Переводчица для штандартенфюрера.

Предательство, может, кому и нравится, а предатели ненавистны всем. Мигель Сааведра

      Ранение Маши окончательно зажило. Близился конец июня. А, значит, приближалась самая ненавистная для Маши дата. Её День Рождения. Она всем нутром ненавидела и презирала этот день. А за что его любить? Во-первых, стареешь. Во-вторых, разочаровываешься, когда о нем не вспоминают твои близкие. А у Маши близких и не было. А какой смысл праздновать, если не с кем разделить свою радость? Ну, и в-третьих, своего брата и маму мертвыми девушка нашла именно в свой День Рождения. ******       Девушка возвращалась после школы. Несмотря на начавшуюся войну, Маша радовалась своему Дню, словно ребенок. Мама с утра дала денег на маленькое пирожное к празднику. Поэтому Григорьева зашла в магазин тети Любы и купила её фирменное заварное пирожное. Маша вприпрыжку шла домой. В городе хоть и ввели военное положение, но все равно было красиво и светло. Война не добралась еще до этого места. И Маша искренне верила, что и не доберется. А зря…       Когда Маша подходила к многоэтажке, в дом резко прилетел снаряд. Григорьева от ударной волны рухнула на асфальт, но как только сознание хоть немного прояснилось, девушка вскочила и побежала в дом. Маша неслась на предпоследний этаж, девушка молила Бога, чтобы снаряд задел лишь десятый этаж, а девятый был невредим. И вот она подбегает к целехонькой двери и спокойно выдыхает. «Живы», — пронеслось в её голове. Маша забегает в квартиру и замирает: её брат лежал посреди гостиной, а мама недалеко от него. Тянулась к сыну, пока не умерла. Маша кинулась сначала к брату, но тот был уже мертв. Девушка подбежала к матери, опускаясь в лужу крови, приподнимая тело женщины, давшей ей жизнь. — Мам? — глаза заполонили слезы, а голос куда-то пропал. — Мам, не надо. Пожалуйста. Я умоляю тебя. Не надо, только не это.       Маша громко закричала, прижимая к себе тело матери. Девушка качалась на месте, спрашивая у Бога, почему она. Почему все это происходит с ней. Маша слышала, как военные бегали по нижним квартирам, проверяя, есть ли кто в живых. Девушка вытерла свои слезы. — Я обещаю вам, я отомщу за вас. Я убью каждого фрица. Клянусь своей жизнью. — Маша поцеловала напоследок маму, а после брата.       Девушка, придерживаясь за стену, двинулась к выходу. Она задыхалась от рыданий. Вся её одежда пропиталась кровью. Маша открыла дверь и упала в руки военных. Она рыдала, кричала, умоляла хоть как-то помочь её родным. Но мужчины лишь отрицательно мотали головами. ******       Маша проснулась от того, что плачет. Сев на кровати, девушка зарылась руками в волосы, заглушая рвущийся крик. Хотелось кричать о своей боли, хотелось взять револьвер и выстрелить себе в голову. Чтобы боль прекратилась. Хотелось одного — чтобы боль в груди хотя бы ненадолго утихла. Хоть немного.       Маша встала и подошла к умывальнику. Ночью в доме было прохладно, поэтому вода в рукомойнике была холодной. Девушка опустила свое лицо в воду, открыв рот в немом крике. Маша вынырнула из воды, всматриваясь в свое лицо в зеркале. Она совсем раскисла. Было противно от самой себя. Схватив ножницы со стола, девушка начала отрезать волосы. Золотистые локоны летели всюду: в раковину, на пол. Девушка посмотрела на себя в зеркало, теперь на неё смотрела девушка с волосами чуть выше плеч. Её мама всегда любила эту прическу. Маша провела по волосам, взлохматив их.       