Свет и тьма: книга света

      — А что за миссия? — в голосе Шисуи звучал жгучий интерес, но спокойное лицо и взгляд, сосредоточенный на плавных движениях танто соперника, ясно показывали то, что он не позволял любопытству отвлечь себя от боя.       — Засекреченная. Если гриф по возвращении снимут, то расскажу, — Кэтсу ответил немного ехидно.       Он как никто другой знал, что неудовлетворённое любопытство отото — вещь поистине опасная и временами даже разрушительная. Шисуи достиг удивительных успехов на поприще шиноби, особенно если учесть то, что ему было всего семь лет. Он умел держать лицо, как и полагалось Учихе, и легко брал эмоции под контроль на поле боя, не испытывая особых сложностей. Однако в деревне, на мирной территории, где ничего не вынуждало его сдерживать свой характер, он превращался в озорного, совсем несерьёзного ребёнка.       Шисуи был поразительно любознательным, очень восприимчивым к новой информации и в крайней степени впечатлительным. Возможно, именно такой набор качеств обусловил быстрое развитие его шарингана. Вряд ли любой другой на его месте лез бы в самое пекло при каждой новой возможности, и вряд ли кто-либо другой раз за разом так остро воспринимал бы ужасы войны, а не смирился и свыкся бы с ними со временем.       Кэтсу не раз задумывался о том, что Шисуи действительно был особенным. И это проявлялось вовсе не в его, так называемой, гениальности. Куда интереснее были его личностные качества. Кэтсу очень быстро осознал то, что отото разительно отличался от тотального большинства соклановцев темпераментом, манерой речи, жестикой и мимикой — невербаликой в целом. По своей сути «непородистый» Кэтсу был в разы ближе к Учиха, чем чистокровный Шисуи. Причём Шисуи был настолько далёк, что при другой внешности Учиху в нём никто бы и не заподозрил.       Практически все клановые дети воспитывались по определённым правилам. Гиперактивные Инузуки большую часть детства проводили за довольно тяжёлыми тренировками с псами на клановых полигонах. Собачники выбрали эту линию из-за того, что им в любом случае требовалась подготовка к использованию клановых техник, обязывавших тесно взаимодействовать с нинкенами и обладать огромной физической силой. Вечно утомлённые жизнью Нары нагружали детей интеллектуальной работой, параллельно развивая у них хоть какое-то подобие боевого азарта. Обычно они прибегали к тактическим играм на логику. Вспыльчивые Хьюги воспитывали своих детей в строгости. Для использования техник Джукена требовались предельная собранность, совершенная точность и плавность с мягкостью. Всё это легко искажалось яростью и агрессией, даже если они являлись мимолётными, точно вспышка: это сводило действенность техники к возможному минимуму. Аналогичная ситуация была и с видением Бьякуганом: ярость туманит взор, в буквальном смысле. У Учих всё было так же, как и у Хьюг, с единственным различием в том, что сдержанность им требовалась для гендзюцу и другого вида додзюцу.       Кэтсу быстро оценил по достоинству такую систему: изначально взращивать в людях то, что было необходимо, для того, чтобы в последствии не пытаться безуспешно перекроить уже сформировавшуюся личность. Однако также быстро Кэтсу разглядел и недостатки подобной методики. Она подходила для подавляющего большинства, но не для всех. Почему-то методы воспитания не варьировались в зависимости от индивидуальных черт ребёнка. Возможно, никто не обременял себя подбором индивидуальных методов просто потому, что так было проще, и ему это откровенно не нравилось.       Когда он понял, что Нэо-сан не придерживается общих для клана жёстких методов воспитания именно из-за того, что они были не применимы к Шисуи, он проникся к дяде ещё большим уважением. Нэо-сан являлся очень приятным, справедливым и рассудительным человеком, и в своём сыне он воспитывал эти же качества. Шисуи по природе своей оказался не вспыльчивым и не склонным к резкости или агрессии. Он был жизнерадостным и поразительно мягким. Классическое клановое воспитание, вероятнее всего, не принесло бы положительных плодов в его случае.       Вообще Шисуи являлся исключением, и это факт. И сам Кэтсу, и Нэо-сан, и Изаму, и все другие соклановцы, с которыми так или иначе познакомился Кэтсу, были категоричными, довольно эгоцентричными и склонными к высокомерности личностями. Тем не менее всё это было подавлено и сглажено строгим воспитанием. Кэтсу видел эти черты, лишь потому что, несмотря на отстранённость, которую многие малознакомые с ним люди воспринимали нелюдимостью, недурно разбирался в людях. Его занимало наблюдение за чужими реакциями, проявлениями эмоций, моделями поведения.       Если характер формируется в человеке в процессе его жизни, то темперамент — вещь врождённая, и никакими усилиями его не изменить. Именно поэтому вспыльчивый темперамент, свойственный подавляющему большинству Учих, рано или поздно проявлял себя в мимолётных чертах, независимо от усилий, прилагавшихся к их полному искоренению. Черты эти были настолько незаметны и редки, что никто, как правило, не обращал на них внимание. Кэтсу же в силу характера всё равно неосознанно отмечал их.       А вот в Шисуи подобных резких черт не имелось изначально. Он находил забавным нарушение всевозможных правил, само собой — в рамках разумного, легко сходился с людьми и постоянно искал приключений. Подобным не мог похвастаться ни один другой Учиха, знакомый Кэтсу. Но, встретив сына главы, он понял, что Итачи во многом был схож с Шисуи. Главное, он также обладал мягким и бесконфликтным характером. Кэтсу даже мог назвать его пацифистом. Это было довольно смелое предположение, учитывая то, что весь их диалог не составил и десятка фраз, но оно казалось ему верным.       Он не пытался отрицать то, что Итачи и Наруто заинтересовали его. Он даже собрал о них побольше информации. Итачи был ярким примером несостоятельности метода одинакового воспитания в клане для всех. Те качества, которые должны были подавляться строгостью и повышенным контролем, попросту в нём отсутствовали. По этой причине, подавлялись другие. Он рос довольно замкнутым ребёнком, и Кэтсу понимал, что вряд ли это могло измениться со временем.       Итачи уже стремился дотянуться до планки, установленной Учиха заметно выше, чем у многих других кланов. Однако для него всё было ещё сложнее, чем для прочих Учих, ведь эту планку лично для него завысил его отец. Итачи напоминал Кэтсу струну, которая натягивалась всё больше и больше. И, казалось, не так далек был тот день, когда раздастся жалобный звон, который покажет, что струна на пределе и вот-вот лопнет. Тем не менее сын главы вызвал в Кэтсу чувство симпатии. Может быть, так вышло, потому что Итачи ассоциировался у него с Шисуи.       