Переводчица для штандартенфюрера.

Любить — это не значит смотреть друг на друга, любить — значит вместе смотреть в одном направлении. Антуан де Сент-Экзюпери

      На поправку Маша шла быстро. Рана затягивалась, самочувствие физическое улучшалось, но вот духовное… не особо. Девушку медленно сводила с ума совесть, постоянно напоминая об их с Ягером запретной связи. Маша ночами не спала, пытаясь заставить себя возненавидеть штандартенфюрера. И, казалось, у неё даже выходило. Но ровно до того момента, пока перед глазами не покажется сам виновник сих чувств. И тогда вся эта навязанная ненависть улетучивается, как туман в летнее время. Словно его и не было.       Маша понимала, что единственный для неё вариант — это бежать. Как бы она ни хотела быть с немцем, как бы ей ни было больно, она никогда не простит себе, если позволит своему сердцу полюбить Ягера. «Он — враг. Он — убийца. Он — монстр».       Поэтому девушка усиленно избегала штандартенфюрера, да, видимо, и он не искал с ней встречи. Но Григорьевой уж очень хотелось увидеть Ивушкина, а это возможно лишь только, если попросить Ягера лично. Но видеться с ним хоть и хотелось, но было нельзя. «Замкнутый круг. Черт».       Григорьева в очередной раз перевернулась на другой бок, но сон не приходил, а мысли блондинки появлялись и исчезали со скоростью света, отчего невозможно было понять, что происходит в голове.       Девушка громко выдохнула и, опершись о прикроватный столик, встала. Нужно было придумать себе хоть какое-то занятие, чтобы убить время и отвлечься от спутывающихся в огромный комок мыслей. ******       Но и Ягеру было непросто. Мужчина одновременно старательно избегал встречи с Григорьевой, но и одновременно искал её в толпе или просто прогуливающуюся по площади, как раньше. Ягер немного даже грубовато отклонял любые просьбы каких-либо офицеров по поводу услуг переводчицы — Григорьевой. Немцу была неприятна мысль, что на Машу будут смотреть другие мужчины. Будут прикасаться, будут целовать, будут любить… Перед глазами до сих стояла картина, как Маша целует Ивушкина, а он отвечает ей на поцелуй, прижимая её за талию. Штандартенфюрер яростно ударил по столу. Была вероятность, что Маша могла любить Ивушкина. Который, к слову, ежедневно просил его о встрече с блондинкой. Он, может, бы и разрешил, но только если девушка засунет себе свою гордость куда подальше и попросит его об этом. И то, скорее всего, он не позволит им встретиться лично. Будет стоять рядом и контролировать все взгляды, прикосновения, слова, смысл которых вряд ли разберет.       Штандартенфюрер нервно курил трубку у окна. В постель он не ложился уже несколько ночей, да и был ли в этом смысл, если Григорьева не будет лежать рядом? Эта девушка определенно заставляет его чувствовать что-то, и будь он истинным солдатом, то уничтожил бы угрозу в лице девушки, но он вряд ли сможет причинить ей боль. Штандартенфюрер никогда не бил женщин, это было выше его принципов. Он — солдат, воюет с такими же солдатами-мужчинами, а вот женщинам на войне делать нечего. Женщина — это символ мирного времени, семьи, счастья.       