Девушка подошла к столу и достала оттуда сигареты. Она выпросила их у Ягера. С огромным усилием он ей их отдавал, постоянно уговаривая перейти на трубки. Но Григорьева ответила, что курит только сигареты тоном, не терпящим возражений. Девушка достала зажигалку и поднесла к сигарете. Григорьева затянулась и выдохнула дым, смотря в окно. На улице был восход. Яркий чересчур. Словно кровь в воде растворили и нанесли на бумагу. Девушка усмехнулась и продолжила курить. ******       Штандартенфюрер не мог спать уже неделю. Мучили постоянные кошмары, где он стреляет в Григорьеву. И каждый раз все реалистичнее и реалистичнее, что мужчина просыпался со слезами на глазах.       Этой ночью Ягер решил не испытывать судьбу и просто не лечь спать. Мужчина сидел у камина, покуривая трубку и попивая бурбон. Клаус стремился к такой степени опьянения, чтобы спать потом «без ног». Но сколько бы немец ни пил, опьянение не приходило.       Мысль о том, что он может навредить Маше пугала его, несмотря на его напускное спокойствие и холодность. Он ни при каких условиях не покажет никому, даже девушке, своих чувств. «Это не в духе прирожденного арийца», — думал штандартенфюрер, в очередной раз делая глоток из рюмки.       В последние дни Ягер постоянно думал, а что было бы, если бы война не началась. Как бы он хотел встретить Машу в Берлине или Дрездене в легком платьице с камерой в руках. Он бы самоуверенно пригласил её выпить кофе. «Она бы делала вид, что недотрога, но на свидание бы точно пришла». Немец ухмыльнулся.       У Клауса было такое чувство, словно он что-то упускает. Мужчина в очередной раз за вечер берет личное досье Григорьевой, которое он конфисковал из общего архива под предлогом спецзадания. Но на деле мужчина просто не хотел, чтобы в случае их побега, рядовые знали, как выглядит Григорьева.       Ягер открыл папку, просматривая записи в ней. Множество новых записей он сделал лично. Папка в архив точно не вернется, а он хотя бы сможет перечитывать все то, что ему говорила девушка.       В графе «дата рождения» была пустота, но Ягер пару раз слышал, как Ивушкин называл одну и ту же дату июне. Он тогда спросил у Ярцевой, которая заменяла Машу, пока та лежала на больничном, о чём говорит русский. Девчонка неохотно ответила, что разговаривают они о чьем-то Дне Рождении. О чьем она не сказала, да и Ягер не вдавался в подробности, а зря.       Мужчина достал карандаш и вписал дату. Его чутье подсказывало, что так и надо сделать. А чутью немец верил всегда. Не раз оно его спасало на войне.       Клаус еще раз пробежался по написанным стокам, удовлетворенно кивнул и отложил папку, погружаясь в глубокие раздумья о будущем. ******       Коля не мог сегодня уснуть. Он уже неделю себе места не находил. Близился День Рождения Григорьевой. И, вроде, на войне такие праздники — это мелочь, главное — в живых остаться. Но парень все равно метался. — Да что ж ты мечешься, Мыкола. — Савельич вылез из танка. — Опять пра сваю ненагляднай думаеш? — Уже сегодня. Не знаю: поздравить или нет. — Ивушкин остановился, всматриваясь в мехвода, словно белорус может помочь. — Ну тык, поздрави. — Степан Савельич усмехнулся, проведя по своим усам. — Она ненавидит свой День Рождения. — Коля нервно всматривался в Т-34, ища хоть что-то, что отвлечет его от этих мыслей. — Ну тык, не подрави. — белорус слез с танка. — Тогда она подумает, что я про неё забыл, а это не так. — Ну, не знай. — мехвод махнул рукой и ушел за танк, а Коля снова начал нарезать круги по ангару. — Да не ссы ты, командир. Нормально все будет. — произнес Волчок, слегка ударив Ивушкина по плечу. — Надеюсь. — шепнул блондин, уходя в свои раздумья. *****       Григорьева расчесала свои уже не особо длинные волосы, надела серое плотное платье, которое носили все переводчицы в лагере. Сегодня почему-то не хотелось выделяться своей гражданской одеждой, поэтому девушка уверенно застегнула молнию и надела туфли.       