а еще было видно, что она не спала. Не то чтобы он беспокоился, просто ему было любопытно, что же гложет русскую. — Du siehst schlecht aus. (Выглядишь неважно.) — проговорил немец, наполняя трубку табаком. Глаза Григорьевой быстро пробежались по обстановке в кабинете, отметив, что немец скорее всего тоже не ложился. Его камзол висел на вешалке у шкафа, а кровать явно была не тронута. — Sie haben selbst eine Säge in den Spiegel? (Ты себя-то в зеркале видел?) — русская усмехнулась, поглядывая на немца, а тот на едкий комментарий блондинки лишь рассмеялся. Мужчина прекрасно знал, что шрамы нисколько не портят его лицо, а также он знал, что Григорьева тоже так считала. — So Ich wollte mich für den Sex mit dir entschuldigen. Das wird nicht noch einmal passieren. (Итак. Я хотел извиниться за то, что склонял тебя к сексу. Этого больше не повторится.) — немец откинулся в кресле, изучая мимику Григорьевой. Маша нахмурилась на пару секунд, а затем подняла взгляд на немца. — Warum so großzügig? (С чего такая щедрость?) — девушка склонила голову, пытаясь понять, что произошло с немцем за одну ночь. — What’s the catch? (В чем подвох?) — Kein Haken. Ich versuche nur mit dir Kontakt aufzunehmen. (Никакого подвоха. Я лишь стараюсь наладить с тобой контакт.) — мужчина встал и подошел к окну, раскуривая трубку. На улице светало. Лагерь только просыпался. В кабинет вошел Тилике с какой-то бумагой. Хайн странно покосился на переводчицу, но получив кивок от Ягера, мужчина расслабился и заговорил. — Der Sturmbannführer hat Ihnen eine Liste der zu schießenden Personen zur Genehmigung geschickt. (Штурмбаннфюрер прислал вам на одобрение список людей на расстрел.) — мужчина положил бумагу на стол штандартенфюреру и удалился. Ягер не торопился вернуться за стол, а вот Маша напряглась. Сейчас на столе лежала бумага, которая может оборвать жизнь нескольких десятков людей. Повод для волнения есть.       Штандартенфюрер, склонив голову, тихо наблюдал за русской, которая нервно сжимала подол своей юбки, пытаясь придумать, как бы избавиться от этой ненавистной бумаги. — Ich habe ein Angebot für dich. (У меня есть к тебе предложение.) — Ягер тихо подошел к сидящей девушке сзади положил свои руки ей на плечи, слегка сжимая. — Ich bin bereit, diese Bestellung abzulehnen, wenn Sie mit mir zu Abend essen. (Я готов отклонить этот приказ, если ты поужинаешь со мной.) — мужчина опалил своим дыханием щеку блондинки, заставляя ту замереть. — Und wirst du dein Wort halten? (И ты сдержишь свое слово?) — девушка повернулась лицом к немцу, уверенно посмотрев в глаза штандартенфюрера, Григорьева пыталась понять, в чем же подвох. — Und ich werde mein Wort halten. (И я сдержу свое слово.) — немец утвердительно кивнул, и в знак доказательства, бросил список в камин, где его мгновенно уничтожило пламя. — Ich bin einverstanden. (Я согласна.) — недолго думая, ответила Маша, поджав губы. Если она могла спасти или хотя бы продлить жизнь своих соотечественников — она это сделает, чего бы ей ни стоило. Там, на Родине, её никто не ждет, а их, имена в этом списке, могут ждать муж или жена, родители или дети. Пусть лучше погибнет она, чем будет жить с виной всю оставшуюся жизнь. — Tilike, sag Sturmbannführer, dass ich wegen schlechtem Wetter nicht gutgeheißen habe. (Тилике, передай Штурмбаннфюреру, что я не одобрил в связи с плохой погодой.) — усмехнувшись, сказал Ягер своему помощнику, не отводя взгляд от русской переводчицы. Слишком глупая причина, но штандартенфюрер слишком уж хотел показать свое превосходство над штурмбаннфюрером.       