Он понимал, что отото вырос бы таким же, если бы Нэо-сану не хватило смелости отказаться от общепринятой нормы. Многие соклановцы первое время выказывали осуждение из-за того, что Нэо-сан не воспитывал сына «должным образом». Были и те, кто делал это до сих пор, глядя на слишком улыбчивого и несдержанного Шисуи. Определённо, Фугаку-сама понимал то, что его сын разительно отличался от остальных Учих, и потому его не следовало держать в столь жёстких условиях. Однако статус обязывал его поступать так, как следовало главе клана, вне зависимости о того, что действительно было бы лучше для Итачи. Кэтсу испытывал искреннюю радость от того, что подобная участь обошла Шисуи стороной.       Кэтсу ещё в Траве осознал то, что привязанности — это слабости, ведь они нередко причиняли боль, а боль ослабляет. Когда он пришёл в Коноху, в нём жила твёрдая уверенность в том, что он не позволит себе привязаться к кому бы то ни было настолько, что это стало бы его слабостью. Не вышло. Он сдружился с Эми, ощутил родительскую любовь от Тоши-сан и Нэо-сана, почувствовал глубокую личную ответственность за Изаму, Хитоми, Мэнэбу, Иори и проникся братскими чувствами к Шисуи.       Кэтсу чётко осознавал то, что на данный момент его главная слабость — Шисуи. В отото несмотря на то, что он был не по годам зрелым, жила непростительная для шиноби наивность и глупая безоговорочная вера в лучшее. Как Кэтсу ни старался вытравить из него идеалистические качества, которые вполне могли в будущем стоить ему жизни, ничего не выходило. Только с Шисуи он не пускал ситуацию на самотёк при неудаче: мощная личная мотивация вынуждала доносить простую истину до тех пор, пока отото не проникнется ею.       Всё-таки у Шисуи имелось одно абсолютно учиховское качество. Если он был в чём-то убеждён, то никакими методами ему нельзя было втолковать, что он заблуждается. Клановые гордость и самоуверенность, чтоб их.       И даже при столь явном конфликте мировоззрений Кэтсу и Шисуи каким-то чудом ладили. Все их споры на серьёзные темы со стороны выглядели шуточными перепалками. Всегда при столкновении они ощущали тот момент, когда спор мог перерасти в ругань из-за того, что оба отказывались хотя бы попытаться понять позицию другого, и останавливались.       — Ты издеваешься? — Шисуи был всё также внешне собран, хотя внутри начал закипать от распалившегося любопытства.       — Нет. Она действительно засекречена, — на губах Кэтсу блуждала улыбка.       Он перестал поддаваться Шисуи в спаррингах приблизительно год назад. И даже так отото периодически одерживал победу. Он очень хорошо овладел кендзюцу, отдав предпочтение танто. Это было вполне ожидаемо: Кэтсу умело обращался именно с этим видом холодного оружия. Он помогал отото оттачивать умения в его использовании.       Шисуи сделал удачную подсечку — Кэтсу оказался в крайне невыгодном положении.       — Ты везунчик, — огорчённо выдохнул отото.       Старший вывернулся, уйдя из-под удара.       — Сказал он мне, чуть не расквасив моё лицо, — проворчал Кэтсу.       — Миссия с Жёлтой Молнией, — опять-таки выдохнул, но уже восхищённо.       — Не зевай, — он заломил младшему руку.       Тот ушёл своим новым, мгновенно полюбившемся ему методом, на который Кэтсу пока не нашёл управу. Пару месяцев назад Шисуи осознал прелесть использования Шуншина и теперь нагло, но эффективно применял его при любом подходившем и не очень случае. Кэтсу испытал досаду от того, что использовать шаринган было нельзя. Хотя он всё равно не активировал бы его раньше отото, ведь это, откровенно говоря, было бы унизительно.       А Шисуи тем временем проводил не предвещавшие ничего хорошего махинации, которые, очевидно, должны были вылиться в атаку, новую и незнакомую Кэтсу. Он перехватил танто и осмотрелся. Формально Шисуи был один, но все чувства Кэтсу вопили о том, что опасность грозила со всех сторон. Он напряжённо стиснул зубы: вот что случалось, когда умный человек в совершенстве осваивал простую, на первый взгляд, технику.       Шаринган сейчас действительно бы не помешал, но запрет на использование улучшенного генома — главное и единственное правило их спаррингов. Долго сражаться поддерживая технику глаз было невозможно, потому что она непомерно тратила чакру, что быстро приводило к истощению. Хотя если противник был не-Учихой, то шаринган давал настолько серьёзное преимущество, что ограничение по времени становилось несущественным. И всё же необходимо уметь сражаться без козыря в рукаве, потому что далеко не всегда противники заканчивались прежде, чем растрачивалась чакра.       Кэтсу услышал свист от секущего движения оружия сразу с нескольких сторон. Уклоняться было некуда: с каждой стороны на двух уровнях на него шла атака. Шисуи взял его в кольцо из «клонов», природа которых вызывала у Кэтсу сомнения. Его губы дрогнули в нервной улыбке: он испытал мимолетную гордость за изобретательность отото, но вопрос о том, как спасти собственный зад, не признав поражение, встал ребром. Меньше секунды он затратил на размышления, а атака Шисуи практически его настигла.       Сознание прошибла простая идея. Жаль, что могла сработать она лишь сейчас — едва ли отото ещё раз после этого мог допустить столь глупую ошибку.       Кэтсу закрыл веки. Мгновения растянулись во времени. Чакра стала стремительно стекать в стопы. Глубокий выдох. Лёгкие покинул всего лишь воздух, но тело стало намного легче. Концентрация…       Он выпрыгнул над завершавшими атаку «клонами» отото, уклонившись от каждого.       «Клонов» Шисуи было пятнадцать. Много. В прыжке Кэтсу выхватил двенадцать сюрикенов — по шесть в каждую руку. Он перевернулся вниз головой. Центр тяжести сместился. Снова — выдох, хотя, казалось, уже весь воздух покинул его тело.       Максимальный контроль над собственным весом. Резкое движение одной рукой — разворот боком, движение второй — переворот в привычное положение относительно земли. Кэтсу приземлился, и раздался глухой стук множества сюрикенов, впившихся в землю. Как он и предположил, эти «клоны», как любые другие, оказались уязвимы к физическим атакам. Удар метательным железом их развеивеял.       Техника была недоработана.       