Переводчица для штандартенфюрера.

Смысл жизни только в одном — борьбе. Антон Павлович Чехов

      Жизнь — высшая ценность. Но так ли это? Люди ежедневно убивают, пытают и уничтожают друг друга. Имеет ли ценность человеческая жизнь в условиях войны? Определенно. Определенно нет. Должна иметь, но, видимо, об этом забыли упомянуть перед тем, как начать войну. Столько людей гибнет просто так, ради забавы. Сколько людей могло вернуться домой, начать все заново, вернуться к любимым. Но они не вернулись… И не вернутся… Много кто еще не вернется. Но это не значит, что нужно опустить руки. Нужно бороться до последнего вздоха — тогда жизнь имеет смысл. Защищать то, что ты любишь до последней капли крови — это то, что Советские солдаты умели слишком хорошо. Они ежедневно умирали, и будут умирать, и благодаря их жертве рано или поздно, но мы заживем под светлым небом над головой.       Маша резко открыла глаза и часто задышала, словно её ограничивали в воздухе некоторое время и вот сейчас, наконец, дали вдохнуть воздуха. Девушка попыталась сесть, но боль, мгновенно пронзившая её, пресекла все попытки сесть. Девушка зашипела и сразу же закашлялась — в нос ударил резкий запах медикаментов и хлорки. Блондинка начала осматривать помещение, в котором находилась. Это был стандартный медблок. Белые стены, белые потолки, белые шкафы, кровати, одеяла, полы и многое другое слишком резали глаз. В палате она находилась одна. Совершенно. Даже врачей или медсестер не было. Лишь тишина. Которую изредка прерывало тиканье часов.       Нужно было вставать. Одному Богу известно, сколько она здесь провалялась. Многое могло случиться. Именно поэтому нужно было срочно вставать. Девушка предприняла еще одну попытку встать, которая закончилась также неудачно. Маша хотела было попробовать еще раз встать, но тут же уловила резкий звук. Звук от немецких сапог. Да еще и не одних. Блондинка не успела ничего придумать, как в палату ворвалось двое немецких солдат, которые резко подняли девушку и потащили за собой. — Ich selbst kann gehen. (Я и сама идти могу.) — резко сказала девушка, пытаясь вырвать свои руки из рук фашистов, но те лишь крепче сжали её руки. Рана начала поднывать, отчего девушка на каждый шаг шумно выдыхала. — Halt die Klappe. (Заткнись.) — грубо ей ответил один из солдат, продолжая тащить девушку непонятно куда. — Пошел ты, ублюдок. Посмотрю на тебя, когда тебя насквозь прострелят. Может, сама это и сделаю. — пробурчала девушка, пытаясь заставить ноги идти, но те не слушались. Сколько она пролежала? Неужели за пару дней её ноги успели атрофироваться?       Путь их продлился недолго. Солдаты завели Машу в один из карцеров и затолкнули вовнутрь. Девушка не сумела удержаться, отчего мгновенно рухнула на пол. Она тут же почувствовала под повязкой что-то липкое. Пол был очень холодный. А Маша была лишь в рубашке из медблока и все. Никакой обуви.       «Жестоко», — пронеслось у блондинки в голове.       «Да ты и не на отдыхе. А в концлагере. Забыла?» — ехидно ответил внутренний голос.       Девушка аккуратно переползла к стене и оперлась об нее спиной. Маша аккуратно приподняла рубашку. Действительно, бинт был насквозь пропитан кровью. «Дело плохо». Блондинка аккуратно развязала узел и разбинтовала тело. Часть шва действительно разошлась, и даже человеку без медицинского образования было понятно, что нужно срочно зашивать. Девушка тяжело выдохнула и откинула голову. В камере было очень холодно, но, учитывая, что температура девушки поднялась порядком градуса на три, то в камере было вполне тепло. Стены сбивали жар тела блондинки, но проблему с раной это мало решало.       