the hardest parts

      Месяц тянулся долго, невыносимо долго, но таки подошел к концу, что не могло не радовать. Да уж. Минус тридцать особо всратых дней моей жизни.       Табель был просто отвратительным — тройки, двойки, пропуски. Учителя постоянно звонили мне домой, трещали родителям о том, что их гавнёненький сынулька не посещает занятия/ходит не в форме/пахнет куревом/игнорирует всех. Я огребал по полной, но каждое слово было как сквозь пальцы вода. Не знаю, что со мной творилось, но я, словно погруженный в воду, был глух и инертен. Не хотелось ничего. И крики обходили меня стороной, даже не касаясь.       Из Саммита тоже не было хороших новостей. Точнее, новостей не было в принципе — мои друзья на меня подзабили. Окунулись в свою ебуче разнообразную и увлекательную жизнь и тупо забыли меня. Никогда не писали и не звонили первыми. Говорить с кем-то из них было однохуйственно бесполезно. Рассказываешь что-то, они кивают, и тут же «а я…», «а у меня…», «а вот мы…». А я, черт подери, а я? А для чего тебе тут я, блядь? Я пытался ковыряться в их проблемах, отчаянно надеясь на то, что после того, как я их выслушаю, после моих советов они все же таки обратят свое внимание и на мою ментальную задницу, но нет. На моей моральной помощи все заканчивалось. Я не записывался в альтруисты, да и мой номер не особо походит на бесплатный психологический канал. Мне нужна была отдача, хотя бы пару, сука, добрых слов. Хотя бы одно. Но куда уж там. Ничего этого не было. Я был очередным пунктиком в списке моих друзей, на котором они поставили галочку и забыли, как страшный сон.       Я зациклился на прошлом после того, как меня выбросили из общего чата. Он был единственным местом, которое не давало мне окончательно опустить руки и всё еще приобщало к той, прошлой жизни. Все время я ебал себе мозги ни о чем и обо всем одновременно: об общении, об участии, о небезразличии ко мне, о матери, о своей бывшей, о прошлой школе, о недодрузьях, о былых тусовках… Меня ебало это днем и не покидало бессонными ночами. Я не мог спать дольше пары часов, тут же подскакивал, и по итогу превратился в какого-то овоща. Существовал, а не жил. Все начало казаться настолько бессмысленным, что я не видел сути даже в походе в туалет или в потреблении пищи. Обежав всю округу, сделал вывод, что ни сигарет, ни алкоголя здесь никак не купить малолетке, и если табак я еще умудрялся пиздить у отца, то с градусом были конкретные заморочки. Алкашкой в нашем доме заправляла Криста, а она дотошно подсчитывала бутылки, пытаясь не упустить ни единого вечера без этого. Потому залить горе и расслабиться я также не мог.       К слову, о родителях. Ну, «родителях», в смысле. Отец устроился на какую-то работу в офис. Для меня это было шоком, ибо какой, нахуй, офис, он всю жизнь ковырялся в тачках, а тут — пиджак, рубашка, галстук. Целый месяц я проводил по полдня наедине с Кристой, и это было жестче пыток в концлагерях. Как только отец выходил за порог, она перекладывала все свои обязанности на меня. Кроме готовки. Хоть этим я не занимался. Как только отец возвращался с работы, она накрывала ужин, после которого меня экстренно выбрасывали с кухни, дабы не упустить момента нахлебаться по полной и, изредка, потрахаться. Пьянки такие были каждый день. Отец превратился в конкретного алкоголика. Мне все больше озадачивало то, что… Да как он вообще после такого способен утром подняться с постели? Из-за его деградации я все чаще думал о матери. Боль утраты била меня изнутри. Легче не становилось.       Был во всем этом один крохотный лучик света. На самом деле, ни хрена не плюс к текущей картине. В школе нарисовалась какая-то темненькая фифа, очень симпатичная. По-моему ее зовут Линдси, но это не точно. Не знаю, что именно меня привлекло, но на нее было приятно смотреть. Извечно в центре внимания, хохотушка. В отличие от меня. Кроме как спать и изредка посматривать на эту Линдси, делать в школе мне было нечего. Майкл со мной не общался, хотя нас и впихнули таки в один класс. Периодически мы пересекались взглядами, но тут же отворачивались друг от друга. Все это было неловко и отчасти неприятно, пускай мне и было до жути интересно, что он думает о том походе до директора. Нужно отдать Майклу должное — он не пустил никаких слухов и приколов. Меня все обходили стороной, молча и без настороженности. Я был, скорее, пустым местом, чем козлом отпущения. Порой мне казалось, что лучше бы я был кем-то, чем не был никем. Отец Майкла появлялся в школе как-то рандомно, по большей части он только заменял, и то редко. На уроках искоса наблюдал за мной — видимо, сынок обсосал с ним тему нашего «необщения». Мне было неудобно сидеть прямо напротив него — как новенького, меня посадили за первую парту, чтобы я конкретно вовлекся в процесс обучения, а не трындел на задней парте. Это не имело никакого смысла, т.