Осталось два «клона» и сам Шисуи. Прежде чем он успел создать новых, Кэтсу создал двух теневых клонов и сам прибег к Шуншину. Три Кэтсу разом атаковали троих Шисуи. Все клоны на полигоне развеялись. Забавно, настоящий попал на настоящего.       Жёсткий обмен ударами тайдзюцу. Кэтсу одобрительно прищурился: отото выучил новую комбинацию. Но отработал он её недостаточно хорошо. Старший смог перехватить инициативу. Он принял один из ударов серии на блок и перехватил ногу Шисуи. Также заблокировал руку. Младший извернулся — руку пришлось выпустить, но Кэтсу перехватил вторую. Он полностью контролировал ситуацию, затем выгадал удобный момент и сделал захват. По логике он являлся болевым, но Кэтсу никогда не доводил захваты до такой кондиции, чтобы причинять отото боль. Тот же в ответ на это сознательно признавал поражение, не злоупотребляя заботливым отношением Кэтсу.       — Попался, — заключил старший, отпуская младшего.       — Ха… — он печально смотрел перед собой и растирал ушибленное во время контактного боя запястье.       — Расстроился? — он был, мягко говоря, удивлён, ведь обычно отото нормально воспринимал поражения.       — Ага, — Шисуи совершенно по-детски надул щёки.       Из-за большого разрыва в возрасте и боевом опыте он часто терпел поражения, но бывали и исключения. Редкие вымученные победы оказывались для Шисуи гораздо слаще, чем для Кэтсу — его регулярные. Хотя стоило отметить, что и ему победы давались только с усилием.       — Надо было закрыть тут атаку Шуншином сверху. Тогда бы я не смог уйти, — принялся разбирать недочёты Кэтсу.       — Я уже понял, — буркнул отото. — Просто обидно, что я сам не догадался.       — Если бы ты вытянул ту комбинацию тайдзюцу, то я бы проиграл.       Шисуи посмотрел на него исподлобья: Кэтсу часто говорил фразами, которые в полной степени не были ни похвалой, ни упрёком. Это его раздражало. Что стоило сказать так, чтобы было понятно, доволен ли он результатом или нет?       — Я знал, что она недоработана, — он опустил взгляд.       — Отрабатывал с Рио?       — Ага. Он тоже её кроет, — Шисуи развалился на траве, задумчиво хмурясь. — Хотя теперь ему сложнее, чем было поначалу.       — Ну вот, — Кэтсу искренне улыбнулся, пусть отото не видел. — Когда Рио ею одолеешь, то и против меня она поможет.       — Тогда это произойдет никогда, — он совсем погрустнел.       — Ты себя недооцениваешь, — Кэтсу развалился рядом.       — Ага, — прозвучало несколько саркастично. — Если даже я доведу её до совершенства, он резко найдёт способ, как её отбить. Он всегда на шаг впереди, — он нахмурился ещё сильнее.       — Хм… — Кэтсу прищурился, пристально глядя на отото.       Тот уставился в ответ:       — Что?       Кэтсу помолчал некоторое время. У него на уме крутилась одна догадка. Впервые он подумал об этом довольно давно, больше года назад, но он не видел повод озвучить её прежде.       — Ты ему завидуешь, — наконец сказал старший, а младший молча отвернулся. — Не переживай. Это нормально.       — Нормально завидовать лучшему другу? — тихо сказал он и грустно усмехнулся.       — Вы ведь на экзамене в академии познакомились? А потом попали в одну команду? — отото ему не ответил. — Рио старше тебя на три года. Нет ничего странного в том, что ты ему постоянно уступаешь.       — Я тебе тоже постоянно уступаю. Тебе же я не завидую, — Шисуи поджал губы.       — Кто знает? Может, не было бы Рио, ты бы завидовал мне? — Кэтсу искренне задумался, могло ли всё так сложиться, и понял, что абсолютно не хотел бы такого поворота.       — Я знаю. Просто… — он резко сел. — Просто я понимаю, что, как ни буду стараться, всё равно всегда буду ему уступать. И это раздражает.       Кэтсу молчал. Шисуи объективно был талантлив, и рядом с почти любым он бы выделялся превосходством. Почти любым… но Шисуи довелось оказаться рядом с Рио, и на фоне Рио он выглядел обычным, равным, временами даже отстающим. С одной стороны, Кэтсу это радовало, ведь такое положение вещей подстёгивало Шисуи развиваться. А с другой — он мучился от того, что испытывал вполне естественные при таком раскладе, но неправильне чувства. Зависть. Шисуи не пытался отрицать, что ощущал её. Он искренне осуждал себя за это чувство, но ничего не мог с ним поделать.       — Хорошо, что ты понимаешь, что это нехорошо, — Кэтсу тоже поднялся. — Тем более, ты же считаешь его лучшим другом. И он — тебя. Главное, продолжай сопротивляться этому. Не надо сосредотачиваться на зависти. Ты ведь не только её к нему испытываешь, — он выжидательно посмотрел на отото и продолжил только после того, как тот кивнул в ответ: — Работай над собой. Пусть эта зависть преобразуется во что-то хорошее. Старайся, чтобы она дополнила твой сопернический дух, а не поглотила тебя, разрушая в тебе человека, ладно?       — Ладно, — Шисуи слабо улыбнулся.       — Вот и хорошо. Иди сюда, — он притянул совсем уж раскисшего отото к себе.       — Ха… — снова раздался чудовищно печальный вздох.       — Ты чего? — он осторожно потормошил младшего, и тот, нагло пользуясь моментом, прижался к старшему грустным комочком. — Сёрьезно, хватит рефлексировать.       — Ты идёшь на миссию с Жёлтой Молнией, — сказал он с воистину душещипательной интонацией.       — Ты опять? — он недовольно покосился на макушку Шисуи, невольно скривившись.       Три дня назад стал известен состав команды, с которой должен был завтра отправиться Кэтсу. За это время отото успел вызвать у него бессознательную автоматическую реакцию раздражения на словосочетание «Жёлтая Молния».       — Представляешь, ты ведь сможешь увидеть его технику телепортации, — восторженно залепетал младший. — А ещё говорят, он часто в бою фуиндзюцу пользуется. Я тоже научусь фуиндзюцу, обязательно! А ещё!.. — он задохнулся от восхищения.       — Давай так, — Кэтсу прервал уже вызубренную им наизусть хвалебную оду Шисуи. — Даже если я не смогу тебе рассказать подробности миссии, я расскажу тебе о его техниках.       В концов концов, Минато Намиказе являлся не самым плохим примером для восхищения. Ладно, когда Кэтсу не кривил душой, он признавал, что Намиказе являлся одним из самых неплохих примеров для восхищения. Главное, чтобы он не стал для Шисуи предметом для подражания, потому что стиль боя и техники для каждого шиноби были строго индивидуальными. Можно было почерпнуть что-то для себя у товарищей и у противников, но копировать бессмысленно.       — Ты пообещал, нии-сан, — практически пропел Шисуи, радостно сверкая глазами.       Кэтсу снисходительно улыбнулся и растрепал непослушные волосы отото. В такие моменты он выглядел совсем ещё малышом.

