the hardest parts

      До сих пор я особо не акцентировал внимание на том, что потолок в моей комнате такой старый и безликий. То ли краска, то ли штукатурка, то ли вообще какие-то панели/плиты/обои, непонятно что, но всюду отходило и висело, как и в туалете в конце коридора. Хоть и жили мы всегда небогато, но в таком запущении мне еще не доводилось существовать. Теперь же у меня была как минимум одна ночь, чтобы высмотреть в этом потолке всевозможные изъяны и вынести ему вердикт. И вот он, мой вердикт:       хуево.       За окном была глубокая ночь, луна еще не вышла, а может, уже успела скрыться. Облачно не было, но, видимо, спутник этой сраной планеты решил отказаться от своей избранницы. И почему именно сегодня, когда я, вместо того, чтобы спать, тупо разглядываю потолок? В этом чувствовалась какая-то личная неприязнь, хотя… Какое дело гигантскому куску камня до моих переживаний?..       Сколько я уже лежу так?.. Час?.. Два?.. Когда я проснулся?.. А засыпал ли?.. Я не помню… Я хмуро посмотрел на небо: звезды казались всего лишь блеклыми точками вдалеке. Есть ли кто-то на них?.. Да какая разница. Почему я снова бодрствую ночью? В чем смысл?.. Это нервная бессонница?.. Или сонный паралич?..       Я лениво опустил взгляд на свою руку, которой часами напролет прокручивал нож. Лезвие поблескивало в темноте, рукоять нагрелась от постоянного трения. Запястье начинало затекать.       нет, не паралич уж точно.       Ветер больше меня не беспокоил — я предусмотрительно подоткнул раму, так что теперь я просто лежал и смотрел в злосчастный потолок, в тишине и относительном тепле. Очень и очень относительном, учитывая, что стационарного отопления в моей комнате не было, а вырыть в коробках тепловентилятор было подобно поиску иглы в стоге сена. Хотелось курить, но было лень переться и выворачивать у отца карманы в очередной раз. Было лень даже сесть. Почему я так и не соберу свою кровать?.. Сколько еще буду спать на этом, едва ли не плесневелом, матрасе?.. Когда я вообще возьму себя в руки?.. А нужно ли?.. Все катится в пизду, есть ли разница в моих усилиях, учитывая однозначно предопределенный исход? .       как ни вертись, только хуже будет.       Я снова посмотрел на нож. С каждым движением руки часы прокручивались вокруг запястья, это сильно нервировало. Есть ли смысл смотреть сколько сейчас времени?.. Все равно завтра проснусь бессильным… Есть ли смысл вообще спать?..       Задержав дыхание я опустил палец на острие и, немного погодя, посмотрел на подушечку — на ней красовалась маленькая, едва заметная точка. Чуть погодя точка увеличилась до капли, норовившей вот-вот растечься, и я поспешно растер кровь между пальцами.       «а это что? не думай, что ты умнее всех, джерард.»       Пальцы крепче обхватили рукоять, но тут же обессиленно разжались и нож упал мне на живот. Я снова уставился в потолок. Не думал, что придется когда-нибудь что-то доказывать отцу. Да и есть ли, действительно, смысл? Пожалуй, нет. Он даже если воочию увидит, все равно придумает какое-нибудь оправдание. Скажет, что я неуправляемый, скажет, что со мною тяжело всем, скажет, что провокатор — я, а значит, и виноват я. Поправит нимб этой…       у меня нет сил даже придумывать очередное ругательство для нее.       Ей. И они укатят на какую-нибудь Мальту, или на Мальдивы, или к ее родственникам, или куда угодно, только бы от меня подальше, а меня встретят санитары и отведут под руки в место-о-котором-не-принято-говорить. Так и будет.       Я сомкнул веки и представил, как она, она, спит сейчас, как отец храпит, отвернувшись к стене, как я медленно и бесшумно захожу в их комнату, как стою у кровати и наблюдаю за ее равномерно и спокойно вздымающейся грудной клеткой, как она внезапно изменит положение, чем на секунду выведет меня из себя, но всего на секунду, потому что мой нож не знает пути назад, как я замахнусь и распорю ее горло, как кровь с чавкающим звуком будет выливаться на ее ночную рубашку, как она откроет глаза и узрит того, кого не следовало трогать, как от ее сипа проснется отец и я замахнусь и вспорю его от глотки до самого паха, как выпотрошу его кишки и запихаю ненаглядной туда, где побывало пол-Америки, как прочту над ними какую-нибудь молитву, посмеюсь, и как на следующий день закопаю на заднем дворе, и, когда настырный сосед-заучка поинтересуется, чем это я весь вымазан, я только захохочу ему в лицо.       