Свет и тьма: книга света

      Обито ворочался не в силах уснуть уже достаточно долго. Прежде он бы обязательно это время охарактеризовал словом «вечность». Но это было прежде, а теперь Обито не понаслышке знал, что такое вечность. Это — то самое время, которое он провёл в проклятой пещере. И печальнее всего в этой ситуации было то, что предстояло провести ещё как минимум столько же, потому что выход отсюда имелся всего один — неимоверно огромный проход, надёжно перекрытый валуном ещё более неимоверно огромных размеров.       Учиха искренне пытался выведать у Зетсу, каким именно образом этот валун там оказался. Пытался не раз и не два, потому что первые попытки узнать что-либо с неизбежностью и фатальностью техники, пущенной в упор, всегда сводились к разговору о неповторимых, как мнили Зетсу, ощущениях процесса испражнения. В итоге ответа Обито от них добился, хотя ушёл на это ни много ни мало месяц. Однако в правдивости полученного ответа он сомневался по сей день. Завёрнутый, Алоэ и Левоног — так Учиха окрестил третьего — в один голос утверждали, что валун этот создал Мадара, после того как они притащили сюда Обито. В это верилось не очень чтобы сильно хотя бы потому, что Мадара едва волочил ноги, а руки поднимал со слышимым хрустом в суставах. Впрочем, продолжать что-либо спрашивать у Зетсу Учиха не был готов морально.       Взаимоотношения с этими товарищами налаживались со скрипом. Шёл уже третий месяц с пробуждения Обито, и всё это время какой-нибудь из Зетсу за ним приглядывал. Нельзя было не признать то, что они оказывали невероятную помощь в физическом восстановлении, но ментально они его однозначно разрушали. Он, после того как Алоэ и Завёрнутый ответили ему на вопрос про дату, к своему великому сожалению, так и не смог до ясного, полного и прозрачного их понимания им объяснить, каково же это — какать. И, да, он был совершенно прав, когда сказал, что они сживут его со свету, если он их обманет и на их вопрос не ответит.       Дошло действительно до ужасного. Обито на фоне этого постоянного психологического насилия и вечных поисков нужных и точных слов, которые бы полностью описали физическое и душевное состояния человека в процессе похода в туалет «по-большому», стали сниться, как бы противно то ни звучало, какашки. И вот тогда он осознал, чем же на самом деле так были страшны пыточные гендзюцу, которые часто для образности сравнивали с истинным ночным кошмаром.       И этот кошмар преследовал Учиху вот уже неделю. И всё это время он изо всех сил старался не спать. Постоянного успеха в этом достигнуть пока не удавалось, но зато имелся переменный. Обито этому искренне радовался, потому что это уже было лучше, чем ничего. Точнее, даже самое пустое и безликое «ничего» было бы лучше того, во что он оказался втянут, но он искренне старался видеть в происходящем позитивные моменты. Успех, опять же, был переменным…       За это время он полноценно переобучился ходить и пользоваться левой рукой. Не так давно, впервые с той жалкой попытки Обито бежать и их крайне странного разговора об истинном мире, просыпался Мадара, чем до икоты перепугал младшего Учиху. Очевидно, старшего это нисколько не обеспокоило. Когда Обито, словно цирковая обезьянка, показывал ему свои достижения в восстановлении, Мадара лишь многозначительно, но как-то не очень довольно молчал.       Потом он помолчал ещё немного, чем довёл Обито до нервного тика, потому что в это время Зетсу усиленно жаловались хозяину на подлый гнусный обман младшего Учихи и дали ему нелицеприятную характеристику человека, которому доверять совершенно точно не стоит. Вскоре Мадара то ли смиловался, то ли действительно только услышал стенания Зетсу, но всё-таки заткнул их, не самым тактичным образом посоветовав им запихнуть себе языки в крайне удалённые от рта части тела. И через чрезвычайно короткую, как показалось Обито, минуту блаженной тишины Мадара объявил, что через неделю надо будет снять повязку. Младшему Учихе пора было осваивать правую руку.       После Мадара тут же уснул, что развязало Зетсу руки и, как бы то ни было прискорбно, языки. Тогда они превзошли самих себя и даже нарисовали иллюстрации к своему незабвенному вопросу. Собственно, именно эти иллюстрации во всех красках и деталях и являлись к Обито в его бесконечном кошмаре, который приходил к нему каждый раз, как он пересекал границу между явью и сном.       