Война давно ему наскучила, особенно после повышения — когда он перестал ездить на фронт. А учитывая недавний ряд проигрышей и отступлений немецкой армии, пора было искать пути отступления. И они были. Один из представителей президента Америки давно ответил ему письмом, что президент рад будет его принять в стране. Англия — тоже неплохой вариант. Более утонченный. Франция? Нет, там побывала немецкая армия. Там сейчас разруха и голод. Как и в половине европейских стран. А ехать вместе с Машей в разрушенную им же страну — это последнее, что он хотел бы сделать. Это лишь будет напоминать ему о своих грехах. Вернуться в СССР вместе с девушкой? Пффф, бред. Туда он ни за какие коврижки не поедет. Да, страна красивая, большая, но холодная, а еще также разрушена, как и Франция. Даже хуже.       В том, что с ним поедет Григорьева он не сомневался. Не захочет — он силой шантажа вынудит её поехать, но герр Ягер надеялся на свой дар убеждения, коим обладал. Штандартенфюрер не сомневался в одном — чем бы ему ни пришлось пожертвовать, он все равно заберет девушку с собой. Заберет из этого ужаса войны. Не факт, что в лучшую жизнь, но хотя бы в мирную. *******       Как только солнечные лучи начали проникать в комнату блондинки. Девушка аккуратно, стараясь не потревожить свою заживающую рану, которая еще поднывала, надела белую рубашку, за которой точно не будет видно несколько мотков бинта, оплетающих её тело, и черную юбку-карандаш ниже колен. Девушка была полна решительности. Ей нужно увидеть Ивушкина. Она переживала, потому что не слышала от немецких солдат никаких обсуждений танковых учений. А это, как минимум, подозрительно.       Блондинка расчесала волосы, которые тут же убрала наверх. Болезненная бледность оставалась, но в этот раз это придавало некоторой аристократичности всему её образу. А аристократичности Григорьева никогда у себя не наблюдала. Да, многие говорили, что она красива. Но той утонченности, какая была у Карениной, Ростовой или хотя бы Одинцовой, Маша не могла добиться. Бывает аристократическая красота. Смотришь на такую девушку и получаешь некоторое эстетическое удовольствие. А бывает красота обыденная. Деревенская чтоли. Вроде девушка красивая, а ничем и не цепляет. Маша всегда относила себя ко второй категории.       Девушка медленно шла в сторону кабинета штандартенфюрера. И дело было не в затерявшейся уверенности, а в сомнениях, да и боль присутствовала в любом телодвижении. Маша неуверенно постучала и зашла в кабинет.       Мужчина сидел за столом и что-то уверенно записывал своим увесистым почерком. Девушку он заметил не сразу, а когда заметил, то поспешил отложить свои бумажки в сторону. — Was du schuldest, seit du selbst zu mir gekommen bist. (Чему обязан, раз ты сама ко мне пришла.) — Ягер криво усмехнулся и склонил голову набок, наблюдая за девушкой. Но Маша не спешила отвечать на колкость штандартенфюрера. Ей предстояло его попросить об услуге, а, значит, язвить лучше не стоит. — Setz dich hin. (Присаживайся.)       Маша слегка кивнула и поспешила занять место напротив штандартенфюрера, который сканировал каждое движение девушки. В медблок она идти отказывалась, а обезболивающие принципиально не принимала, как бы доктор её не принуждал. Ягеру не нравилась эта гордость и жертвенность, но они одновременно его и притягивали в ней. Часто бывали моменты, когда он хотел убить русскую и поцеловать. — Was ist passiert, seit Sie beschlossen haben, mich nach so vielen Tagen mit Ihrer Anwesenheit zu ehren. Ich bin sogar in gewisser Weise überrascht. Und entmutigt. (Что же случилось, раз ты решила почтить меня своим присутствием после стольких дней. Я даже удивлен в некотором смысле. И обескуражен.) — мужчина склонил голову набок, продолжая курить трубку. Сейчас он был больше похож на машину, считывающую все эмоции и мимику своей гостьи. Ягер следил за тем, как она поправляет выбившуюся