Спустя некоторое время, видимо, обезболивающее перестало действовать, так как Машу пронзила такая сильная боль, что на глазах слезы наворачивались. Словно её резали прямо сейчас. Девушка шумно выдохнула и, сжав крепко челюсть, начала забинтовывать себя обратно. Инфекция могла, конечно, уже попасть, но и истекать кровью она не собиралась. Закончив с бинтами, девушка опустила рубашку и приложила голову к стене, проваливаясь в небытие.       Очнулась Григорьева, когда услышала какую-то ругань за дверью, а потом скрип двери и шаги в её сторону. Сил открыть глаза просто не было, но девушка постаралась хоть немного их приоткрыть. Перед ней стоял Клаус. Запыхавшийся, взволнованный Клаус. Мужчина аккуратно поставил Машу на ноги, но девушка закричала от боли, хватаясь за рану. Немец, громко выругавшись, приподнял рубашку и ужаснулся, увидев пропитавшиеся кровью бинты. — My little girl. (Моя маленькая девочка.) — прошептал штандартенфюрер, взяв теряющую сознание Григорьеву на руки, и унес её прочь из этой ужасной камеры.       Штандартенфюрера срочно пожелали увидеть в Берлине, и мужчина сорвался в столицу Германии, будучи уверенным, что с Машей не успеют ничего сделать, но, видимо, он просчитался. Это было жестоко — сунуть еле живую девушку в холодную камеру раздетой, так еще и швы ненароком порвать.       Действовать нужно срочно. Маша уже второй раз за неделю бледнеет у него на руках, окрашивая его камзол в кроваво-красный. Мужчина занес девушку к доктору, который её и зашивал. Немец выругался не менее грубо, нежели штандартенфюрер менее пяти минут назад. — Heile sie, heile sie. Nähen, Nähen. Und die Soldaten reißen alles nieder und müssen wieder kommen. (Лечишь их, лечишь. Зашиваешь их, зашиваешь. А солдаты все рушат, и приходиться заново.) — после этих слов доктор разрезал бинты и принялся за работу, пока Клаус нервно курил трубку в стороне, наблюдая за процессом. На Маше зашивали все без анестезии: не было времени, да и девушка была в таком беспамятстве, что вряд ли сейчас что-то чувствует. ******

Мы оба знаем, что никогда не будем вместе… но мы нужны друг другу…

      Маша вскрикнула от очередного кошмара. Уже второй час девушка бредила, а Ягер не знал, что ему делать. Доктор сказал, что если Григорьева переживет ночь, то еще сто лет проживет. «Ночь — самое главное. Давай, девочка моя, борись», — пронеслось в голове у штандартенфюрера, сидящего подле девушки. — Ich erinnere mich, als ich Sie das erste Mal sah, dachte ich, es wäre interessant, Sie zu brechen. Beobachten Sie, wie Sie Ihre Prinzipien ruinieren, sich selbst brechen. Aber du warst stärker. Sie Russen sind besser als wir. Sie sind bereit, für einander zu sterben. Nehmen Sie auch Sie und Ivushkina. Sie sind bereit, den Pharynx zu reißen, aber lassen Sie sich nicht sterben Aber unter den deutschen Soldaten finden Sie keinen, der bereit ist, sein Leben zu geben. (Помню, когда увидел тебя впервые, подумал, что будет интересно тебя сломать. Смотреть, как ты рушишь свои принципы, ломаешь себя. Но ты оказалась сильнее. Вы, русские, — лучше нас. Вы готовы умереть друг за друга. Взять даже тебя и Ивушкина. Вы глотки рвать готовы, но не дадите друг другу умереть. Но среди немецких солдат ты не найдешь ни одного, готового отдать свою жизнь за своего товарища, за человека, которого любишь.) — немец провел ладонью по щеке Григорьевой. Она была горячей. Как и сама девушка. Может, из-за температуры, а, может, из-за горячей крови, текущей у нее в жилах. — Komisch Du wohnst im Norden, aber dein Charakter, dein Blut ist heiß. Ich wohne in einer eher warmen Region, kalt wie Eis. Du bist die Flamme, ich bin das Eis. Ich verspreche dir, wenn du aufwachst, werde ich dich von hier wegbringen, weg vom Krieg. Aber dafür musst du überleben. Überleben Sie diese Nacht. Ich bitte dich. (Забавно. Ты живешь на севере, но твой характер, твоя кровь горячи. Я же, живя в довольно теплом регионе, холоден, как лёд. Ты — пламя, я — лёд. Обещаю тебе, когда ты очнешься, я увезу тебя подальше отсюда, подальше от войны. Но для этого ты должна выжить. Переживи эту ночь. Прошу тебя.)       