Маша еще раз взглянула в зеркало и вышла из комнаты. Настроение хоть и было на нуле, но не хуже её обычного. Да и чему радоваться, когда ты в концлагере?       Девушка медленно подошла к кабинету Ягера. Хотела уже было постучать, а потом решила, что сегодня он обойдется и без её официоза. Маша открыла дверь и мгновенно пожалела, что не постучалась. Мужчина начал надевать рубашку, наблюдая за её реакцией. — Gut Morgen! (Доброе утро!) — Ягер был удивительно бодр, несмотря на бессонницу. А может дело в холодном душе, который немец старательно принимает, лишь бы не думать о Маше. — Ага. — Маша неуверенно кивнула, наблюдая за действиями немца, который медленно, словно хищник, приближался к ней. — Hast du deine Frisur verändert? Gefällt mir. (Ты сменила прическу? Мне нравится.) — немец провел по её светлым волосам, слегка улыбаясь. — Ich wollte sagen, dass ich in den Hangar gegangen bin. (Я хотела сказать, что я пошла в ангар.) — девушка, словно ошпаренная, отпрыгнула от немца, вжимаясь в дверь. А после мгновенно её открыла и вышла.       Ягер вскинул вверх брови. Еще ни разу его девочка так его не пугалась. «Интересно», — прошептал немец и продолжил собираться. ******       Маша медленно шла по площади в сторону ангара. В её планах было провести целый день в ангаре, максимально избегая Ягера. С каждым днем становилось все тяжелее находиться с ним в одной комнате. Так хотелось прикоснуться к нему, впиться в его губы, прижаться к нему.       Григорьева тряхнула головой и вошла в ангар. Миновав немцев, стоящих на входе, девушка прошла вглубь. Девушка увидела только троих мужчин, но самого важного для неё, нигде не было. — А где Коля? — Маша нахмурилась, глянув на мехвода. Белорус же кивнул ей, говоря повернуться.       Блондинка оборачивается и утыкается прямо в Ивушкина. Парень смотрит ей в глаза своими синими омутами. Маша пару секунд всматривается в его лицо, а после позволяет Коле поцеловать её. Девушка прижимается к Ивушкину, отвечая на поцелуй. — Можно еще поцелуй в качестве подарка на День Рождения? — девушка шепчет, улыбаясь. — Да без проблем. — ухмыляется русский и впивается в губы Григорьевой. Он проводит языком по её нижней губе, вырывая из уст Григорьевой стон. — Тык, молодежь. Ня развращайте хлопца. — мехвод кивает на Ионова, который наблюдал за ними.       Маша рассмеялась и, оставив краткий поцелуй на губах Ивушкина, отошла от него на шаг. Блондин ухмыляется и кладет свою руку на талию девушки.       Маша проводит весь день в ангаре, смеясь над военными историями мужчин. После военных начались смешные истории предвоенного времени. И Маша задумалась. «Как же давно война началась». Война разделила жизнь каждого из них на «до и после». Теперь любая история начиналась с фразы «А перед войной…» или «Вот во время войны…».       В ангар зашла Ярцева, которая передала Маше, что Ягер её ждет. Григорьева, поцеловала Колю и поспешила выйти из ангара. «Чего он хочет?» — пронеслось у Маши в голове.       