Переводчица для штандартенфюрера.

Ведь было бы отвратительно, если бы любовь имела хоть какое-то отношение к правде. Ремарк Эрих Мария

      Прошла неделя с той грандиозной ссоры Маши и Коли, той страстной ночи Маши и Ягера. Все трое разбрелись по разным углам и упорно игнорировали существование друг друга. Маша и рада была бы хоть как-то помириться с Колей и хоть как-то решить, что же она чувствует к Ягеру, но как некстати девушка слегла с сильным гриппом, в связи с ослаблением организма после ранения.       А когда Григорьева покинула стены медблока, поняла, что вряд ли что-то можно изменить в сложившейся ситуации, но делать что-то было нужно. Оставаться в лагере совершенно не хотелось, но и бросать Ивушкина со всем экипажем она не могла, несмотря на сильнейшую ненависть парня к Григорьевой. Поэтому блондинка разрабатывала план побега, пока лежала в медицинском корпусе.       Сейчас главное, чтобы Ягер одобрил её идею. Он обещал её увезти из лагеря — она даст ему эту возможность, просто с небольшими изменениями. «Но суть же одна», — уверенно думала девушка, направляясь в кабинет штандартенфюрера, которого она не видела неделю.       Немец, действительно, был в работе всю эту неделю, но работа эта была посредственной, и даже Тилике слабо верил, что у штандартенфюрера так много дел. Тем не менее, Ягер не посещал Машу на больничном, хотя прекрасно знал, что девушка там.       Штандартенфюрера, как ни странно, мучила совесть. Ну, нечто на неё похожее, скорее её остатки, чем она полноценная, но все же. Мужчине было сложно совладать с собой, когда он видел рядом с собой русскую. После той ночи он сильнее жаждал её, но понимал, что девушка к такому не готова. По-крайней мере, не сейчас. Но и уйти от него он ей не позволит. Если будет нужно — лично прикончит Ивушкина, но Григорьева останется с ним.       Мысли мужчины прервал стук в дверь. Ягер снова повернулся к своим бумажкам и дал разрешение войти, кто бы там ни был. — Ich möchte über etwas reden. (Хочу поговорить кое о чем.) — немец услышал впервые за неделю женский голос. У Маши вовсе не был тонкий голос. Такие голоса раздражали штандартенфюрера. У девушки был нежный, но уверенный голос, который с первого же звука понравился Ягеру. — Worüber? (О чем?) — Ягер, не поднимая на девушку глаза, продолжил что-то писать, изображая полное безразличие к происходящему. — Über das, was du gesagt hast. (О том, что ты сказал неделю назад.) — девушка слегка нахмурилась. Она была готова к некоторым изменениям поведении штандартенфюрера, но не к столь резким. — Und was habe ich gesagt? (А что я сказал?) — Ягер продолжил свою игру в дурака, явно раздражая девушку. Но немец мог сейчас играть с ней в любовь. Не то место и время, да и он не такой. В нём романтики не больше, чем в какой-нибудь деревяшке. — Willst du mich veräppeln? (Ты издеваешься?) — Маша сузила глаза, пытаясь успокоиться. Злость, зародившаяся в ней еще после его первого безразличного ответа, норовила захлестнуть её с головой. — Natürlich nicht. (Конечно, нет.) — немец усмехнулся, продолжая подписывать бумаги. Но спустя мгновение все его бумаги разлетелись в стороны, а над ним возвышалась Григорьева, шумно выдыхая. — Ich bin kein geborener Arier. Ich erlaube dir nicht, mich so zu behandeln, als ob ich etwas kaputt, gefickt oder rausschmeißen könnte. (Я хоть и не прирожденная арийка. Но я не позволю тебе обращаться со мной, словно я вещь, которую можно сломать, трахнуть или выкинуть.) — немец резко вскочил, слишком близко оказываясь рядом с блондинкой. Она злостно смотрела ему в глаза, а его это лишь