к. как только задние парты оказывались свободными (кто-то не пришел/заболел), так сразу я перескакивал туда. Внутренне я был благодарен отцу Майкла за то, что, в отличие от других учителей, он меня не спрашивал и совершенно на меня не давил. Оценивал только сданный на проверку материал, остальное его мало интересовало. На уроках он вел себя как-то тяжело. Если бы я не знал, что он дурачок, то даже растерялся бы от его строгости. Мне не составило труда прислушаться к гулу на перемене, и я выяснил, что классу он не нравится. Ну еще бы.       И да, я наконец-то собрал несчастную кровать. Целый месяц собирал, блядь. Предстоял еще ремонт, который благоверная моего отца целиком и полностью переложила в мои руки (я о своей комнате), потому инструменты и необходимые стройматериалы с неразобранными коробками и кроватью заполняли теперь всё пространство. Все, что я успел сделать — с трудом, и не без уроков на ютубе, обить кривые стены и пол гипсокартоном. В доме же косметический ремонт сделала бригада за пару-тройку дней. Ну, а ко мне было особое отношение. От этого я начал скрипеть зубами еще сильнее.       В целом все шло неплохо, только непонятно, куда.

***

      Лениво закинув сумку на плечо, я поправил полы пальто, в последний раз посмотрел на себя в зеркало и, сделав протяжный выдох, вышел из комнаты. Отец с прошмандовкой сидели за столом, уплетая тошниловку, от одного запаха которой у меня в страхе сжался желудок. В последнее время я насрал на правила, потому предусмотрительно забирал ночью из прихожей верхнюю одежду и обувь, чтобы утром выйти из комнаты полностью готовым и по-быстрому съебаться отсюда. Сегодняшний день исключением не случился.       Выскочив с лестницы в прихожую, я едва не на ходу выудил из отцовского кармана пачку сигарет и выскользнул за дверь.       — Джерард!       ну да, сейчас же, в очередной раз подвергнуться ссанью в собственные уши? избавьте.       Я сбежал с крыльца, на ходу подкурился и потащился к школе. На улице было свежо и морозно. Деревья покрылись инеем. Очередные заморозки. Зима и не думала заканчиваться. Сигаретный дым сильно обжег горло и я закашлялся, именно от этого — впервые за последний год. Через дорогу я заметил движение, но оборачиваться не стал — боковое зрение прекрасно давало мне понять, кто там идет. Он все время выходил со мной в одно и то же время и шел параллельно, менялась только его верхняя одежда. Я даже начал завидовать многообразию манаток. В основном вещи были ярких оттенков. Ни одной черной куртки, поразительно. Тем же для меня лучше — трудно спутать.       За месяц он ни разу не пересек улицу и не попытался завести со мной разговор, ни разу не окликнул, да и в принципе не подходил ко мне нигде. Но я всюду чувствовал этот перманентный взгляд в собственный затылок. Хотелось обернуться и поинтересоваться, какого такого черта, но нет. Переходить условные рамки дозволенного мне не хотелось. И идти навстречу мне не хотелось. И сраться, драться, выяснять отношения — тоже. Не знаю, чем руководствовался он сам, но я был уверен на все сто процентов — общение создаст проблемы нам обоим. Однако, как только я задумывался о вполне себе реальном полном безразличии с его стороны, меня будто ножом в грудь били. Мы бы могли подружиться. За месяц ебли себя в мозги я пришел к выводу, что виноват сам, но окончательно признаться себе в этом все еще не решался.       Когда в поле зрения нарисовалась школа, я затянулся последний раз и выбросил окурок в снег. Ветер уже достаточно надул мне в шею, потому я поднял воротник пальто и побрел к злосчастной. Спустя несколько шагов меня обогнала Линдси, а может, и не Линдси, может, ее по-другому зовут, обернулась, пытаясь узнать во мне кого-то, но, по всему видимому не узнав, поспешила к школе.       познакомься с ней, идиот. сколько еще ты будешь ходить и рассматривать ее юбку, вычислять ее подружек, пытаться понять, есть ли у нее кто-то, и что она вообще из себя представляет? может, ты просто теряешь время. пока не потонул к хуям — иди на контакт.       Я остановился и уставился ей в спину. Она уже шла с какой-то подружкой, весело что-то обсуждая. Хвостики на голове казались мне чертой инфантильности, но ей они шли, так что, почему бы и нет.       нет.       Я сомкнул веки и усердно потер их, воротник упал мне на плечи. В шею снова задуло. Майкл обогнал меня и скрылся за воротами школы.       дерьмо. все вокруг — сплошное бессмысленное дерьмо.