Девушка зашла в кабинет штандартенфюрера и замерла. На столе немца стояли блюда, бутылка вина, бокалы. Маша хотела уже оглядеться в поисках Ягера, но он сам выдал свое местоположение, положив свои руки на тонкую талию девушки. — Hungrig? (Голодна?) — Ягер прошептал на ухо Григорьевой, оставляя поцелуи на шее девушки. — Nicht besonders. (Не особо.) — блондинка громко сглотнула образовавшийся в горле ком от прикосновений штандартенфюрера. — Ich bestehe darauf. (Я настаиваю.) — немец резко развернул девушку лицом к себе. Губы Маши были приоткрыты и манили Ягера слишком сильно, чтобы он мог сдерживаться. Немец впился в губы девушки.       Маша сначала опешила от такой наглости и начала колотить мужчину по груди, но тот завел ей руки за голову, продолжая целовать. Ягер слегка прикусил нижнюю губу блондинки, которая возмущенно открыла рот. Штандартенфюрер ухмыльнулся: его хитрость сработала, и теперь он изучал своим языком рот русской.       Немец опустился губами на шею блондинки, а свободной рукой задрал платье, проводя по бедру Маши. Девушка негромко застонала. Почему ненавидя его душой, она страстно желает его сердцем?       Мужчина скинул с себя китель и начал расстегивать рубашку. Маша же откинула голову, наслаждаясь поцелуями немца и совсем забывая о своей ненависти. Ягер скинул и рубашку, прижимая к своему телу блондинку. Тугой узел, завязавшийся внизу живота девушки, дал спазм, когда Григорьева почувствовала жар, исходящий от тела немца. Ягер расстегнул платье блондинки, оголяя белоснежные плечи русской. Клаус начал оставлять свои поцелуи на ключицах и плечах блондинки, позволяя той обвить своими ногами его бедра.       Теперь грудь девушки соприкасалась с грудью немца, из-за чего тело Маши покрылось мурашками, а сама русская застонала, когда Ягер сильнее сжал её ягодицы. Мужчина опустился на грудь блондинки, покрывая её поцелуями, иногда покусывая кожу. Ягер прошелся рукой по внутренней поверхности бедра, поднимаясь вверх, и девушка громко застонала, когда немец коснулся её в том самом месте, которое жаждало ласк штандартенфюрера.       Маша вцепилась ногтями в плечи немца, позволяя ему делать все, что он хочет. Теперь она отдалась полностью, не сопротивляясь. Завтра будет безумно стыдно. Завтра она возненавидит себя, но сейчас Маша не могла думать о чем-то другом кроме рук немца, ласкающих её.       Григорьева выгнулась, словно кошка, когда Ягер взял один сосок в рот, проводя по нему языком. Мужчина аккуратно понес девушку к кровати, продолжая сладостную пытку, от которой у Маши просто крышу сносило. Поэтому, оказавшись на кровати, девушка резко подминает немца под себя, начиная оставлять поцелуи на его шее, груди, животе. Она чувствует себя безумно неловко, боясь сделать что-то не так, но Клаус в знак поддержки сплетает их руки.       Недолго длилось главенство Григорьевой, потому что спустя мгновение немец снова подминает под себя девушку, продолжая целовать её всюду. Сам Ягер разбирался с брюками, которые уже сильно давили на его плоть. Скинув последний атрибут одежды, мужчина пододвинул Григорьеву к себе, позволяя ей закинуть свои ноги ему на поясницу. Мужчина проводит по бедру, медленно входя в девушку.       От неожиданных болезненных ощущений девушка морщится, громко охая, но Клаус спешит её успокоить поцелуем, давая привыкнуть к новым ощущениям. Немцу чертовски сложно сдерживаться, но он не простит себе, если причинит Маше боль, поэтому мужчина терпеливо ждет, покрывая лицо девушки поцелуями. И вот девушка неуверенно двигается ему навстречу. Ягер целует Машу в губы, делая толчок, а за ним еще один, и еще. И вот комната наполняется глухим рычанием немца и громкими стонами русской, которые даже не собираются сдерживаться. Наслаждение накрывает их одновременно, заставляя видеть перед глазами сотни искр.       