забавляло. — Ich werde dich behandeln, wie ich es für richtig halte. (Я буду обращаться с тобой так, как считаю нужным.) — в кабинете раздался звук смачной пощечины. Ягер на секунду опешил, а после сам уже разозлился не на шутку. Он сжал губы в тонкую линию, стараясь удержать свой гнев в себе. — Komm nie wieder zu mir. (Не подходи ко мне больше никогда.) — Маша развернулась на 180 градусов и стремительно пошла к двери, но дверь и открыться не успела, как Ягер заново притянул к себе девушку. — Schlage mich nicht, Mascha. Niemals Denn irgendwann kann ich meine Wut nicht kontrollieren und dich verletzen. (Не бей меня, Маша. Никогда. Потому что в какой-то момент я не смогу контролировать свою злость и причиню тебе боль.) — взгляд немца немного смягчился, но он все еще продолжал крепко сжимать руку девушки. — Du hast mich verletzt. (Ты задел меня.) — наконец ответила Маша, смягчаясь под взглядом немца. — Ich weiß. Es tut mir leid. (Знаю. Прости.) — Ягер провел тыльной стороной руки по щеке Григорьевой, наблюдая за реакцией девушки. Мужчина поднес к своим губам руку Маши и слегка поцеловал. — Es tut mir leid. (Прости.) — Ich dachte, du interessierst dich nicht für mich und dich, und ich interessiere mich nur für Sex. (Я думала, что тебе плевать на меня, и тебя интересовал лишь секс.) — Григорьева потупилась в пол, так как не могла смотреть долго в глаза Ягеру. Но немца это не устроило, поэтому он слегка приподнял лицо Маши, заставляя её смотреть ему в глаза. — Es ist nicht so. Die Tatsache, dass zwischen uns nicht nur Sex ist. (Это не так. То, что между нами происходит не просто секс.) — Ягер посмотрел на Машу своими ясными глазами. Ультрамариновыми, как однажды подумала Маша. Григорьева просто тонула в глазах немца, абсолютно теряя шанс мыслить, поэтому девушка боялась засматриваться в глаза Ягера: она чувствовала себя настоящей дурой, когда начинала бекать и мекать при разговоре с ним.       Ягер еще секунду всматривался в лицо русской, ища хоть каплю сопротивления его будущему действию, но не найдя её, мужчина сократил расстояние между ним и девушкой и нежно поцеловал её, аккуратно сминая её губы. Клаус понял, как ему не хватало малейшей близости с Машей всю неделю. Не хватало её запаха, её голоса, её взгляда. Пахла девушка ягодами. Если быть точным, земляникой. Сочной и сладкой.       Клаус опустил свои руки на талию девушки. Григорьева немного опешила: никак не привыкнет к таким резким перепадам настроения Ягера. Но в итоге, девушка начала отвечать на поцелуй.       Маша уже так устала. Устала врать в первую очередь себе, что она ничего не чувствует к штандартенфюреру. Устала от вечной лжи всем окружающим, от ненависти к своей персоне, устала от боли, от потерь. Маша просто устала от войны. Устала еще в первые дни. И Ягер умело отвлекал её от всего ужаса, происходящего вокруг неё. — Also, worüber wolltest du reden? (Так о чём ты хотела поговорить?) — Клаус слегка отошел от Маши, давая ей пространство, чтобы девушка могла, наконец, сказать, что же её тревожит. — Denken Sie daran, Sie haben versprochen, mich von hier wegzunehmen. Ich möchte gehen. (Помнишь, ты обещал меня отсюда увезти. Я хочу уехать.) — Маша села напротив Ягера, наблюдая за нахмуренным немцем. — Ich habe schon darüber nachgedacht. Höchstwahrscheinlich wird es irgendwo in einem Monat sein. (Я уже думал над этим. Скорее всего, это будет где-то через месяц.) — Клаус снова принялся заниматься бумажками, которые остались на столе. — Aber dann werden die Tests bestanden. Und ich wollte… (Но тогда испытания уже пройдут. А я хотела…) — Маша