прядь, как она ерзает, пытаясь принять наиболее удобное положение, которое не причиняло бы неудобство, в связи с ранением, как она теребит край юбки. — Ich wollte dich um einen Gefallen bitten. Könnten Sie ein Treffen mit Ivushkin vereinbaren? (Я хотела попросить тебя об одолжении. Не мог бы ты организовать мне встречу с Ивушкиным?) — спустя некоторое время, набравшись смелости, спросила Григорьева, все еще не решаясь поднять свой взор на немца. Уж слишком его глаза холодны, уж слишком они сканируют, уж слишком часто они заставляют её терять голову. А сейчас, в свете переговоров, ей нужно здравомыслие, чтобы не заключить сделку на невыгодных для неё условиях. — Und warum brauchst du dieses Treffen? Und was bekomme ich, wenn ich organisiere? (И зачем эта встреча тебе? И что я получу, если организую?) — штандартенфюрер ухмыльнулся, наблюдая за реакцией Григорьевой, лицо которой вытянулось. Девушка пыталась найти хоть что-то, что может заинтересовать Ягера. — Was willst du? (Чего ты хочешь?) — Маша наконец-то подняла свой взгляд на немца, уверенно посмотрев на мужчину. Сейчас главное не показать, что ты чего-то боишься, иначе немец, как голодный волк, почувствует страх, исходящий от жертвы. А Маша была именно жертвой, загнанной в капкан, из которого можно выбраться лишь хитростью. — Das entscheiden wir dann. Und jetzt interessiert mich mehr, wie du dich fühlst? (Это мы потом решим. А сейчас меня больше интересует, как ты себя чувствуешь?) — немец встал со своего места, медленно, словно хищник, приближаясь к Маше. — Nichts tut weh? (Ничего не болит?) — штандартенфюрер сделал серьезное лицо, пытаясь скрыть свои истинные эмоции. Но Маша успела уловить какую-то заботу перед тем, как немец скрыл свои эмоции. — Mir geht es gut. (Я в полном порядке.) — Григорьева медленно, стараясь не причинить себе боль, поднялась со стула, опираясь о стол. Девушка старалась делать это незаметно, чтобы Ягер не продолжил разговор об её самочувствии и не засунул её в медблок, в котором девушка ненавидела проводить время. — Deshalb sind Sie jetzt am Wackeln, um nicht vor Schmerzen zu heulen. (Именно поэтому ты сейчас сводишь челюсти, чтобы не завыть от боли.) — немец подошел впритык к русской, наблюдая за сменяющимися на её лице эмоциями. Маша гордо вскинула подбородок, смотря немцу в глаза, отпустила стол, пытаясь удержаться. Ягер аккуратно придержал её за талию, чтобы Маша не рухнула на пол. — Warum machst du Witze? (Зачем обманываешь меня?) — Ich betrüge nicht Mir geht es gut. Was interessiert dich, wie fühle ich mich? (Я не обманываю. Я в порядке. Тебе-то, вообще, какое дело, как я себя чувствую?) — блондинка сжала губы, наблюдая за немцем. Ягер рассмеялся, несильно сжав талию Маши. — Nein. Kommen Sie zu Ihrem Ivushkin. (Никакого. Пошли, твоего Ивушкина навестим.) — штандартенфюрер сделал шаг и направился к двери. Ответ Григорьевой его разозлил. Конечно, ему было до нее дело, просто он молчал об этом. Немец ждал, когда Маша сдастся и попросит его помощь в передвижениях. Но девушка упорно шла за ним, делая вид, что все в порядке. «Ладно, игра началась, Маша». — ухмыльнулся немец.       Маша шла за штандартенфюрером, предвкушая встречу с Колей. Давно она его не видела. Последнее, что она помнит, это то, как Коля тянулся к ней. Маша помнит его глаза, в которых отражалась такая боль. Он боялся, что она умрет? Конечно, они же старые друзья. Или нечто большее?       