***

      Учиха Микото была сильной куноичи, пусть не слишком прославленной. Она хорошо отличилась на Второй Мировой, на которую попала ещё подростком, и там же пробудила Шаринган, что не удаётся большинству девушек клана. Однако на фронте Третьей Мировой она так и не побывала. Уже больше пяти лет прошло, с того момента как она оставила практику шиноби. Правда, пусть сама Микото утверждала, что значительно растеряла форму, в редких дружеских спаррингах с Кушиной, в силе которой никто не смел сомневаться, она держалась на равных дольше многих.       Иногда она жалела о том, что оставила карьеру, ведь шиноби — не профессия, шиноби — образ жизни. Несомненно, трудно было подвергнуть привычный уклад столь резким изменениям. Это не было её выбором, но при этом её никто не принуждал. Просто так сложились обстоятельства.       Большинство женщин, и куноичи — не исключение, рано или поздно приходили к желанию стать матерью. Разница между гражданскими женщинами и женщинами-шиноби заключалась в том, что для куноичи беременность, как правило, ознаменовывала окончание карьеры. Далеко не все испытывали готовность кардинально изменить свой образ жизни, и потому многие так и не решались стать родительницами. Но работавших непосредственно в поле шиноби было в разы меньше, чем тех, которые после получения образования и практики подавались на штатсую службу, а уже среди этого меньшинства женщин было всего семь-восемь процентов от общего числа мужчин. Потому тенденция отказа от материнства среди куноичи не оказывала реального влияния на рождаемость.       Когда Микото сошлась с Фугаку, она отчётливо осознавала, чем чреват её выбор. Помимо любви он давал ей статус жены главы клана. Это однозначно было почётно, но также это означало то, что она должна была родить Фугаку ребёнка. Пусть глава Учиха избирал себе преемника сам и пост не наследовался кровью, что было введено, когда Учиха Мадара покинул клан, не оставив потомство, приверженность традиционному методу наследования никто не отменял. Поэтому на свет появился Итачи. Поэтому если он оправдает возложенные на него ожидания, то Фугаку, однозначно, выберет преемником его.       Ради рождения ребёнка Микото пришлось полностью перекроить свою жизнь, что, откровенно говоря, оказалось очень трудно. Но она искренне считала, что ей повезло. В моменты ностальгии о боевом азарте она всегда думала об Итачи, который одним своим существованием делал её несравнимо счастливее, чем любое захватывающее дух сражение.       Микото могла бы восстановиться из резерва и снова приступить к практике, как та же Кушина. И на самом деле она хотела так сделать. Но грянула война. А Фугаку оказался по уши втянут в военные действия и при условии, что никто не снимал с него обязанность руководить Военной Полицией Конохи. Месяцами он появлялся дома лишь на несколько часов, которые проводил во сне, если появлялся вообще. После знаменательных победы на полях Мидори и диверсии на мосте Каннаби ситуация переменилась в лучшую сторону, но Фугаку всё также часто отлучался по долгу службы.       Микото банально не могла оставить маленького, хотя и самостоятельного сына, равно как и не могла оставить мужа без поддержки. Ей пришлось взять руководство кланом в свои руки, чтобы система, так кропотливо выстраиваемая самим Фугаку и его предшественниками, не развалилась из-за того, что глава оставил свой пост ради защиты деревни. Микото справлялась с этим блестяще: в то время, как многие кланы пришли в упадок, не выдерживая шквала проблем военного времени, клан Учиха не только не утратил свои позиции, но и укрепил их.       Фугаку часто говорил Микото, что ему повезло с нею. И эти слова были не комплиментом, а констатацией факта, пусть и с романтическим подтекстом. Подтверждением этим словам выступали не по годам смышлёный Итачи и клан, который обошла стороной сопутствующая войне разруха.       Итачи действительно рос очень сильным. Но даже так Фугаку делился с Микото тем, что сомневался. Он не видел пока в Итачи того особенного, что требовалось главе Учиха. Его сила не оправдывала ожидания Фугаку. Дело было не в искусстве шиноби, которое Итачи осваивал с поражающей скоростью. Фугаку волновала не физическая составляющая, вызывавшая у него гордость за сына, а психологическая.       Изначально Микото, как и Кэтсу, считала, что Фугаку просто не решался пойти против правил, которыми руководствовались все Учихи. Оказалось, что она ошибалась. Он видел, что не было необходимости укрощать пылкий нрав, потому что излишней пылкости в Итачи не было. Фугаку не пытался воспитать в Итачи спокойствие и уравновешенность, которыми тот обладал от рождения — он пытался воспитать в нём жёсткость и напористость.       Микото не могла поддерживать Фугаку в этом. Она отказывалась следовать за ним и помогать воплощать в жизнь такое воспитание. И всё же она не вступала в открытый конфликт. Она была из того типа женщин, которые проявляли не дюжую силу воли в схватке с врагом на поле боя, но податливо соглашались с мнением мужа дома. Однако Микото испытывала искреннюю уверенность в том, что именно в этом вопросе её смирение было ограничено во времени. Между Итачи и Фугаку она, без сомнения, выберет Итачи.       Но была ли оправданной уверенность Микото в собственной способности пойти против решения Фугаку? Действительно ли она могла выступить против, когда наступит время заявить своё реальное мнение?       Она предпринимала осторожные попытки донести до мужа то, что ему следовало воспринимать Итачи не как его наследника и будущего главу клана, а как его маленького сына, который всё ещё являлся лишь ребёнком. Но осознавала то, что просила Фугаку о невозможном. Она упрекала его в том, что он ставил интересы клана выше интересов сына. А в то же время понимала, что сама обрекла своих детей на подобное, избрав пройти свой жизненный путь рядом с любимым мужчиной, который стоял во главе клана. Иногда она отстаивала гипотетические права Итачи на принятие жизненных решений без оглядки на клан. При этом тут же вспоминала о том, что сама уже привыкла неосознанно оглядываться, даже не заметив, когда это началось.       А Итачи, тем временем, рос и всё больше выбивался за рамки обычного. Он превосходил сверстников интеллектуально и потому опережал физически, а стремление угодить отцу лишь подстёгивало неестественные темпы развития. Микото характеризовала собственного ребёнка замкнутым, хотя принять этот факт оказалось чертовски трудно. Итачи отдавал предпочтение формальному общению, и, как бы Микото ни старалась это переменить, используя в разговоре лишь ласку, сын упорно продолжал равняться на отца. Итачи очень любил её и относился к ней с большой нежностью. Однако это была не детская нежность, выражавшаяся в желании укрыться в материнских объятиях, а взрослая, проявлявшаяся в стремлении оберегать и защищать. И это он тоже перенял от отца.       