***

      Сегодня наш великий и могучий, имя которого я, к слову, так и не знал, конкретно опаздывал. Проблемой это не было — я растянулся на парте и закемарил. Из-за постоянных ночных подскоков я был способен уснуть даже стоя в очереди в столовой, что говорить об условиях, в которых можно было на что-то опереться. Плюс сегодня я чувствовал себя особенно неважно — даже не потрудился заправить рубашку в брюки. Но счастье было недолгим — меня разбудил слабый удар по затылку. Я лениво поднял голову, едва сдерживая себя от широкого зевка.       — Показательный пример того, как законы США могут лишить вас сна.       В классе покатились смешки, но мне было как-то все равно. Я уставился на мужчину и поначалу даже не признал его. Он сбрил волосы и теперь казался едва не нашим сверстником. Его костюм еще больше усугублял положение — он был сильно схож со школьной формой, разве что без нашивок. Учитель мягко улыбнулся мне. На его шее я заметил большой пластырь. Мужчина заметил это и опустил ладонь на шею, как бы разминая ее.       наступил конец света, что ли? зачем сбрил волосы? и что с настроением? где та суровость и пошливынахуйлишьбыотъебаться? и когда я запомню твое имя, дурачок?       Он бросил на стол книгу, которой, видимо, и приложил мне по голове, и расположился в своем кресле, куда более мягком и удобном, чем ебучий школьный стул. Разобрав какую-то галиматью на своем столе, оторвал свою задницу и принялся объяснять очередной свод законов, и я, наконец-то, зевнул. Материал был скучный, более чем. Учитель из дурачка был так себе, но на препода универа он бы потянул — как мне говорили, там все преподают монотонно и скучно. Если так, то дурачок однозначно ошибся местом работы.       Я скрестил руки на груди и уставился в свою пустую тетрадь. Телефон в кармане просто жег сквозь брюки. Учитель что-то писал на доске. Оглянувшись, я не заметил ни одного заинтересованного лица и тяжело вздохнул.       душу дьяволу за разрешение пользоваться телефоном в течение урока!       душу дьяволу за новые наушники!       душу дьяволу за свободное посещение!       душу дьяволу за!..       Внезапно мне похеровело. Голова закружилась. Я сфокусировался на своей тетради, стараясь не «поплыть» окончательно. В последнее время подобные ощущения я испытывал практически постоянно, так что это не пугало, но доставлять кому-то неудобств не хотелось.       Пока этот надоедливый выдавал свою охуитительную тираду о том, как же прекрасно наше законодательство, я решил рассмотреть его манатки на столе — заодно и запудрю себе мозги хоть какими-то примитивными мыслями. Вещей оказалось отчего-то до черта: какая-то тетрадь толстенная, вся помятая и старая, термокружка, от которой аж пар шел…       …кофе…       …телефон, который, наверное, стоит чертово состояние, целая кипа книг по юриспруденции, несколько подставок с карандашами, ручками и маркерами, стикеры, под стеклом какие-то расписания, записки…       да тут черт ногу сломит…       Наконец, мое внимание привлекла книга, что выбивалась из общего, граничащего с болезненным, порядка — та самая, которой я огреб. Обложка гласила: «Алистер Кроули. Книга закона.». Имя показалось мне знакомым, и я хмуро рассматривал ее корешок — старый и облезлый. Библиотечная, наверное. Почувствовав на себе взгляд я поднял голову — учитель смотрел на меня, его взгляд был каким-то озадаченным. Меня снова затошнило, голову замотало.       он задал мне вопрос, а я прослушал?..       -…ладно, неважно. Приступим к письменному заданию.       По кабинету прокатился недовольный стон, на что мужчина только усмехнулся. Бросив мел в коробку, он подошел к столу, выудил из ящика кипу листочков и протянул мне:       — Раздашь?       