Из лучших побуждений

      22 февраля, 2003 год       Иену сегодня исполнилось три месяца.       Отец нелестно называет его отсталым, но я в корне с этим не согласен: парень вовсю «разговаривает», подражает звукам, а спектр его эмоций довольно обширен. Кроме того, он начал понимать некоторые связи причины и следствия. Например, малыш уже давно уяснил, что его плач становится причиной появления мамы или меня рядом, и хитрец успешно этим пользуется. Единственное, что расстраивает, — его физическая слабость. Мама говорит, дети к трём месяцам должны уметь переворачиваться и держать головку, делать попытки к ползанию. Иен с этим не справляется. Пока не справляется. Уверен, он ещё покажет!       Его взгляд становится всё более осмысленным и внимательным — кроха без проблем узнаёт мамин и мой голос, лицо и внимательно нас рассматривает. Особенно Иена привлекают разные яркие предметы. Он фиксирует на них взгляд и когда они неподвижны, и при их медленном передвижении в пространстве.       — Где же, где же Иен?.. — Я прячу лицо в ладонях. — А вот он!       Я корчу смешную рожицу и щекочу брата. Он заливается радостным чистым смехом — так могут смеяться только самые маленькие дети.       — Хм, мистер, кто-то опоздал на самолёт. — Братишка реагирует на слово «самолёт» счастливым визгом: сейчас будет его любимая игра.       Я аккуратно подхватываю его на руки и бегу через весь дом, жужжа и тарахтя как настоящий самолёт. Уходим в пике… Вжжиу! А теперь настало время высшего пилотажа… Глазёнки Иена широко раскрыты от таких головокружительных винтов, но ему не страшно у меня на руках — он звонко хохочет и расставляет ручонки в стороны.       — Джонатан! Пора спать! — Напомнила мама.       Мы бы забавлялись так часы на пролёт, но у брата особое расписание — короткий сон пару раз в день обязателен.       — Да, мам. Я сам уложу его!       — Уверен?       — На все сто. — Я готов проводить с ним всё своё время, конечно, я уверен.       — Тогда дашь ему вот это перед сном, — она протянула бутылочку тёплого молока, — пусть покушает.       Итак, мы «полетели» в спальню. Уложив Иена в кроватку и сунув в его цепкие пальцы бутылочку, я принялся за свой любимый метод усыпления, который никогда не подводил: читал ему параграфы, заданные по истории.       — Запрещение рабства было болезненным процессом, который затрагивал интересы многих граждан и обширных регионов американского Юга, что спровоцировало в 1861–1865 годах распад государства и гражданскую войну. За ней последовал длительный период Реконструкции…       Ха, малец уже отключился. А я даже не дошёл до Великой депрессии… Ну ничего, в следующий раз вернусь к этой теме специально для него.       Я аккуратно вытащил у него изо рта бутылку недопитого молока, накрыл мальчика одеялом и спустился к маме. Я давненько планировал обсудить с ней кое-что…       Пару месяцев назад, ища своё свидетельство о рождении для поездки на экскурсию, я наткнулся на папку с документами, которых не видел раньше. А на корешке надпись: «Стефан Эдгар Смит». Это о моём отце…       Написанное здесь было связано с медициной, я не понимал большинство слов, поэтому бегло пробежался по тексту. «Деструктивное поведение… вербальная и физическая агрессия… состояния аффекта…» — из всего этого потока терминов я понял, что у папы проблемы с психикой. Во всяком случае, были, ведь дата диагностики — восемьдесят седьмой год. Меня ещё и на свете не было…