По телу разлилось приятное тепло. От мыслей мне стало уютно. Возможно, отец и прав, возможно, так и есть — я болен, и болен очень и очень тяжело. Мои пристрастия в фильмах, пристрастия в увлечениях, интересы в порно, мои сны, моя агрессивность — все это не укладывается в пределы нормы, как ни впихивай. Хоть я и не врежу другим. Но если бы можно было вскрыть черепную коробку и заглянуть в мысли, то я уверен, меня бы или расстреляли, или заперли в какой-нибудь тюрьме для особо опасных. Иногда мне кажется, что вот-вот, и меня сорвет, и я пойду крушить всё вокруг себя и потрошить всех, кто под руку подвернется. По этому поводу у меня двоякие и странные ощущения: с одной стороны, я однозначно получил бы облегчение, возможно, даже испытал бы радость и удовольствие, моральное, а может и физическое удовлетворение и всё такое; с другой стороны — я ужасно боюсь. Мне не страшно калечить и увечить, мне страшно переступить черту. Сомнительно, что я буду после этого страдать от мук совести, но само чувство вседозволенности гарантированно сведет меня с ума. Интересно, если бы «родители» знали о том, что вертится в моей башке, они бы обращались со мной иначе? А если да, то как именно — просто обходили бы меня стороной или тут же отказались бы от меня, и дело с концом?..       Из размышлений меня вырвали какие-то шорохи. Кажется, они доносились из коридора. Я приподнялся на локтях и посмотрел на дверь — из замочной скважины пробивался тусклый лучик света. Не сводя взгляда с двери я медленно сел на матрасе, пытаясь вслушаться. Голосов не было, были только шорохи, абсолютно непонятные. Сохраняя полную тишину я опустил нож на край матраса и сомкнул веки, выдыхая.       раз.       два.       три.       Силясь не издать ни звука я поднялся с матраса и подошел к двери, нагнулся и посмотрел в замочную скважину. Свет неприятно резал глаз, я отчетливо видел стену коридора — зеленые обои с гаденькими розовыми цветочками. Теней не было. Шорохи продолжались. Теперь было понятно, что они где-то у лестницы. Но зачем кому-то из моих подниматься ночью и идти на первый этаж? Туалет есть на этом этаже, стакан для воды там тоже имеется. Плюс, раз на то пошло, зачем было при этом красться?       четыре.       пять.       шесть.       Я заправил челку за ухо и прижался щекой к двери — шорохи куда-то отдалились и наступила тишина. Даже в ушах зазвенело, насколько было тихо. Я отодвинулся от двери и несколько облегченно выдохнул, прислушался снова — ничего. Я обернулся на нож, покорно ожидающий меня на матрасе.       наверное, кто-то все-таки пошел попить., а может, я просто сбрендивший глухой ублюдок.       щелк.       …?..       Медленно, настолько медленно, насколько это возможно, я повернул голову к двери и сглотнул. Дыхание сперло. В горле моментально пересохло. Язык, казалось, прирос к нёбу. Пытаясь абстрагироваться от скакнувшего пульса, я со всей внимательностью прислушался к происходящему за дверью.       щелк.       щелк.       щелк.       Щелчки медленно удалялись. Пара секунд затишья, после чего появился поначалу непонятный, а после уже достаточно знакомый мне, скрип. Лестница. Я стоял как вкопанный. Пятясь на цыпочках я бесшумно преодолел расстояние до матраса, аккуратно наклонился и поднял нож, снова невольно сглотнув. Тишина нагнетала еще больше. Стоит ли туда идти?.. Что там?.. Я сплю?..       Я заметил, как дрожу, только когда обратил внимание на непрерывно колышущуюся ткань домашних штанов. Колени ходили ходуном, при этом ноги стали тяжелее раз в десять. В голове неприятно сверлило.       соберись. соберись. соберись.       