Мужчина отошел к окну. Слишком чувствительным он стал. Для солдата проявление чувств и эмоций — это смерть. Они теряют хватку, перестают мыслить трезво. Но есть ли смысл в жизни, когда ты запрещаешь себе чувствовать, когда запрещаешь себе быть с человеком, который заставляет тебя чувствовать. Жизнь теряет краски, когда ты не отдаешься никому. Бережешь себя. Ягер всю жизнь берег себя для Германии. Чувства были ему чужды. Да и зачем они ему? Он всегда был выше этого, но нынешнее положение дел заставило его задуматься. А доволен ли он своей жизнью? Чувствует ли удовлетворение, будучи штандартенфюрером нацистского движения. Идеология его никогда не интересовала. Он всегда был воином. Исполнял приказы, не более. Но сейчас что-то изменилось, а что именно, Клаусу предстояло понять. ******       Григорьева с трудом открыла глаза. Трудно было понять, где она находилась, но, увидев знакомый камзол и мужчину, меняющего рубашку, девушка поняла, где она находится. Кабинет Ягера не изменился с её последнего посещения. Все также лежит на своих местах, ни единой пылинки, и даже на столе идеальный порядок.       Девушка издала стон боли, попытавшись встать. Клаус сразу же повернулся к блондинке. «Наконец-то она очнулась». Мужчина за пару секунду преодолел расстояние, разделяющее их. — Entschuldigung, dass ich das zugelassen habe. (Прости, что допустил это.) — немец присел на край кровати, стараясь не потревожить девушку, которая слегка щурилась от солнца, проникающего в комнату. — Das ist nicht deine Schuld. Wir sind Feinde. Vergessen? (В этом нет твоей вины. Мы же враги. Забыл?) — после недолгого молчания ответила Маша слегка сиплым голосом. Девушку безумно мучала жажда, но она упорно молчала об этом, понимая, что вряд ли Ягеру есть дело до её потребностей. — Ich möchte nicht dein Feind sein. Vielleicht wollte er es, aber jetzt nicht. (Я не хочу быть тебе врагом. Возможно, раньше хотел, но сейчас нет.) — Клаус провел по щеке девушки. Ему нравилось это делать. Кожа Григорьевой всегда была нежной, как шелк, а лицо, словно и войну не повидало. Но немец знал — девушка пережила столько горя за свою короткую жизнь, такого врагу не пожелаешь. Ягер не знал, что конкретно случилось, но был уверен, что у Маши было горе в жизни. Много горя. — Klaus… — прошептала блондинка, затаив дыхание. — Нельзя нам с тобой быть вместе. Мы оба знаем, что никогда не будем вместе. — Маша села на кровати, приблизившись к мужчине. — Ich brauche dich. (Ты нужна мне.) — прошептал мужчина, смотря своими нежно-голубыми глазами. Небо таким бывает ранней весной. Когда температура становится чуть теплее.       Мужчина зарылся своей рукой в золотистых волосах Григорьевой, а та провела ладонью по шрамам штандартенфюрера. Они ей нравились. Они никогда не делали его безобразным. Они добавляли ему нечто особенное в образ. Делали его незабываемым. И Маша не могла забыть. Ночами пыталась забыть, но никогда не выходило. Маша смотрела своими ярко зелеными, цвета травы, глазами прямиком в оттаивающие льдинки немца и поняла, что, если он сейчас её не поцелует, она прямо здесь задохнется. И Клаус, словно прочитал её мысли. Он медленно прижался своими губами к губам девушки, нежно сминая их. Мужчина аккуратно прижал к себе девушку, заключая в свои крепкие объятия. За пределами этого кабинета они самые настоящие враги, но сейчас они не видели ничего вокруг себя, кроме друг друга. Кабинет штандартенфюрера был нейтральной зоной. Их нейтральной зоной, где они смогут быть вместе, невзирая ни на что.