Ягер подошел к амбару и впустил Машу первой. Маша вошла в амбар, в глаза сразу бросился Т-34, вокруг которого крутилось четверо мужчин. Ягер призывно кашлянул, и на блондинку уставились четыре пар глаз. Ивушкин очнулся первым и быстро подошел к Маше заключая её в крепкие объятия. — Хэй. Аккуратнее, а то шов разойдется. — девушка скривилась, с улыбкой принимая объятия парня. — Прости. — Ивушкин на шаг отошел от блондинки. — Ты как? — Все неплохо. Почему вы еще здесь? Вы должны были уйти. — девушка старалась говорить как можно тише, хоть и была уверенна, что вряд ли их кто-то поймет. — Ягер перенес испытания после того, как в тебя стреляли. — произнес Коля, все еще всматриваясь в девушку. Он не доверял словам штандартенфюрера по поводу выздоровления Григорьевой. — Почему? — Маша нахмурилась, озвучивая данный вопрос. Почему штандартенфюрер отменил испытания лишь из-за какой-то раненой русской? — Понятия не имею. Ходил, словно зверь. На всех кидался. — Коля усмехнулся и провел своей рукой по руке девушке. Маша опустила взгляд на их переплетенные руки, слегка сжимая ладонь Коли. — Ты в порядке? — девушка посмотрела в светло-голубые глаза Ивушкина. Они были совершенно другие, нежели у Ягера. Его глаза всегда пробирали холодом до костей, а глаза Коли наоборот грели что ли. — Fertig machen Ich habe viel zu tun. (Заканчивайте. У меня работы по горло.) — Ягер злился, что Ивушкину позволено намного больше, чем ему. Девушка близко теперь к себе не подпускает. А Ивушкина даже обнимает и за руку держит. — Мне нужно идти. — Маша еще раз обнимает парня и целует его в щеку. — Надеюсь, еще увидимся. — Обязательно увидимся. — ответил Коля, слегка улыбнувшись. Маша улыбается в ответ и идет обратно к Клаусу, который, к слову, был зол. Очень зол. Он схватил девушку за руку и вывел из амбара, таща её за собой. — Ich selbst kann gehen. (Я и сама идти могу.) — Маша пару раз попыталась вырвать свою руку, но мужчина слишком сильно сжимал, поэтому это причиняло лишь больший дискомфорт. — Klaus, du tust mir weh. (Клаус, ты делаешь мне больно.) — недовольно произнесла Маша, когда они почти подошли к кабинету. Чем ближе он становился, тем крепче Ягер сжимал руку девушки. Как будто боялся, что девушка просто исчзнет, ослабь он хоть немного хватку. — Ich finde das ungerecht. Sie meiden mich tagelang und umarmen sich mit Ivushkin. Es tut mir weh. (Я считаю, это несправедливо. Меня днями избегаешь, а с Ивушкиным обнимаешься. Меня это ранит.) — немец ухмыльнулся, наливая себе виски. Ему было одновременно смешно и яростно. Он злился и смеялся. Вел себя, как ревнивый школьник, но по-другому не мог. — Sprichst du von Gerechtigkeit? Du hast mein Land angegriffen. Sie haben jeden getötet, den sie konnten. Sie haben mich gefangen genommen. Gefangen meine Freunde. Sie haben auf mich geschossen. Und jetzt erzählst du mir von Gerechtigkeit. Ich bin ehrlich gesagt lustig, Jager. (Это ты о справедливости говоришь? Вы напали на мою страну. Убили всех, кого могли. Взяли меня в плен. Взяли в плен моих друзей. Стреляли в меня. А сейчас ты говоришь мне о справедливости. Мне смешно, честно, Ягер.) — Маша нервно усмехнулась, пытаясь подавить свои чувства. Ягер сейчас и вправду собирается отчитывать её за объятия с Ивушкиным? «Да, как он смеет?!» Маша громко выдохнула. — Du wirst mich immer beschuldigen. In alles. Aber ich habe mich nicht entschlossen, Ihr Land anzugreifen. Ich habe dich und deine Freunde nicht in Gefangenschaft gebracht. Ich habe deine Familie nicht getötet. Ich habe dich nicht erschossen. Ich bin nur ein Soldat, der genau wie Sie der Mutterland dient. (Ты всегда будешь меня винить. Во всем. Но не я принимал решение напасть на твою страну. Не я брал в плен тебя и твоих друзей. Не я убивал твою семью. Не я стрелял в тебя. Я — лишь солдат, который служит Родине, как и ты.) — Ягер подошел близко к девушке, смотря ей в глаза. Она вечно обвиняет его. И её не переубедить, не заставить думать по-другому. Она будет продолжать думать так, как ей внушили в армии. И никак иначе. Но хотелось бы верить в обратное.       