Ягер слишком вызывающе это делал. «Отменить расстрел из-за псевдо плохой погоды? За простой ужин?» И тут девушку осенило: немец делал это не за просто ужин. После ужина ей, скорее всего, придется лечь в кровать с ним. Причем, добровольно, ведь она заключила с ним сделку. Григорьева почувствовала себя настолько мерзко, что хотелось вывернуться наизнанку, но, вспомнив лица заключенных, которых она спасла сейчас, желание это пропало. — Das ist alles? Kann ich gehen? (Это все? Могу идти?) — Маша встала. Хотелось скорее покинуть это злосчастный кабинет, где она предала свои принципы, а вечером продаст свое тело. Все это было так отвратительно. Сама война отвратительна. Она меняет людей, заставляет людей делать все, чтобы выжить. Так не должно быть, люди не должны умирать только потому, что живут в другой стране или выглядят иначе. — Ja geh. Sagen Sie Ivushkin, dass die Übungen morgen beginnen werden. (Да, иди. И передай Ивушкину, что завтра начнутся учения.) — штандартенфюрер не почувствовал должного удовлетворения, но свалил это все на усталость. Странно, он почти получил то, чего хотел, но он был недоволен. Григорьева ляжет к нему в кровать. Сама. Но это немца как-то не приводило больше в восторг. Ему почему-то хотелось, чтобы девушка действительно сама, без принуждения была с ним.       Маша кивнула и поспешила покинуть кабинет. Ком подкатывал к горлу, хотелось заплакать от беспомощности, заплакать оттого, что не можешь распоряжаться своей жизнью и телом. Девушка, стиснув зубы, выпрямила спину и направилась в сторону амбара. Ивушкин должен завтра сбежать, он должен провернуть завтрашнюю операцию, сколько бы усилий это не отняло. Хоть кто-то из них должен вернуться на Родину.       Девушка шла по площади, как вдруг увидела, что заключенных строят у стены. А это может значить только одно — их строят, чтобы расстрелять. «Какого черта?» — промелькнуло у блондинки в голове. Григорьева бросилась в самую гущу. — Standartenführer Yager befahl die Abschaffung der Schießerei. (Штандартенфюрер Ягер дал приказ об отмене расстрела.) — уверенно произнесла Григорьева, подойдя к штурмбаннфюреру. Но мужчина никак не отреагировал, продолжая давать приказы о построении заключенных. — Sie haben keine Rechte zur Ausführung. (У вас нет прав, чтобы производить расстрел.) — грубо сказала девушка, встав прямо перед офицером, за что и мгновенно получила пощечину. Русская пленная не имеет права так говорить с офицером Третьего Рейха. Кто он и кто она?! — Ich habe die Rechte an allem hier. (У меня есть права на все здесь.) — громко произнес мужчина, наводя на Григорьеву револьвер. Девушка стерла выступившую на губе кровь и уверенно встала, смотря на немца с неким превосходством. Мужчина немного удивленно смотрел на девушку, которую похоже ничто не может сломить или напугать. Да и действительно, что может сломать человека, которому нечего терять? Действительно, ничего.       Ивушкин заметил, как Маша шла к амбару, парень даже вышел ей навстречу, но девушка резко побежала совершенно в противоположную сторону. Ивушкин резко рванул за ней, понимая, что что-то происходит. Колю не остановили даже крики его экипажа. Ивушкин понесся в сторону Григорьевой.       Штандартенфюрер Ягер собирался заняться бумажной работой, покуривая трубку, но его планам не удалось сбыться. В кабинет ворвался Тилике, объявляя, что штурмбаннфюрер его ослушался и устраивает показательный расстрел прямо сейчас. Штандартенфюрер резко встал, направляясь на выход. И дело в столь резком поведении Ягера было не сколько в русской переводчице, сколько в том, что штандартенфюрер был старше по званию, а, значит, и главнее. Клаус терпеть не мог, когда его приказы нарушают, да такого и не было. До сегодняшнего дня.       