Я глупо уставился на протянутые мне бумажки. Руки у дурачка были какими-то слишком молодыми, ухоженными. Наверное, он всю жизнь работал в стенах какого-нибудь офиса, а по выходным устраивал барбекю на заднем дворе. Дурачок продолжал пристально смотреть на меня, когда мне окончательно похеровело. Голову вмазало так резко и сильно, что перед глазами все задвоилось. Это было обычным делом на фоне обессилившего бессонного организма, но сейчас это было настолько ебано, что я начал пошатываться из стороны в сторону. Меня мотало, как куклу на шарнирах. Я опустил голову, покачал отрицательно головой и зажмурился, стараясь не поддаваться волне, в которой, на деле, давно уже потонул. Заметив, что я, похоже, накрылся пиздой, учитель бросил листочки, перегнулся через стол и слабо тряхнул меня за плечо.       — Джерард, что с тобой?       Я поднял голову и силился сфокусировать взгляд на лице дурачка, но все плыло. Тогда он вышел из-за стола и аккуратно выволок меня из-за парты, приобнял за плечи и вывел из кабинета, напоследок отдав распоряжения старосте класса. Мне казалось, что меня сейчас вывернет, ноги подкашивались, голова была ватная, перед глазами неприятно мерцало.       — Все в порядке…       Я смотрел исключительно в пол. Мутило жутко. Начались рвотные позывы и я прикрыл рот рукой. Меня бы однозначно вывернуло, если бы не пустой желудок. Учитель же только усилил хватку.       — Ты уже который день приходишь в таком состоянии. Что с тобой творится? Ты что-то принимаешь?       Он говорил шепотом, но я прекрасно его слышал. От него пахло сигаретами, сильно, будто он купается в табаке, и парфюмом, от которого мне стало еще хуже. Какой-то цитрус и дерево, слишком тяжело для его нового образа, слишком сладко для взрослого мужика. Я старался сфокусироваться на чем-то другом, что не будет душить меня еще сильнее, и присмотрелся к своим ногам — шел я, мягко говоря, неровно. Как пьяный. Шаги учителя были твердыми и уверенными. Мне пришлось приложить невиданные усилия, чтобы понять, что он был в кроссовках, новых и настолько белоснежных, что подошва все еще поскрипывала при ходьбе. Я вслушался в этот звук, стараясь не отключиться.       — Я ничего не принимаю…       Мои ноги отказывались держать меня, колени подгибались и я начал сползать на пол.       — Джерард…       Мужчина поднял меня на руки, и я будто окунулся в целую бочку его туалетной воды. Мозги прошибло так, что я, кажется, отключился в тот же момент.

***

      Я ничего не сказал ни в медкабинете, ни учителю, ни директору. Сдал анализы, чтобы отстали со своими наркотиками от меня наконец, и пошел домой. Жрать хотелось настолько, что я готов был упасть на землю и наворачивать снег. Я пропустил обед в столовой. Вовремя прилег в обморок. Это означало, что сегодня я уже не поем.       Ноги еле как несли меня к дому. От сопровождающих я отказался — еще не хватало, чтобы меня под ручки до дома тащили. Хотя в глубине души я разрывался от того, что не мог никому рассказать о своем положении: о своей больной семье, от которой осталось только название, о своем голоде, об одиночестве, бессоннице, да обо всем. За месяц все вокруг не стало мне родным, ничуть. Теперь все казалось еще более чуждым. Мерзким.       Я лениво разгребал ногами снег и думал о том, что если это и есть то, что называют переходным возрастом, то я его ебал. Если это — всего лишь мое подростковое поведение на фоне перестройки гормонов, то что тогда депрессия? Апатия? Дисфория? Когда отец последний раз таскал меня к психиатру, тот сказал, что я здоров, как бык, и все мои скачки настроения — просто выебоны. Не знаю, насколько хорошим был тот врач, и не знаю, где правда, и мучаюсь теперь. Все скатилось в такую пизду, что даже мысли о расправе над Кристой не давали мне успокоения. Не радовала ни музыка, ни фильмы, ничего. Книги я тоже читать не был способен — дочитываю строчку и ухожу в себя. Мысли, не успев возникнуть, сразу растворялись. Это подвешенное состояние убивало меня.       Как только я пересек порог дома, в нос ударил запах алкоголя. Я поморщился, сбрасывая мокрые ботинки в прихожей. Пройдя на кухню я заметил отца. Он вертел в руках пустую стопку, рядом стояла бутылка. С другой стороны острова сидела Криста. Ее рука сжимала запястье отца. Меня невольно передернуло. Я сделал пару шагов ближе.       что он делает дома? а как же работа? и почему бухает посреди обеда?       — А что за праздник, позвольте поинтересоваться?       