Ягер шумно дышал, смотря на девушку, а та в свою очередь смотрела на него. Они оба были злы и растеряны. Ведь оба были одновременно правы и неправы одновременно. — Ja zur Hölle! (Да к черту!) — немец притянул к себе девушку, впиваясь в её губы с такой яростью и нежностью одновременно. Ягер аккуратно сомкнул руки на талии блондинки, прижимая её к себе. А Маша, в свою очередь, ответила на поцелуй, едва держась на ногах. Девушка скинула головной убор с Клауса, зарываясь пальцами в волосах немца. Ягер опустился на шею девушки, оставляя на ней поцелуи и свои метки. Штандартенфюрер хотел всем показать, что девушка принадлежит лишь ему. Маша стянула с Клауса камзол, чувствуя жар мужского тела, внизу у девушки зародилось возбуждение. Григорьева откинула голову, позволяя мужчине делать все, что он захочет. Ягер воспользовался этой возможностью, поэтому, посадил девушку на свой стол, заранее скинув все с него, продолжил целовать её шею, слегка покусывая кожу. Григорьева своими дрожащими пальцами начала расстегивать рубашку немца, но была остановлена самим же мужчиной. — Nicht nötig. (Не надо.) — Клаус посмотрел на Машу своими затуманенными глазами, пытаясь выровнять дыхание. — Habe es verstanden. Selber. (Поняла. Ты сам.) — девушка снова потянулась к Ягеру, но мужчина покачал головой. — Ich… ziehe dich nicht an? (Я… тебя не привлекаю?) — девушка слезла со стола. — Natürlich anziehen, verdammt noch mal. Ich verliere meinen Verstand, wenn ich dich sehe. (Конечно, привлекаешь, черт тебя побери. Я с ума схожу, когда тебя вижу.) — Ягер удержал Машу за руку, разворачивая её к себе. — Warum haben Sie dann nicht das beendet, was wir angefangen haben? (Тогда, почему ты не закончил то, что мы начали?) — Григорьевой было безумно неловко об этом говорить, но её интересовала причина, по которой штандартенфюрер отказался воспользоваться ею. — Deine Wunde ist noch nicht geheilt. Ich kann dich verletzen, aber das will ich nicht. Ich kann mir nicht vergeben, wenn ich dich verletze. (Твоя рана еще не зажила. Я могу причинить тебе боль, а я не хочу этого делать. Не смогу простить себя, если причиню тебе боль.) — Клаус поднял свой взгляд и посмотрел в ярко-зеленые глаза, все еще наполненные страстью. Даже сейчас Маша, немного покрасневшая и смущенная, была для него желанной.       Маша слегка улыбнулась и провела своей рукой по израненной щеке немца. Ей нравилось трогать его шрамы, изучать его тело, как бы она это не отрицала, ей это нравилось. Девушка медленно приблизилась к лицу немца и аккуратно поцеловала мужчину. А после, улыбнувшись, покинула кабинет, направляясь в свою комнату. Где она всю ночь проведет в раздумьях, а правильно ли она поступила. Конечно, она придет к выводу, что не должна была этого делать. Но может же она хоть раз позволить себе сделать то, чего она на самом деле хочет? Надоело заставлять себя ненавидеть немца, если на деле она желает быть с ним. Да падут небеса, но лгать она больше не будет. Даже если никогда больше не сможет вернуться на родину.