Возможно, именно по причине своей неспособности воспринимать отношения, не построенные на иерархии, Итачи тянулся к Наруто, которая совершенно не обременяла себя какими бы то ни было формальностями. Она всегда говорила прямо и в лоб, без должного официоза и бессмысленных, в её понимании, условностей.       Наруто вызывала в Микото сильное чувство симпатии. Может быть, потому, что она была до неприличия похожа своим поведением на Кушину — её лучшую подругу. А может, дело было в удивительной харизме Наруто, которой неизбежно все покорялись. Хотя Фугаку не покорился. Он относился к ней скептично из-за её «слишком высокой склонности к идейному самопожертвованию». Фугаку практически никогда не говорил того, в чём сомневался. Поэтому Микото прекрасно понимала, что если он назвал этот катастрофический недостаток Наруто, то он у неё был, и просто надеялась, что им никогда не доведётся увидеть менее теоритические подтверждения его наличия.       Порой Микото скрывала своё присутствие и тихонечко наблюдала, как вечерами Наруто помогала Итачи отрабатывать написание новых иероглифов, которым сама его и учила. Что-то крайне трепетное видела Микото в том, как Наруто аккуратно брала Итачи за руку, и они совместно выводили идеальный иероглиф. Именно в эти моменты так угнетавшая Микото замкнутость сына пропадала. Он по собственному желанию поддерживал диалог, пусть в свойственной ему куцей манере, и тонко улыбался, сверкая глазами из-под чёлки.       Им было всего по четыре года, и потому такие моменты были абсолютно невинными, но оттого даже более трогательными. Микото всё время казалось, что будь они лет на десять постарше, романтичность момента превышала бы даже самое красивое описание из романа о любви. Возможно, это были всего лишь проделки буйной женской фантазии, но проделки эти очень Микото нравились.       Наруто стала частым гостем в их доме, и Микото не была против. Ей приходилось по душе присутствие маленького солнышка в их сером традиционном доме и порой унылой клановой жизни за красной пеленой войны.

***

      На поле боя, когда от вложенной в техники противников чакры вибрировала земля, воздух разрывал свист метательного оружия и лязг металла, организм находился на пределе возможностей, а Костлявая не скрывала своего угнетающего присутствия, никому не оставалось дела до приличий. Мужчина или женщина, ребёнок или взрослый — все, оказавшись в пучине сражения, орали благим матом. Кто-то — от страха, словно грубым словом выйдет его спугнуть. Кто-то — от боли, ведь нередки были случаи, когда в пылу битвы людям отрывало конечности, исполосовывало тело и дробило кости. Кто-то — от гнева, потому что даже травмы товарищей были способны вывести из душевного равновесия, а ведь случалось видеть и их смерть.       Кушина Узумаки славилась своей вспыльчивостью и крутым нравом, за что и прославилась как Кровавая Хабанеро. В быту, когда она вспыхивала, доставалось Минато сковородкой по макушке. Если она вспыхивала в сражении, то не было ни криков, ни гримас — лишь жуткое Ки и трупы врагов.       Кушина не материлась в битве ни в юношеские годы, ни сейчас. Ей хватало выдержки стиснуть зубы и сражаться, а не проклинать чью-то мать в приступе ярости. Это осталось с нею с детства, когда строгая наставница, обучавшая наследников этикету и каллиграфии, без зазрения совести огревала тростью за неприемлемые выражения. Кушина помнила, что старший брат из вредности кидался «крутыми» словечками вне занятий, за что его уже нещадно гонял дядя по полигону, если подлавливал. Сейчас Кушина понимала, как это всё незначительно, но заложенная в дестве норма влияла на неё по сей день. Когда редкое бранное слово срывалось с её губ, она инстинктивно хотела сжаться в ожидании болезненного удара тростью по спине.       Тем не менее сейчас она закусывала губу до крови для того, чтобы не разразиться потоком ругательств. Ей было не впервой стоять на поле трупов, но никогда раньше ситуация не выглядела настолько отвратительной и безвыходной. Рота и взвод полегли на её глазах за жалкие шесть часов. Она многое повидала за свою жизнь, долгую по меркам шиноби, но такое оказалось слишком даже для неё.       Это был не бой… Бойня. Самое настоящее кровавое месиво.       Когда Кушина в первый раз столкнулась со смертью, убила сама, увидела чужие кишки неприглядно растянувшиеся под ногами, перепачкалась с ног до головы в своей и в чужой крови, она держалась. Каждый раз ей удавалось сглотнуть через силу, взять под контроль бунтовавший желудок и идти дальше. В бой или домой — неважно, главное, она ни разу не дала слабину. Однако всё когда-нибудь случается впервые. Вот и сегодня она не сдержала позыв тошноты, глядя на место, где находилось представительство ада на выезде.       Пустыню нередко поэтично сравнивали с морем. «Песчаное море» действительно звучало романтично. «Море трупов» звучало омерзительно. Везде, куда получалось дотянуться взглядом, была кровь. В воздухе витал жгущий лёгкие запах гниения: под палящим солнцем Страны Ветра разложение шло значительно быстрее. Песок обагрился кровью погибших так, словно алая жидкость пропитала его, уйдя на десятки метров вглубь. Влажный зловонный липкий и багряный он облепил Кушину. Она чувствовала его под своей одеждой, в сандалиях, на зубах, в носу, в глазах и даже, чёрт подери, в трусах… Эти гадкие крупинки были везде, будто бы пытались проникнуть в самую её суть.       Немалая роль здесь отводилась игре воображения, ведь за эту битву не пролилось столько крови, сколько нужно, чтобы окрасить пустыню в алый. Просто садилось Солнце. Пески этой пустыни всегда отливали алым в лучах заката. Но Кушина не могла определить, где алый был причудливой игрой света, а где — следствием работы мясника. Её утомлённое, перенапряжённое, потрясённое сознание всё определяло как жидкость организма, которой не положено было находиться снаружи, тем более, в таких объёмах.       