Он снова повернулся, неловко перевалившись через зафиксированную, приживлённую руку. В бессонные ночи он пытался сжать пальцы этой руки в кулак. Сегодня вышло, хотя ладонь свело судорогой. В любом случае, уже выходило интереснее, чем если бы Зетсу сняли повязку, а руку он контролировать не мог бы даже самую малость. К тому же такой тяжёлый и монотонный труд как разработка атрофированных мышц перетягивал на себя очень много внимания и не давал размышлять на отвлечённые темы.       Чем больше времени Обито оставался в этой пещере, тем сильнее тосковал по Конохе. По близким. От мысли, что они уже практически год прожили, считая его мертвым, становилось дурно. Обито ни в коем случае не хотел того, чтобы кто-то из-за него страдал, оплакивая его смерть. Но от мысли о том, что о нём просто забыли, будто его никогда и не было, тоже становилось удручающе плохо. Поэтому лучше было сквозь боль и стоны разрабатывать мышцы.       В конце концов, ему требовалось в кратчайшие сроки вернуть себе форму. Свет, лившийся из-за Гедо Мазо, который Учиха наивно счёл путём к свободе, был свечением чакры из мелкой трещинки в статуе. Страшно было подумать, сколько же чакры находилось в этой махине, если мелкая трещинка выпускала её в таких невероятных количествах. И, насколько Обито смог разобраться, освещение в целом каким-то очень хитрым образом обеспечивалось именно статуей.       Поэтому способ освободиться был всего один — разрушить валун. А для этого Учихе нужно было стать даже сильнее, чем он был до катастрофы. Намного сильнее…       Обито снова сжал и разжал ладонь, после чего отключился от усталости. Последней его мыслью перед погружением в сон традиционно стали образы близких, за которые он с отчаянием цеплялся. Он не смог бы смириться, если бы, вернувшись в Коноху, не обнаружил Рин, имото или Исами ба-чан живыми.       «Ребята, пожалуйста, дождитесь меня. Я жив».

***

      Шисуи просто бежал. Проводил якобы тренировку на выносливость. Снова. В уголках глаз скопились слёзы, которые отчаянно хотелось утереть, но он себе не позволял, иначе скорость бы упала. В конце концов, это всё ещё была тренировка, несмотря на то что Шисуи откровенно выворачивал для себя её смысл. Он тихо шмыгнул: к его сожалению, слёзы всегда сопровождались соплями, независимо от первопричины их появления. Действительно, бег против ветра был не самой лучшей затеей.       Он спрыгнул с ветвей, достигнув полигонов восточного сектора, и продолжил нестись вперёд с ещё большей скоростью. На открытой местности ничем не ограниченные потоки воздуха задували ещё резче и агрессивнее. Они больно, до жжения, хлестанули Учиху по лицу, а из уголков запоздало прикрытых глаз всё-таки сорвались слёзы. По крайней мере, за них было практически не стыдно.       Его многие осуждали за излишнюю эмоциональность даже за пределами клана, но на самом деле Шисуи никогда не позволял себе показывать раздражение, бессилие… или боль. Но в последние недели поделать с собой он ничего не мог: постоянно хотелось плакать. Всё чаще это желание практически затухало. Оно только слабо неустанно напоминало о себе давящей болью в грудной клетке, словно между лопаток всадили катану и теперь бесконечно медленно её вытаскивали. Но иногда, стоило Учихе задуматься, отчего он чувствовал эту тупую непреходящую боль, к горлу подкатывали рыдания, а к глазам — едкий, раскалённый, ненавистный красный.       Шисуи сам не мог объяснить, почему на помощь кого бы то ни было он не рассчитывал. Даже в отчёте Хокаге-саме он откровенен не был. Только в одном разговоре с нии-саном он рассказал, что же всё-таки произошло. Тот не сделал Шисуи поблажек из-за того, что они братья. Он честно сказал, что легче не станет. И объяснил, что теперь нужно было учиться жить с этим. Как? Нии-сан, оказалось, и сам не знал.       Искать компромиссы с совестью было поздно, потому что Шисуи уже сделал это. Его мангекё уже пробудился. И эта сила не собиралась позволять ему справиться с чувством вины и смириться с собственным выбором, ведь она питалась болью и ненавистью. И Учиха всё чётче и чётче понимал, что действительно ненавидел… себя.       