Немец уверенными шагами двинулся в сторону площади и застыл, когда увидел, что на прицеле сейчас его переводчица. — Schießen Sie nicht! (Не стрелять!) — Ягер уверенно двинулся к немецкому офицеру, намереваясь устроить настоящую взбучку, но до немца быстрее добирается Ивушкин, сбивая того с ног. Но перед тем, как штурмбаннфюрер падает, раздается выстрел. Такой оглушительный и громкий, совсем не похожий на обычный выстрел. Да это и был не обычный выстрел.       Клаус подбегает к толпе. Ивушкина уже схватили солдаты и повалили на землю, заведя руки за спину. Но парень упорно рвался к Григорьевой. А что с Григорьевой? Немец поворачивается к девушке. Кровавое пятно быстро распространяется по её белой рубашке, а сама девушка еле держится на ногах.       Немец замер. Он не мог сделать и шага. Страх сдавил его сердце, и мужчина просто не мог шелохнуться. Но как только девушка начала падать, Ягер среагировал мгновенно и ринулся к ней. Штандартенфюрер вовремя словил девушку, пока та не ударилась головой об асфальт. Немец громко дал приказ, чтобы позвали врача. — Don’t close your eyes. Just try to concentrate on me. (Не закрывай глаза. Просто попытайся сосредоточиться на мне.) — Клаус зажал рану Григорьевой, одновременно пытаясь не дать ей потерять сознание. — You are better than you trying to seem, Klaus Jäger. (Ты лучше, чем пытаешься казаться, Клаус Ягер.) — девушка усмехнулась, сжимая своей ладонью ладонь немца, который перекрывал рану. — We are soldiers and we understand that I will die. (Мы с тобой солдаты, и оба понимаем, что я умру сегодня.) — девушка поддерживает беседу немца на английском. Сейчас у них был тот самый разговор, когда хочешь, чтобы никто, кроме них двоих, что-то понял. — Shut up. It is just a cut. You will live I promise. (Замолчи. Это просто царапина. Ты выживешь, я обещаю.) — мужчина нервно оглядывался, ища взглядом врача, но тот не торопился. — Все слишком сложно, фриц. — девушка провела рукой по искорёженной щеке немца, оставляя кровавые следы на белоснежной коже арийца. — I don’t need a doctor, Klaus. I wanted you and I hated myself for these thoughts. You are my enemy. But I wanted you. (Мне не нужен доктор, Клаус. Я хотела тебя, и я ненавидела себя за эти мысли. Ты все-таки мой враг. Но я хотела тебя.) — произнесла девушка, усмехнувшись, выставляя напоказ кровавые зубы. Во рту стоял вкус крови. И смерти. Григорьева ощущала, как смерть касается её, но страха перед ней не было. Война уничтожила все страхи девушки. Даже умирать не страшно. Только холодно. И одиноко оттого, что вряд ли, кто вспомнит о ней. О какой-то русской девочке с огромным количеством несбывшихся мечтаний. А мечтала Григорьева о многом: о живой семье, о красивом мальчике, который защитил бы от всего, о детях, их было бы трое: два мальчика и девочка. А еще девушка мечтала о карьере. Быть журналисткой и писательницей. Написать что-то великое, что-то, за что люди восславят её. Но пришла война, и все мечты рухнули.       Девушка замерла, взглянув в глаза немцу. В его глазах застыли слезы. А глаза были необычайно светлыми и яркими, как небо или как океан. Ультрамариновые глаза. Веки вдруг стали тяжелыми, и Маша, прикоснувшись своей кровавой ладонью к груди штандартенфюрера, к месту, где должно быть сердце, закрыла глаза.       Немец, поднявшись вместе с девушкой, понес её в медблок, нашептывая что-то хорошее её на ухо. Но девушка уже не могла разобрать ничего. Она была слишком далеко.       «Только бы успеть», — пронеслось в голове у немца.