Кушина оглядывала локацию и не видела ни одного более-менее уцелевшего тела союзника. Если что-либо опознавалось как человек, то оно не являлось коноховцем. Специфика её собственных техник была такова, что поверженные ею враги зачастую выглядели крайне нелицеприятно. И тем не менее она никогда прежде не сталкивалась ни с чем подобным. Тут не то что уцелевшего тела не находилось, даже — части. Повсюду валялись ошмётки человеческой плоти, которые в большинстве своём даже приблизительно идентифицировать не получалось как какую-то часть тела. Было что-то похожее на мозг, лёгкие, печень, просто мышцы, дроблёные кости, клочья волос, кусок подошвы от сандалия, кашица из чьих-то останков и одежды, которая с равной вероятностью могла оказаться полуразложившимся кишечником и испражнениями… Тут было много чего, и от всего этого Кушину не просто тошнило, а тянуло блевать. Панорама являлась настолько мерзкой внешне, что даже с морально-этической точки зрения не получалось рассуждать. У неё просто не выходило сочувствовать погибшим товарищам из-за того, насколько погано она чувствовала себя физически.       В довершение всей ситуации, здесь не стояло той звенящей тишины, которая обычно встречала двух последних выживших противников. Тут стояло разрывавшее барабанные перепонки жужжание мух, слетевшихся на останки. Кушина впервые видела такое чудовищное количество мух… Ей казалось, что их налетело несколько миллиардов. Всё они рябыми пятнами кружились перед глазами, издавая безумно противный зудёж, выводивший её из того жалкого душевного равновесия, крупицы которого она сумела каким-то чудом сохранить.       На фоне этой картины из фантазии маньяка-вивисектора сильно выбивались двое, всё ещё стоявших на своих двух: она и мальчишка-марионеточник из Суны.       «Мальчишка».       От этой мысли на её лице появилась болезненная, откровенно жалкая ухмылка. Если бы этот он был «мальчишкой», то он не стал бы творцом подобного пейзажа. На вид ему было всего лишь пятнадцать, максимум — шестнадцать.       — Тебе смешно? — он действительно был удивлён переменой на её лице.       — Сам себя не развеселишь — тебя не развеселит никто, — она ответила вяло, практически нехотя, но настроение, на удивление, поднялось.       — Ты ведь Кровавая Хабанеро? — его интонация любопытного ребёнка резанула слух не хуже этого невыносимого жужжания.       — А твоё имя? — не то чтобы ей хотелось вести диалог — ей хотелось перевести дух.       — Сасори, — он пытливо смотрел на неё карими большими глазами.       Этот практически невинный взгляд выбивал почву из-под ног, потому что он полностью стирал воспоминания о безразличии на лице парня в моменты необоснованно жестокой расправы над противниками. У Кушины возникло ощущение, что стоило ей хотя бы одну лишнюю минуту посмотреть в ответ, и она забыла бы о существовании той пугавшей жестокости, которая жила в Сасори.       Непосредственность — опасное оружие в руках умельца. Кушина знала это не понаслышке, потому что сама нередко этим пользовалась.       — Просто Сасори? — она чуть вздёрнула бровь и усмехнулась. — Тебе бы прозвище подобрать.       — Пока не заслужил, — всё с той же непосредственностью ответил парень и легко пожал плечами.       — Может?.. — она в очередной раз окинула округу взглядом, всё ещё ухмыляясь, — Красные пески, даттебане? Сасори Красных Песков… По-моему, неплохо звучит, — она отвечала ему той же монетой непрошибаемой непосредственности.       — Для меня честь — получить прозвище от столь сильного противника, — благодарно кивнул суновец.       У Кушины неожиданно подогнулись ноги. Не от усталости или перенапряжения — эти состояния она бы ни с чем не спутала. От чего-то другого, с чем она ещё никогда не сталкивалась. Дыхание сбилось, картинка поплыла, жужжание мух стало слышаться как будто сквозь слой ваты. Ей хотелось расслабить мышцы и погрузиться в сон, который неумолимо пытался овладеть её сознанием. Однако Узумаки продолжала стоять на одном колене, опираясь одной рукой о землю, а второй — о собственное бедро, глядя плывущим взглядом куда-то в этот тошнотворно-красный песок.       — Удивительно, — сказал он вновь похолодевшим голосом. Она не могла различить, приближался ли он или нет. Вообще различала звуки с огромным трудом, причём исключительно благодаря натренированному слуху. — Ещё никто не переживал и трёх минут после применения этого яда, а ты выдержала пятнадцать и до сих пор находишься в сознании, — он присел рядом и приподнял её лицо, чтобы оценить реакцию зрачков.       Кушину никогда не заботили яды. Не из-за излишней самоуверенности, а потому, что она являлась джинчуурики. Ни один яд не мог сравниться своим отравляющим действием с циркулировавшей по её каналам чакры чакрой биджуу, которая разъедала плоть не хуже кислоты. Ещё ни одна попытка отравить Узумаки не увенчалась успехом, потому что чакра Кьюби попросту выжигала яды до начала их влияния на организм.       Ресницы Кушины еле заметно дрогнули в слабой попытке удивлённо распахнуть глаза. То облако газа, сквозь которое она недавно проскочила, чтобы прикрыть товарищей, подарив им, как оказалось, лишь дополнительную пару минут, было ядовитым. То есть то, что оно было ядовитым, Кушина прекрасно понимала ещё, когда бросилась к союзникам сквозь него, но осознание того, что этот яд имел на неё влияние, стало шокирующим.       — Знаешь, нас подставили. Информатор зарекался, что в роте не будет шиноби твоего уровня, — он грубее сжал пальцы, из-за чего на её щеке выступил кровоподтёк, видимый даже под слоем пыли, грязи и чужой крови. — Эта операция готовилась две недели. Если бы не ты, то мы бы потеряли максимум пять человек, — он убрал руку, отчего её голова безвольно повисла, а взгляд вновь пусто направился на чёртов песок.       Кушина могла видеть его ноги. Он сидел практически в той же позе, что и она: на одном колене, но, должно быть, спину держал ровно. Узумаки вновь ощутила рвотный позыв, зацепившись взглядом за его перемазанные кровью пальцы, сосредоточенно выстукивавшие замысловатый ритм на алом песке.       Они готовили операцию две недели… Информатор действительно их обманул: Кушина была изначально включена в состав этой миссии. Коноха готовила её двадцать дней. Требовалось перебросить дополнительные силы на границы Страны Когтя. Приняли решение сделать это вдоль границы Дождя, по территории Ветра, который не принимал активного участия в этой войне в виду внутренних проблем. Тем не менее Суне было выгодно, чтобы война продолжала ослаблять Коноху. По этой причине все операции на территориях, подконтрольных суновцам, стали крайне опасными для коноховцев. Ситуация, в которой сейчас оказалась Кушина, — яркое тому подтверждение.       