***

      — Мам, ты занята?       — Нет, милый. Ты что-то хотел?       — Расскажи мне про папу… — Мама изменилась в лице.       — И что бы ты хотел узнать?       — Я нашёл папку с заключениями психиатра. Что с ним? И почему ты вышла за него замуж, зная об его отклонениях?       — Не называй это отклонениями, он болен! — Мама замолчала.       Я ждал, пока она продолжит. Кажется, прошло минуты полторы.       — Мне было девятнадцать, когда пришлось обратиться за помощью специалистов. Меня часто мучали сонные параличи. — По моему виду она поняла, что я не знаю, о чём речь. — Ну… это когда ты просыпаешься, мыслишь и можешь видеть, а твоё тело ещё спит. Во время таких приступов мерещится всякое… В общем, неприятные вещи. Ясно? — Я кивнул. — Так вот, я пошла на приём к психологу. В той больнице я и познакомилась с твоим папой. В свои двадцать он был прекрасен, — мама мечтательно улыбнулась, — статный рост, крепкое телосложение, густые русые волосы и будоражащие воображение голубые глаза. Мы сразу понравились друг другу, ходили в кино, на свидания… Прямо как ты с Дороти. — Она хитро взглянула на меня, а я закатил глаза. — Меня волновали его неожиданные перемены в настроении, а он никогда не рассказывал, почему ходил на приёмы в психиатрическую больницу. Я не отчаивалась, была рядом в трудные минуты и поддерживала его как могла. И однажды он решился посвятить меня в свою беду. — рассказчица задумалась. — Как бы объяснить тебе простыми словами… Ему тяжело даётся управлять эмоциями. Раньше это проявлялось в лёгком раздражении, а сейчас… — Она махнула рукой. — Тогда я поклялась себе всегда быть с ним, ведь я видела его «настоящего»… Творческого, любящего долгие ночные разговоры, немного странного, но такого родного. Он был готов к любым приключениям — да хоть бросить всё и рвануть в Аппалачи. Сколько часов мы провели вместе, планируя разные поездки, — страшно представить. Несмотря на кажущуюся ветренность, он был готов стать примерным семьянином. Мы ещё до свадьбы решили, как назовём детей… Да, с ним становится всё труднее, но и ему не легко. И я всё ещё люблю его, Джонатан. А он любит нас.       — Уверена? Тогда почему он хотел убить своего сына ещё до рождения?       — Он не хотел подобного, просто понял, что ещё один член семьи будет страдать из-за него… И сорвался.       Я переварил её слова.       — И всё же он не имеет права бить нас. И не стал бы, если бы по-настоящему любил. — По маминой щеке скатилась слеза. Мне стало стыдно.       — Ладно, ты извини за этот разговор… Спасибо, что немного прояснила ситуацию.       — Ничего, — она шмыгнула носом, — ты должен был узнать когда-то. Просто не обижайся на отца…       Не обижаться… Да я когда-то был готов убить нас обоих. Странно слышать подобное из её уст. Много раз на моей памяти он унижал маму, а ей плевать…       Если истинная любовь — это терпение к несправедливости и подчинение, то я не хочу любить и не допущу, чтобы меня любили. Конечно, любили не так, как мама или Иен, — их я тоже обожаю всей душой, но как… Я даже не могу объяснить себе этого… Не хочу, чтобы меня любили настолько, что своим неосторожным шагом я мог бы кому-то причинить боль.       Затянувшееся молчание прервал плач Иена, и мама ушла к нему.       Если у папы настолько сильная беда с головой, то как его вообще выписали из больницы?! Таких надо держать в психушке. Любит он нас, как же… Я бы хотел обсудить это с ним самим, но, боюсь, добром это не кончится. Просто буду вести себя тише воды, ниже травы, чтобы он не раздражался…       Не люблю думать о своей жизни. Это значит — думать о семье, думать о грустном. Поэтому я вернулся к Иену. С ним уже была мама, но, увидев меня, он заулыбался во весь свой беззубый рот и протянул ручонки ко мне. Я подхватил его на руки и прижал к себе. Вот оно — моё счастье в этой жизни, мой спаситель от удручающей рутины, способный развеять плохие мысли и эмоции. Ещё полгода назад, когда я чувствовал его слабые толчки в мамином животе, я понял, что этот ребёнок нужен мне как воздух. Надеюсь, и я ему…