Я медленно тяжело выдохнул. Руки вспотели, нож так и норовил выскользнуть. Я снова принялся кусать губы изнутри.       Потребовалось по меньшей мере пять минут. Пять минут, чтобы убедиться, что никаких звуков за дверью больше нет. Чтобы осознать, что ноги все еще способны меня нести. Чтобы нервно провертеть нож в руке миллион раз. Чтобы отогнать мысли. Чтобы дойти до двери и обхватить ледяную ручку. Чтобы искусать губы в кровь, предусмотрительно прихватив и щеки. Чтобы перестать трястись. Пять минут, за которые я так и не смог досчитать до десяти.       Сделав глубокий вдох, я резко распахнул дверь.       ничего.       Я выглянул из-за двери, крепче сжимая нож за спиной. Поочередно посмотрел по сторонам — коридор озаряли тусклые ночники, однако, их света было вполне достаточно, чтобы на несколько мгновений ослепить меня.       ничего.       Тогда я вышел в коридор. Свет по прежнему горел. Медленно и осторожно, нервно скрежеща зубами я дошел до лестницы. На первом этаже тоже горел свет, но уже не ночной, и вот теперь-то я начал нервничать по-настоящему. У нас в семье не принято включать свет в ночное время. Своего рода табу. Есть ночники, они включены всегда, их вполне хватает, чтобы куда-то пройти и сделать свои дела. Но основной свет выключается после ужина и не включается до утра. Экономия и всё такое.       Кажется, мне поплохело. Перед глазами поплыло. Руки и ноги были ледяными и настолько влажными, что хотелось обтереть их полотенцем. Я выкинул руку с ножом из-за спины и занес перед собой. Пульс казался таким громким, что я едва различал какие-либо звуки помимо него.       чего ты боишься? кто бы там ни был, тебе достаточно крикнуть, чтобы прибежал отец. может, это вообще скунс забрел или еще какая вшивая дрянь, мы ведь возле леса живем.       «сколько еще ты будешь трахать мне нервы, скажи мне?»       «не думай, что ты умнее всех, джерард».       Я невольно замотал головой. Нельзя сдавать сейчас. Нельзя. Никак нельзя. Все будет в порядке. Давай же. Соберись. Сколько было передряг, гораздо более опасных. Эти шорохи и щелчки — просто мелочь по сравнению с ними.       «по… помо… моги…»       Я сожмурился.       сука. сука. сука. сука. сука. сука. сука. сука. сука. сука.       все, собрался, была ни была.       Я медленно, по прежнему вслушиваясь в каждый шорох, начал спускаться по лестнице. Нервов добавляла ее скрипучесть. Я не представлял, какие именно из всех ступенек могут создать шум. Скатиться я не мог — в таких обстоятельствах громкое приземление было сродни самоубийству. Проще с барабаном на шее тогда уж выйти, типа помирать, так с музыкой.       Намучившись с лестницей и, наконец-то, ступив на ковер я не почувствовал того облегчения, которое ощутил в ту ночь, когда видел мать. Скорее, я начал ссаться еще больше. Медленно, максимально вжимаясь в стену я пошел в сторону кухни — шорохи были там. Свет не радовал — я был как на ладони. Когда я понял, что скоро стена кончится и начнется проем с дверью в подвал, на меня накатила дурнота. Не то, чтобы стены давали мне сил, но когда ты у стены, ты уверен, что хоть с какой-то стороны ты неуязвим. А тут еще дверь в хуев подвал, который сам по себе не является привлекательным и безопасным местом. Радовала только обеденная зона, располагавшаяся сразу за проемом.       Я как можно быстрее преодолел расстояние до обеденной, осознавая, что, от от завладевшей мною нервозности, едва держу равновесие. Только я коснулся лопатками стены, как шорохи прекратились. Я пристально рассматривал кухню, которую теперь уже видел целиком, не считая пространства за островными тумбами. Казалось, я простоял целую вечность в ожидании. Ничего не происходило. Только тишина и яркий, ослепляющий свет, от которого приходилось периодически жмуриться.       все, джерард, кончай параноить. наверное, шалит генератор, или кто-то все-таки забыл выключить свет. помнишь, отец сделал автоматическое выключение света в прошлом доме, потому что криста никак не могла привыкнуть к нашему правилу, а потом мы не могли расплатиться за электричество? ну вот, наверное она просто забыла, а шорохи тебе почудились. давай выдохнем. всё, всё.       