Тело перестало поддаваться контролю, и она завалилась на бок. Мышцы лица всё ещё откликались на импульсы мозга, поэтому, когда её щека с хлюпающим звуком столкнулась с чьими-то ошмётками, она неприязненно скривила губы. Смысла держать лицо уже не оставалось. Всё равно она с минуты на минуту должна была стать такой же бесформенной отвратительного вида кучей. Кукловод точно не проявил бы к ней жалость.       — Хм… — его явно озадачивало то, что она всё ещё была жива.       Дымчато-серые глаза твёрдо смотрели на человека, который в скором времени должен был лишить их жизни. Сердце болезненно сжалось. Интересно, от мыслей о Наруто, или это являлось действие яда? Кушине не хотелось думать о том, как дочка могла воспринять её смерть. Не хотелось, но она думала. «Я имею в виду… Вы же шиноби, так? Значит, каждый раз, когда вы уходите на задание, вы можете умереть… Может даже получиться, что и тел не останется». Действительно, вряд ли от Кушины останется тело.       — Наверное, думаешь, почему я до сих пор не добил тебя? — он чуть склонил голову набок.       Она думала не об этом, но данный вопрос являлся очень важным в её положении. Она умудрилась приподнять бровь, чтобы выразить свою заинтересованность.       — Я не собираюсь делать с тобой то же, что с ними, — Сасори махнул рукой, обведя кровавое море. — Хочу сделать из тебя марионетку. Ты станешь жемчужиной моей коллекции… К тому же ты довольно красива, — он убрал алые пряди, слегка закрывавшие её лицо. Узумаки испытала приступ отвращения: этот комплимент она бы предпочла никогда не получать. — Меня вдохновляет мысль о том, чтобы запечатлеть твой образ и твои силы в вечности. Ты станешь настоящим произведением искусства.       Кушина издала подобие обречённого стона. Уж лучше было стать фаршем, чем чучелом-оружием в руках врага. Такая перспектива выглядела в разы более унизительной.       Выбора у неё не оставалось. Она не чувствовала себя морально готовой активировать ту технику, но это оставалось единственным выходом из её незавидного положения. При запечатывании Кьюби в Кушину Мито-сама поставила на неё особую печать. Если бы биджуу сумел полностью завладеть её сознанием, что означало необратимый захват её тела, то сработала бы эта печать. Её действие — уничтожение тела Кушины. В таком случае, Кьюби отправляется на перерождение, а при возрождении он будет крайне ослаблен, поэтому будет значительно легче схватить его вновь, чем если он вырвется из джинчуурики.       Вся загвоздка заключалась в том, что печать срабатывала независимо от Кушины. Сейчас же было необходимо активировать её самостоятельно. Было страшно, ей не хотелось заканчивать так: уж лучше — в пылу сражения. Однако она уже решилась. Всё что от неё требовалось — опуститься в подсознание и сорвать печать.       — Сдалась? — за неимением другого способа развлечь себя Курама нередко наблюдал за жизнью Кушины.       — Если бы ты очистил мой организм от яда, я бы сейчас не собиралась сделать это, ‘ттебане, — она хмуро глянула на своего узника и пошла в направлении заветной печати.       — Он сделан на основе чакры Ичиби. Его не так просто нейтрализовать, — фыркнул Лис.       — Хочешь сказать, что тебе есть дело до того выживу я или нет? Всегда думала, что ты очищаешь меня неосознанно, — пробормотала она.       — А ты думаешь, я горю желанием отправиться на перерождение? Это, знаешь ли, очень неприятный процесс, — на гигантской морде появилась брезгливая гримаса.       — То есть у меня есть шанс? — она резко развернулась, с неприкрытой надеждой глядя на биджуу.       Разумеется, ей не хотелось отправляться на тот свет, и возможность избежать это выглядела невероятно заманчиво. Он прищурился, прикидывая. Через несколько секунд он перевёл на свою тюремщицу тяжёлый ленивый взгляд:       — Сражаться не сможешь, но ноги сделать — точно.       — Даттебане, — сказала, как выругалась.       Наверное, знаменитое «даттебане» являлось альтернативой Кушины ругательствам.       Делать ноги она, определённо, не хотела. В таком случае, стоило умереть, утянув врага за собой. И проблема заключалась не только в пресловутой гордости, но и в том, что она не могла оставить в живых монстра, которым являлся Сасори. Возможно, Наруто никогда не подумает с благодарностью об этом поступке мамы. Возможно, не сможет ей простить то, что она решила умереть. Но так Кушина могла защитить деревню, в том числе и Наруто, и потому это было правильным.       — Подумай о своей мелочи, прежде чем сделаешь это, — алые глаза Кьюби предупреждающе блеснули.       Её пальцы дрогнули, показав, что фраза стопроцентно попала в цель. Но Кушина уже подумала. И потому она не собиралась менять решение.       — Ты хочешь защитить её? Или оправдываешь так своё нежелание бежать? — Лис насмешливо разглядывал оторопевшую тюремщицу.       Он прожил слишком долгую жизнь для того, чтобы не понимать, на какие именно рычаги требовалось надавить.       — Не смей такое говорить, ‘ттебане! — она яростно вскинулась, готовая протестовать до самого конца.       — Иногда вам, людям, легче геройствовать, чем отступить. Вы просто не можете наступить на горло своей необъятной гордости, — продолжил с садистским наслаждением бить по больному Лис. — Ты оправдываешь смерть тем, что должна убить пацана любой ценой. Он слишком опасен. Но ведь тебе нужно доложить в штаб о крысе, которая вас сдала, о том, что эта территория под наблюдением и сюда нельзя соваться, и о срыве операции. Это как минимум, — он повёл уголком пасти, будто усмехаясь. — В конце концов, я повидал достаточно, чтобы утверждать, что нет ничего зазорного в желании сохранить жизнь, если твоя жизнь кому-то нужна. Хочешь семью кинуть, лишь бы сдохнуть с гордостью и без фанфар? — теперь шерсть над его глазами вздёрнулась, словно он приподнял брови.       Ему было непринципиально спасать Кушину. Но, во-первых, перерождение — процесс крайне неприятный. А во-вторых, Наруто стала личным экспериментом Курамы. За нею было нескучно наблюдать. Особенно подстегнуло его интерес то, что она выжила на войне. Никто не мог ему гарантировать, что после его перерождения найдется такой же примечательный кадр, который можно будет мониторить в качестве саморазвлечения. Как итог, Кушину вылечить ему было банально выгоднее.       — Предлагаешь побег завернуть в благородную обёртку и жить дальше со спокойной совестью? — она потёрла веки, пытаясь собраться с мыслями.       Речь Лиса сильно поколебала её уверенность, но не разрушила окончательно.       — Пытаюсь добавить в твои действия немного логики. Идейное самопожертвование — крайне бесполезная и глупая вещь, знаешь ли, — он показал клыки в самодовольном оскале.       