запнулась на середине предложения, так как штандартенфюрер слишком резко на неё посмотрел. — Du wolltest was? Rette deinen Freund? (Ты хотела что? Своего дружка спасти?) — немец откинулся на спинку кресла, складывая руки на груди. Весь его вид показывал его злость и презрение к Ивушкину и данному разговору. — Ja, ich möchte ihm helfen. (Да, я хочу ему помочь.) — Григорьева нахмурилась. Ей самой этот разговор нравился не больше Ягера, но нужно было решить этот вопрос. — Er hasst dich. (Он ненавидит тебя.) — усмехнувшись, сказал Ягер, пытаясь унять свою ревность. Но выходило плохо. — Ich frage mich warum? (Интересно, почему?) — блондинка выгнула бровь, язвительно отвечая немецкому офицеру. — Mascha! Ich habe dir gesagt, dass dieser Tanker nicht in deiner Nähe sein wird! (Маша! Я тебе сказал, что не будет рядом с тобой этого танкиста!) — Ягер резко ударил кулаком по столу, отчего Маша дернулась, но продолжила дерзко смотреть на немца. — Klaus, ich habe mich bereits damit abgefunden, ein Verräter des Mutterlandes zu sein. Was meine Landsleute mich hassen Aber bitte hilf mir, Ivushkin hier rauszuholen. Ich werde mit dir gehen, ich schwöre. Und ich werde ihn nie sehen. (Клаус, я уже смирилась, что предательница для Родины. Что меня ненавидят мои соотечественники. Но прошу тебя, помоги мне вытащить Ивушкина отсюда. Я уеду с тобой, клянусь. И не увижу его никогда.) — девушка слегка испугалась такого разъяренного Ягера, но продолжила его уговаривать. Она лучше погибнет, чем позволит погибнуть Коле. Он — её последний живой близкий человек. — Alles klar. Was willst du drehen? (Ладно. Что ты хочешь провернуть?) — Клаус не мог долго злиться на русскую, поэтому вскоре придвинулся ближе к столу, выслушивая все то, что придумала блондинка. — Jetzt musst du es zu ihm bringen. (Теперь тебе надо донести это до него.) — Ich weiß. Deshalb brauche ich deine Hilfe. Wir brauchen Anya. (Знаю. Поэтому нужна твоя помощь. Нам нужна Аня.) — её Коля точно не послушает, но вот Аню, вполне, возможно. — Gut. (Хорошо.) — Ягер кивает и вызывает Ярцеву.       Девушка прибегает довольно быстро. Но весь вид её выражает затравленность и запуганность. Маша начинает на русском разъяснять, что требуется от Ярцевой, та кивает на все с недоверием. Ягеру совершенно не нравилось, что девушки общаются на русском, но он решил промолчать. Если бы Маша предлагала бы что-то против него, Ярцева бы, как минимум, на него оглядывалась. Девушки кивнули друг другу и Маша, посмотрев на Клауса, попросила его пойти с ними. Экипаж не поверит, что Клаус им помогает, если не увидит Клауса.       Пока они шли, Маша готова была пару раз потерять сознание. Она не сможет вытерпеть ненавидящий взгляд Коли. Да, она виновата очень сильно, но Ивушкин всегда был её поддержкой и опорой, а когда она думала, что он погиб под селом Нефёдовым, она испытала такую боль от потери, словно еще раз пережила смерть семьи. А потом оказалось, что Коля жив, а потом она думала, что любит его, а потом она его предала… И потеряла снова… Только на этот раз по-настоящему. Вряд ли он её простит, даже она не может себе этого простить.       Григорьева долго не решалась войти в ангар, но когда Клаус недовольно цокнул, девушка все же вошла в это злосчастное здание. Все внимание переключилось на них двоих. Маша даже было хотела развернуться и уйти, но нужно было закончить дело.       Коля злостно посмотрел на Клауса. Единственное, что останавливало его от того, чтобы не пойти и не начистить этому фрицу морду, — это рука Ани, лежащая на его плече. Ивушкин громко выдохнул, отворачиваясь от парочки, тем самым как бы говоря: «Делайте, что хотите, я умываю руки».       