Ягер ложится рядом с засыпающей девушкой, притягивая к себе. Мужчине наконец-то удается спокойно поспать, зная, что Маша лежит рядом с ним, и он вовсе не стреляет в неё. *****       В лицо Маше ярко светит солнце. Девушка жмурится и приоткрывает один глаз. Но тут же пугается, понимая, что она действительно не у себя в комнате. Девушка вскакивает, словно ошпаренная, начиная лихорадочно одеваться. Немца рядом не было. Да его и в комнате не было. «Куда это он ушел?» — пронеслось в голове девушки, но она мгновенно поправила себя: «Плевать. Проще будет уйти».       Маша быстро оделась и выскочила из кабинета штандартенфюрера. Девушка хотела заскочить в душ, но ей встретилась Ярцева, которая остановила её. — Маш. Я не хотела. Правда. — девушка плакала, пытаясь что-то донести до Григорьевой, но вот что? Маша нахмурилась, пытаясь понять, о чем говорит Аня, но тут до неё дошло.       Григорьева мгновенно помчалась к ангару. «Если Коля узнает — он никогда мне этого не простит». Маша никогда так быстро не бегала, даже когда над головой летали снаряды. У самого ангара ей встретился Ягер, который сразу же остановил её. — Was? Was macht du?! (Что? Что ты делаешь?!) — девушка начала вырываться, чувствуя, что на глаза наворачиваются слезы. — Ich… Ich wollte es ihm nicht sagen. (Я… Я не хотел ему говорить.) — немец пытался удержать Машу, но она залепила ему смачную пощечину, вбегая в ангар. Она сразу встретилась с синими омутами, в которых читалась боль и… разочарование. — Коль… — девушка хотела сделать шаг, но Ивушкин грубо схватил Машу под локоть и вывел из ангара. — Ну? Когда начнешь оправдываться? — резко произнес блондин, когда ему надоело молчание Григорьевой. — Я не хотела, правда. У меня не было выбора. Клянусь. — Маша глотала слезы, пытаясь объяснить ситуацию. — Он изнасиловал тебя или револьвер направил? — по лицу Коли ходили желваки. Этот вопрос застал Машу врасплох. Она не могла вымолвить ни слова. — На войне шпион или предатель в своих рядах страшнее любого неприятеля. Не подходи больше никогда ко мне. — злостно бросил Ивушкин, оставив Машу одну на улице.       Григорьева заплакала еще сильнее, съезжая по стене ангара. Она потеряла последнего близкого человека по своей глупости и слабовольности. Она собственноручно уничтожила все самое хорошее в своей жизни. ******       Маша не помнит, сколько времени она бродила по полигону, но в комнату она вошла темной ночью. Оказавшись в комнате, Григорьева разрыдалась пуще прежнего. Девушка с силой ударила стул ногой, швырнула его в стену. Ударила дверь кулаком, громко крича. Маша начала колотить стену, но тут же руки были пойманы со спины. Ягер крепко прижимал к себе рыдающую девушку, не давая ей причинять самой себе боль. Маша била его по груди, но немец знал, что заслужил, поэтому терпел. Григорьева вскоре начала оседать на пол, вместе с ней осел и Ягер, продолжая держать девушку. Мужчина чувствовал вину за собой. Он буквально заставил блондинку лечь с ним в кровать: долго её преследовал и не давал прохода, а теперь его девочка с разодранными костяшками плачет и израненным сердцем, потому что стала чужой для Родины, для своих соотечественников. — Ich werde immer da sein. Ich verspreche es. Verlasse dich nie. (Я всегда буду рядом. Обещаю. Никогда не оставлю тебя.) — немец поцеловал девушку в макушку, прижимая крепко к своей груди. — Ich werde dich von hier wegbringen. (Я увезу тебя отсюда.) — Wann? (Когда?) — тихо прошептала Маша, пытаясь успокоиться. — Bald. (Скоро.) — ответил Ягер, продолжая гладить девушку по голове. — Bald. (Скоро.)