Криста подняла на меня полный возмущения взгляд. Отец опустил стопку на стол и исподлобья посмотрел на меня. Его взгляд не выражал ничего хорошего. Казалось, до моей реплики он был разочарован, теперь же он был зол. Я в очередной раз стал отправной точкой.       — Меня уволили. Хочешь еще поязвить? — он не сводил с меня взгляд. Я хмыкнул.       — Ну… Не удивительно, что уволили.       Я снял сумку с плеча и бросил ее в углу, прошел к холодильнику, в надежде найти что-то запакованное, покупное, но никак не приготовленное этой тварью. Внезапно отец ударил кулаком по столу с такой силой, что краем глаза я уловил, как тупая сука вздрогнула. Я замер, в комнате повисло молчание. Лицом я все еще был обращен к холодильнику, но взгляд уже не был сфокусирован. Отец поднялся и встал позади меня. Его пьяное сбитое горячее дыхание обжигало мою шею. Хотелось поднять воротник пальто, а лучше вообще отойти, но я воздержался, и зря.       Когда я ощутил руку на своем затылке, мертвой хваткой схватившую меня за волосы, было уже поздно что-либо предпринимать. С силой он дернул меня на себя, развернул и толкнул в сторону двери. Запутавшись в собственных ногах, я с грохотом рухнул на пол. Мне понадобилось с пару секунд, чтобы осознать произошедшее, и еще с десяток, чтобы сесть. В голове мгновенно стало пусто. Я не чувствовал страха, пульс не возрос, дыхание оставалось прежним. Закружилась голова, как в школе, более ничего. Я надеялся, что этим обойдется, но ошибся.       Отец был непреклонен. С недовольным фырканьем он обошел меня, нагнулся, схватил за шиворот, доволок до двери и вышвырнул за нее. Я оказался на заснеженном, холодном крыльце, в одних носках и с парой выдранных прядей. Колени, все-таки, мелко дрожали. Не долго думая я соскочил и начал отчаянно молотить в дверь руками. На мои удары отозвалась замочная скважина. Два щелчка. Я облегченно выдохнул, ожидая, когда дверь откроется. Носки мгновенно промокли, ноги начинали мерзнуть. За двумя щелчками я услышал третий. Другой замок, на который дверь запиралась только на ночь.       это что, шутка?..       — Папа!       Я снова заколотил руками в дверь, да только толку от этого, как от козла молока. Мне потребовалось порядка получаса, чтобы убедиться в том, что дверь мне не откроют. Обувь мне тоже не удосужились отдать. Если они сейчас пьют, а они пьют, можно забыть о том, чтобы попасть в дом до завтрашнего дня. Они не откроют. Даже не услышат. Ключи с телефоном остались в сумке. Отчаяние накатило на меня лавиной и снесло к чертовой матери.       охереть.       Не знаю, сколько времени я безысходно рассматривал запертую дверь. Нужно было что-то делать, ноги уже конкретно замерзали. Идей было немного. Хорошо, хоть они вообще были. Первая заключалась в том, чтобы сунуть подпорки под дверь и снять ее с петель. Вторая — попробовать залезть в подвал с улицы, а там уже попытать счастья с дверью из подвала в коридор. Даже если она окажется заперта — в подвале всячески теплее, чем здесь. Третья, и самая адекватная на мой взгляд, заключалась в том, чтобы залезть в одно из окон. Мороз цапал за ноги, и я приступил к отчаянным попыткам попасть туда, куда теперь хотел меньше всего, и куда было попросту необходимо попасть.       Я, быстро перебирая ногами, пытаясь долго не стоять на месте, обежал дом. Фундамент был слишком высок, а окна еще выше. Конечно же, все они были заперты. Но с этим еще можно было что-то поделать, а вот с тем, что как только я вставал на край фундамента, как тут же соскальзывал и падал на землю, делать было нечего. Помучившись так с минут пятнадцать я понял, что это — хреновый вариант. Ноги невыносимо ныли от холода, носки неприятно обтягивали стопы, перед глазами периодически темнело, но деваться было некуда.       С подвалом тоже обломалось — он оказался заперт на амбарный замок. Сбивать было попросту нечем. Подпорки также оказались херовой идеей — на территории двора не было ничего даже издали похожего на доску.       