Я дал себе еще с минуту времени, чтобы убедиться наверняка, после чего опустил нож, делая громкий тяжелейший выдох и расслабляясь. Еще раз оглянулся по сторонам, вновь подтверждая отсутствие кого бы то ни было, и крепко потер веки пальцами.       ну я и дебил. сам с собой точно не заскучаю.       Зевая я лениво ввалился в кухню, бросил нож на остров, обошел и оперся ладонями на мойку. Мысли все еще путались, но теперь уже было легче. Из-за шквала стрессовых эмоций усталость казалась едва ли выносимой. Зато теперь я наверняка знал, что только рухну на матрас — тут же отрублюсь. Сил на разглядывание больше не было, и даже если бы вместо потолка были какие-нибудь тёлки, я бы все равно отключился.       Я взял граненый стакан с тумбы, налил воды и жадно выхлебал всё до дна, после чего нагнулся и умыл лицо. Вода была ледяной, но холоднее было уже некуда. Капли неприятно скатывались по шее, ползли по груди, животу, отчего меня невольно передернуло. Я поднял голову и посмотрел в окно — в доме напротив горели окна. Я прищурился, пытаясь рассмотреть хоть какое-то движение, но окна, кажется, были зашторены. Кроме выбивающегося из-за ткани света рассматривать было нечего.       поздновато для ученика и учителя.       Вновь протяжно зевнув я потер глаза. Теперь мне предстоял гребанный путь до моего, повидавшего виды, матраса. Как волочить свои ноги по лестнице, я не представлял. Хотелось стонать.       щелк.       Как стоял, так и обмер. Медленно отодвинув пальцы от лица я уставился в окно — стекло отражало происходящее позади. Там никого не было. Обеденная, коридор и гостиная — пустые, старые и скучные. Но я точно не ослышался. Я не мог ослышаться. Теперь же не было ни шороха, ни звука. Снова эта сраная тишина. Я сфокусировал взгляд на своей руке и медленно разжал кулак — среди ран от ногтей четко виднелись отпечатки рукояти. Мельком перед глазами пролетел момент падающего на островную тумбу ножа.       с у к а, д о л б о е б       Я снова уставился в стекло. Сквозь страх начинала пробиваться злость к собственной тупости, но она бы все равно не вывезла в этой схватке. Отражение в окне хоть и было нечетким, зато недвижимым. Полная статичность. Краем глаза я заметил лезвие ножа на островной тумбе — если бы сталь не переливалась под разными углами, я бы даже не заметил его. В голове все кружилось, но вариантов было немного. Точнее, один.       Я резко обернулся и схватил нож с острова. Лезвие впилось в ладонь и я перекинул нож в другую руку, пристально рассматривая все перед собой. Я отчетливо видел остров, обеденную зону, прихожую с лестницей и часть гостиной.       щелк.       всё, пиздец.       Я аккуратно вышел из-за островной тумбы к обеденной зоне, дошел до стола и остановился. На секунду меня отвлек звук крови, капающей с моих пальцев. Я сжал ладонь, а вместе с ней и челюсти. Боль была невразумительной и сильно мешала, но иначе я не мог остановить чертову капель.       Раздался треск и шипение. Я оглянулся, пытаясь понять, что произошло и откуда этот звук. Свет в гостиной замигал, а после и вовсе потух. Сердце выписало пируэт в груди.       блядь!       — Кто здесь? Хватит, это уже не смешно!       Сперва я даже не узнал свой голос. Он был очень хриплым. В горле снова пересохло, хотя я только что осушил целый стакан воды. Отчаянная, бессмысленная попытка. Тому, кто здесь есть, наверняка до фени моя оценка ситуации. Этой болтовней я скорее успокаивал самого себя, чем надеялся что-то услышать в ответ. Но отклик все-таки последовал.       — А ты подойди и посмотри.       Меня словно заколотили в ящик, а теперь втыкали в него лезвия. Желудок нервно свело. Голова невыносимо болела. Свет резал глаза. Сердце, кажется, вовсе остановилось. Колени ныли хлеще, чем кулак, сквозь который кровь уже просачивалась наружу. Я даже не успел понять, чей это голос, но, кажется, женский. Едва дыша я прошел еще немного по направлению к гостиной. Теперь я был у лестницы, и мог уже полностью видеть диван и камин, но чтобы увидеть вторую часть комнаты, мне надо было подойти прямо к арке. Иначе никак.       — Криста, это ты?       щелк, щелк.       — Посмотри и узнаешь.       Я опустил нож, тяжело вздыхая. Со второго раза я узнал голос. Его было трудно спутать с чьим-либо еще. Этакое недозаигрывание и постоянные скачки по нотам, будто ей все время щемят мизинцы на ногах.       — Что еще за игры, блядь? Ты ебанутая? Какого черта ты не спишь?       Я ступил на порог и обвел ее взглядом — после яркого света было трудно что-то рассмотреть, но я пытался. У дальнего окна я заметил Кристу. Она стояла ко мне спиной, на ней была ее обычная домашняя одежда. На пояснице что-то выпирало, и мне пришлось сощуриться, чтобы рассмотреть. Узелок от фартука.       она что, даже не ложилась?       Я оперся об арку плечом, вздыхая.       — Криста, я с тобой разговариваю, ты почему не спишь?       Несколько секунд она стояла молча. Ее волосы были как обычно собраны во френч-твист, подол голубого платья за день помялся, руки, кажется, были скрещёнными на груди. Я уставился на свой порез, ожидая ответа — рана была достаточно глубокая, вся ладонь ныла. На меня нашла мысль, что кто-то явно сглазил мои руки, раз им столько достается в последнее время, когда снова услышал это:       щелк.       щелк.       Я резко поднял взгляд на Кристу. Она медленно наклоняла голову из стороны в сторону, терла шею рукой, позвонки хрустели при каждом движении. Словно почуяв мой пристальный взгляд, она замерла. Тишина снова начала резать уши, но не успел я к ней привыкнуть, как Криста зашлась громким хохотом. Вздрогнув от неожиданности, я крепко сжал стенку арки свободной рукой.       Внезапно ее колени с хрустом вывернулись назад. Я попятился, но взгляд оторвать был не в силах. Вены мерзко вздуло по всему ее телу, кожа приобрела трупный оттенок, спину переломало пополам и она резко согнулась, как если бы присела, только животом вверх. От увиденного я чуть не сломал собственные пальцы об арку. Ее налитые кровью глаза уставились на меня. Широкая улыбка устрашала еще сильнее. Нож выскользнул из моей руки и с грохотом приземлился на пол.       беги. беги. беги.       — Уже бегу.       Она не-почеловечьи заорала и побежала на меня. Кажется, я тоже заорал. Единственное, что я додумался сделать, чтобы вывести себя из транса — опрокинуть стоявшую рядом угловую тумбочку. Грохот оказался просто оглушающим, и я, выйдя из оцепенения, понесся к входной двери. Нечто громкими шагами приближалось ко мне и уже почти дышало в затылок, когда я дернул ручку. Заперто.       блядьблядьблядьблядьблядьблядьблядьблядьблядьблядьблядьблядь       Сердце закололо. Не оборачиваясь я пробежал в обеденную, сваливая стулья по пути. Треск ломающегося позади дерева вынуждал меня действовать не думая. На бегу я вскочил на остров, в один шаг оказался ногой в раковине, поскользнулся и, выбивая стекло, вывалился на улицу. Плечо свела невыносимая боль, одну ногу я не чувствовал, осколки впивались по всему телу. Я зашелся в скулеже, который тут же эхом раскатился по всей улице.       Когда я почувствовал на своих плечах теплые руки, я уже бессознательно молился. Руки перевернули меня и я увидел черные волосы, болтающиеся прямо над моим лицом. Я застонал, показывая рукой на окно — в голой раме виднелась Криста. Она сидела на потолке, словно паук, щелкала шеей и улыбалась. Человек поднял голову и я узнал в нем Фрэнка, соседа.       впервые в нужном месте и в нужное время.       — Не бойся, она оттуда не выберется. Бедный мальчик, что же в твоей голове?..       Мужчина посадил меня на землю и без предупреждения вправил плечо. Я настолько обессилел, что больше уже не мог орать, только хрипло застонал в очередной раз. Мужчина нагнулся и заглянул мне в глаза. Запах его туалетной воды казался удушливым. Мимолетом я заметил листья на деревьях и выдохнул, закрывая глаза.       — Мне кажется, с тебя хватит на сегодня.       Он коснулся моего лба рукой и я провалился в темноту.