Маша начала на русском объяснять, что происходит, но особой популярностью она не пользовалась у экипажа, особенно после недавнего случая. Поэтому к делу подключилась Аня, а Маша слегка отошла в сторону, рассматривая Т-34. Ягер хотел двинуться к Григорьевой, но его опередил Ивушкин, который встал рядом с Машей. — Ненавидишь меня? — спросила девушка, грустно усмехнувшись. Маша рассматривала профиль Коли, который, в свою очередь, следил за Ягером. — Твой ненаглядный волнуется. — Ивушкин усмехнулся и повернулся к Маше, никак не ожидая увидеть в её глазах слезы. — Я не ненавижу тебя. Я просто злюсь, но я бы никогда не смог тебя возненавидеть. — Коля вытер одинокую слезу с щеки девушки. — Ты должен меня ненавидеть. — Маша положила свою ладонь поверх ладони Коли. — Я… я просто безумно запуталась, но он не так плох, как ты думаешь. Я видела отвратительных фрицев, они издевались над стариками, детьми, насиловали женщин. Я не говорю, что Ягер лучше их, но он явно не хуже. — Маш. Куда ты собираешься после побега? — неожиданно спросил Коля, посмотрев на Машу. — Я…я еду с Ягером. — тихо ответила Григорьева, посмотрев в другой конец ангара, где стоял штандартенфюрер. Ягер был зол, но ради Маши контролировал свою злость. Она должна попрощаться с Ивушкиным, и тогда она станет полноценно его. — Зачем? Ты не обязана. — Коля подошел к Маше ближе, чтобы его никто не слышал. — У тебя есть дом. — В том-то и дело. Нет у меня дома. Семья мертва, дом взорван. Никого и ничего у меня не осталось. — девушка была на грани истерики. Коля напомнил ей, что она одна осталась. — Неправда. Я! У тебя есть я! — Коля взял в свои ладони лицо Маши, сжав губы в тонкую линию. — Как же я, Маш?! — А что ты?! — Маша резко отошла. — Ты не простишь меня, даже я не могу себя простить. Даже не так, я не хочу себя прощать, потому что это то, чего я хотела. Сколько бы меня не презирали, я сделала то, чего хотела! — последнюю фразу Маша выкрикнула, чем привлекла множество внимания. Девушка уверенно прошла через ангар и подошла к Ане: — Испытания ровно через неделю. Я понимаю, я вам всем неприятна, также как и Ягер, но мы вас вытаскиваем из этого кошмара, хотя бы сделайте вид, что благодарны. Просто готовьтесь. — Маша осмотрела всех присутствующих и вышла.       День был испорчен абсолютно. Григорьева шла, глотая слезы. «Так будет лучше. Ему лучше найти милую девушку без проблем и нервных расстройств. Со мной слишком много проблем». — Don’t blame yourself. (Не вини себя.) — рядом оказался Ягер. Немец выглядел довольно серьезным, но тон его был спокойным, вселяющим надежду что ли, успокаивающим. — It is so complicated. (Это так сложно.) — девушка утерла слезы, пытаясь привести себя в более менее нормальное состояние, но единственное, чего сейчас хотела Григорьева, — это плакать. Много плакать. — Everything is complicated. Just accept it. (Все в этом мире сложно. Просто прими это.) — немец остановил девушку, вынуждая посмотреть ему в глаза. — I want to help you. Just let me do it. (Я хочу помочь тебе. Просто позволь мне это сделать.)       Маша в нерешительности кивнула, слегка нахмурив свои брови. Ягер сделал шаг в сторону девушки, намереваясь обнять её, как подумала Маша. Но тут же почувствовала, как иголка вошла в её шею, и вскоре Маша начала проваливаться в сон. — Нет… Клаус… — Маша начала падать, но немец вовремя её подхватил. — Alles wird gut. Ich verspreche. (Все будет хорошо. Я обещаю.) — последнее, что услышала блондинка прежде, чем проваливаться в беспробудную тьму.