В отчаянии я снова подбежал к двери и принялся молотить по ней руками. Удосужился дотянуться с крыльца до окна и бил кулаком по стеклу. Кричал. Пытался высмотреть с крыльца, где же они там находятся. Искал на крыльце и на косяке двери запасной ключ. Пробовал плечом выбить чертову дверь.       ничего.       полный ноль.       пиздец.       В конце концов я сел на крыльцо, стянул мокрые носки и отбросил их в сторону, открыл пальто, поджал в него ноги и попытался их закутать по максимуму. Хоть пальто и было теплым после моей беготни, пальцы на ногах не чувствовали разницу температур, а вот каждое прикосновение вызывало отвратительную боль. И все-таки это было лучше, чем полное онемение. Свернувшись в своем единственном спасении я налёг плечом на перила лестницы, опустил голову на колени и закрыл глаза.       раз.       два.       три.       четыре.       пять.       шесть.       семь.       Был один вариант. Прямо передо мной. Я не хотел унижаться, просить чьей-то помощи, выносить весь этот позор на всеобщее обозрение, так что я выдохнул и попытался расслабиться. Понадеялся, что дверь мне откроют. Но когда ноги начали конкретно неметь, я осознал, что вариантов у меня нет — либо я засуну свое «неудобно/не хочу» себе в задницу, либо рискую остаться вообще без ног.       Я всмотрелся в свои ладони — они, ужасно красные, ходили ходуном. Пара изо рта практически не было. Я не понимал, то ли я уже не утруждался дышать, то ли успел слиться с природой. Прошло уже порядка получаса, и вот, наконец, я заметил движение через дорогу. Это был дурачок. Все внутри меня и обрадовалось и сжалось одновременно.       вынужденная мера.       Я открыл было рот, чтобы крикнуть, и замер. Как его зовут-то? Я не помнил. Тем временем мужчина уже поднялся на свое крыльцо и искал в кармане ключи, чтобы открыть дверь.       блядь блядь блядь       — Простите!       Голос охрип. Мужчина обернулся и я нервно сглотнул, всё внутри поежилось. Пути назад уже не было. Я знал, к чему приведет одно это мое слово, прекрасно знал, и где-то глубоко в душе уже раскаивался перед отцом. Выдохнув я замахал еле управляемой, обмерзшей рукой. Мужчина помахал в ответ и принялся открывать дверь.       черт, дол-бо-еб!       Со стоном я поднялся и, на почти ничего не чувствующих деревянных ногах, пошел к его крыльцу. Заслышав мои шаги, мужчина обернулся и смерил меня взглядом. Дойдя до моих голых стоп он замер. Несколько секунд мы простояли молча пялясь друг на друга, после чего он вытащил ключ из замка и открыл дверь, кивая мне заходить внутрь. Когда я вошел в дом, то обессиленно упал на ковер в прихожей и прижался к нему руками. Такой мягкий и теплый, он был самой большой радостью для меня в тот момент. Закрыв дверь, мужчина прошел мимо и потыкал в какой-то прибор на стене, тот пикнул в ответ и погас. Учитель аккуратно поднял меня под руки, протащил в гостиную и опустил на диван, после чего вернулся в прихожую, сбросил кроссовки и тяжело выдохнул. Я обнял себя руками, все еще по инерции вздрагивая. Мужчина подошел, пододвинул кресло к дивану и сел напротив меня. Я молча смотрел на него. Слов не находилось. Он тоже не торопился с разговором. Немного погодя он приподнялся и принялся аккуратно стягивать с меня пальто. Порядком намучившись, учитель отбросил его на спинку дивана и, вздохнув, снова опустился в кресло.       Я молча рассматривал его. Без волос ему все-таки тоже шло. На шее был пластырь другого цвета, не тот, что был на уроке. Толстовка, из-под которой торчала белая рубашка, несколько увеличивала его в плечах. Обратив внимание на ноги, я обнаружил брюки от костюма и нахмурился. Видимо, моя реакция была настолько читаемой, что он прыснул, но от комментариев воздержался.       Дурачок поднялся и удалился в какой-то узкий проем, откуда, немного погодя, вышел с толстым одеялом. Он был очень спокойным, как будто то, что сейчас происходило, не выбивалось за рамки нормального. Когда он нагнулся надо мной, его туалетная вода снова сдавила мне виски, но сейчас это не казалось проблемой. Он укутал меня в одеяло и вышел из комнаты.       — Спасибо…       Я расслабленно выдохнул и закрыл глаза.