Курама понимал, что ему осталось надавить на неё лишь самую малость для того, чтобы одержать верх. Всё-таки в общении имелась своя прелесть, а то существование в непрерывном одиночестве нагоняло раздражение и тоску.       — Это всё звучит слишком сладко, складно и хорошо. В чём подвох? — она упёрла руки в бока и нахмурилась.       — Я просто плачу по счетам. Ненавижу оставаться в должниках.       — В каком это смысле?       — Твоя мелочь помогла мне — я помогаю ей.       — Ей? — Кушина не ожидала того, что Лис мог снова использовать Наруто как аргумент.       — Помогаю ей остаться обладательницей живой матери, — он опять прищурился, забавляясь реакцией тюремщицы.       — Никогда бы не подумала, что ты будешь пытаться спасти мою жизнь… — она опустила руки и вздохнула — поддалась. — Надеюсь, мне потом не придётся расплачиваться за это в ответ? — Кушина слегка улыбнулась: ей понравилось беседовать с Лисом на равных, а не как тюремщик и заключённый.       — Считай, что делюсь своей многовековой мудростью. Не всё ж мне в тишине на этом камне болтаться, — он жутко оскаблился.       Кожа Кушины покрылась мурашками. Она зябко повела плечами. Ей вдруг стало интересно, каково было Наруто общаться с Лисом. Он, определённо, не делал ей скидку на малый возраст.       Она качнула головой, отгоняя ненужные размышления и окинула взглядом глыбу, к которой Лис был прикован. Действительно, ведь не было разницы: держать Кьюби распятым, проявляя очередную необоснованную жестокость или дать ему возможность вальяжно разлечься в её внутреннем мире. И почему печать была создана именно такой?       Лис резко нахмурился, закатил глаза, а потом со знанием дела заключил:       — Тот психопат решил, что ты скопытилась. Так что советую выйти из подсознания и проявить признаки жизни.       — Значит, побег, да? — она согласилась с логикой Лиса, но уже чувствовала себя дезертиром.       Видимо, чтобы проявить трусость, тоже требовалась смелость. Вот почему большинство просто впадало в ступор при опасности и не делало ничего, находясь в оцепенении.       — Тактическое отступление, идиотина, — рявкнул Курама, устав от этих стенаний.       — Да как ты со мной разговариваешь, даттебане?! — вскипела она.       — Дуй отсюда, говорю, пока тебя на запчасти для удобной транспортировки не разобрали, — цыкнул он и пустил волну чакры.       Кушина судорожно вздохнула. Этот наглец вышвырнул её из собственного подсознания! В нос опять ударил мерзкий запах гниения плоти, а по ушам — жужжание мух. Взгляд вновь наткнулся на песок, выглядевший коричнево-чёрным. Она провела без сознания не больше минуты, а Солнце уже окончательно покинуло эту территорию. Теперь не темнело — это была полноценная ночь.       — Поразительно… — его пальцы, расстёгивавшие её униформу джонина, замерли.       Кушина потеряла сознание и не должна была очнуться. Сасори собирался расчленить её тело для того, чтобы было проще доставить его в мастерскую. Правда он отвлёкся на некоторое время, когда обнаружил во внутреннем кармане её жилета фотографию. Кто бы мог подумать, что устрашавшая врагов одним своим именем Кроваво-Красная Хабанеро — типичная сентиментальная женщина?       С ламинированной бумаги с бордовыми разводами улыбались двое: мужчина, которого Сасори, не сомневаясь, опознал как Жёлтую Молнию Конохи, и его миниатюрная копия. Их дочь? Ходили смутные, вызывающие сомнения слухи о союзе двух шиноби Конохи, но никогда Сасори не слышал о том, чтобы у «пары» были дети. Неужели?.. Он решил оставить эту фотографию марионетке. Наверное, он тоже не был обделён сентиментальностью. Его первые куклы, «Мать» и «Отец», выступали тому доказательством.       Кушина резко села в попытке отодвинуться от суновца. Мышцы всё ещё были онемевшими, но она могла ими управлять. Кьюби действительно усиленно очищал её от жуткого яда.       — Такое невероятное желание жить… — задумчиво произнёс Сасори, — никогда ещё не видел подобного, — он не предпринимал попыток схватить Кушину. Она всё равно была слаба в тот момент. — Кто-то счёл бы это жалким. Такая рьяная борьба, вместо достойного принятия смерти… Но у меня это вызывает уважение. Я вижу, ради чего ты борешься, — он чуть улыбнулся, и эта улыбка была настоящей. В его руке всё ещё находилась та самая фотография. — Ни за себя, ни за деревню… За то, что на самом деле важно, — он с какой-то странной нежностью посмотрел на изображение. Сасори слишком хорошо знал, что чувствовал ребёнок, потерявший родителя. — То, что ты пережила дозу этого яда, которая могла бы убить медведя, — чудо. Я не Божество, чтобы уничтожать чудеса творцов. Если было так необходимо сохранить твою жизнь, значит, ей действительно рано заканчиваться, — он смотрел на солнечную девочку, улыбавшуюся ему с фотографии, и думал, что именно ради неё Ками сохранили жизнь женщине перед ним. — Уходи…       Кушина неверяще смотрела на парня, который сжимал край фотографии Минато и Наруто. Он её отпускал лишь потому, что дома её ждала дочка? Человек, проявивший самую ужасающую безжалостность, которую ей довелось увидеть за свою жизнь, проявил сочувствие к ребёнку? Это было действительно невероятно.       — Не испытывай моё терпение. Я ненавижу ждать, — он с предупреждением посмотрел на Узумаки.       — «Сасори Красных Песков»? — переспросила она, обернувшись через плечо.       Кушина не собиралась уходить помилованной, потому что всё ещё могла отнять его жизнь. Он это понимал, равно как понимал то, что это будет стоить жизни ей самой. Они оба хотели расстаться со своим самым сильным соперником на равных.       — Это уже не мне решать, — он тоже поднялся на ноги.       Кушина растворилась в вихре листьев. Если он не любил ждать, то она не собиралась его заставлять. Шуншин — самый эффективный метод уйти быстро.       — Я ещё пожалею об этом… — он вновь опустил взгляд на фотографию, предрешившую судьбу Кровавой Хабанеро.       Должно быть, его решение существенно повысило шансы Конохе завершить войну уже к концу этого года. Возможно, Узумаки Кушине было суждено убить ещё не одного суновца. Вероятно, эта девочка станет опасной куноичи и, подобно родителям, врагом Суны. И тем не менее Сасори отпустил женщину, совершившую чудо ради дочери. Он точно знал, что это было для улыбавшейся ему с фотографии девочки.       — Определённо, ещё пожалею, — он запрокинул голову и посмотрел на привычное для Страны Ветра, усыпанное звёздами, ночное небо.       Сейчас он не жалел.