За то, что убил Рио.       Он глубоко вдохнул носом и резко выходнул сквозь стиснутые зубы. Такая радикальная попытка задавить накатившие эмоции чуть не окончилась для него чихом. А чихание было чревато потерей темпа. Шисуи не мог себе это позволить.       Мышцы уже на ходу деревенели, отказываясь расслабляться и сокращаться. Ноги сковывала противная лёгкость. Пот застилал глаза куда значительнее слёз. В лёгких с каждым вздохом нагнетался огонь. Не так, как при использовании Техники Великого Огненного Шара: там пылающим вихрем вздымалась чакра, которая не причиняла боль. На бегу огнём горел сам воздух внутри. Уже больше получаса Шисуи преследовало превратное ощущение того, что через секунду его поразит сухой скулящий кашель, который остановить будет крайне нелегко. Слизистую горла драло от обезвоживания. Но Учиха с садистской яростью получал от этого мазохистское удовольствие: физическая боль с лихвой перекрывала психосоматическую — он переставал чувствовать катану, засевшую по рукоять в его груди.       За подобными физическими ощущениями и непрерывным наблюдением за обстановкой терялись мысли. Именно по этой причине после той миссии Шисуи постоянно тренировал выносливость. Здесь не было поводов активировать шаринган, и бороться со своей внутренней гнилью. Не требовалось думать, просчитывать и анализировать, что грозило уходом в размышления о том, о чём думать совершенно не хотелось. Только лишь — выжимать из своего тела максимум и упрямо бороться с естественными реакциями оргазма на чудовищные нагрузки.       Он приблизился к мишеням на окраине полигона у перелеска. Руки механически безотчётно нырнули в подсумок — восемь кунаев поразили четыре мишени. Все, брошенные левой рукой, поразили центры. В аккурат над ними впились в дерево три, брошенных правой. Четвёртый попал слишком высоко, поэтому между ним и нижним остался зазор в пару сантиметров. Шисуи свёл брови в раздражении. У Рио получалось всегда, с самой первой попытки.       Через нос вырвался сипящий вздох. Дыхание сбилось. Учиха тряхнул головой и с ощутимым усилием запрыгнул на ветвь дерева, резко затормозив. Три часа прошло. Ему просто повезло, что он не сорвался раньше.       Надо было пройти по тому же маршруту и собрать расходники. Точнее, то, что за ним не подобрали другие. Кэтсу нии-сан снова будет ругаться из-за расточительства. И Шисуи знал, что нии-сан будет прав: сейчас приобрести метательное железо являлось чертовски сложным мероприятием. Примерно две трети они подбирали после боёв — иначе бы разорились. В большем дефиците, чем расходники, на войне были только люди. Но так тренировка выходила гораздо эффективнее. И нии-сан, уступавший Шисуи в выносливости, не мог спорить с тем, что цель оправдывала средства.       Он стоял, упираясь руками о колени, и со скрипом одолевал желание развалиться прямо там, где стоял. Давать мышцам расслабиться было нельзя ни в коем случае. Назад Шисуи тоже должен был бежать. Не на пределе, конечно. Но просто медленно поплестись пешком он не мог, ведь так забились бы мышцы, и он не поднялся бы ещё дня три, а на послезавтра была назначена миссия. Впервые его отправляли с новым членом команды. Учихе ещё не доводилось выполнять серьёзные миссии без Рио.       С губ Шисуи сорвался едва слышный стон. Любая его мысль в итоге сводилась к Рио. Никто, кроме Кэтсу нии-сана, не знал, что Шисуи действительно был повинен в смерти друга. Люди жалели Учиху, подбадривали, сочувствовали, и от этого он чувствовал себя ещё более мерзко. Его не единожды хвалили за смелость и самоотверженность, а в итоге у него кишка оказалась тонка признаться в том, что это он на самом деле убил Рио Хатаке. Нии-сан говорил, что Шисуи ошибался, возлагая всю вину на себя. И пусть. Нии-сана там не было.       Шисуи точно знал: если бы он подал другу руку, тот был бы сейчас жив.       Рио всегда относился к Шисуи снисходительно — не как равный, а как семпай[1]. Для Учихи он был лучшим другом. А он для Хатаке был малышом, который к нему привязался. Шисуи гнался за ним изо всех сил: старался схватывать на лету каждую мелочь, прорабатывать как можно скорее новые комбинации и только изученные техники, глотать многотомники со скучной теорией… Он очень старался. И всё равно каждый раз претерпевал провал.       Глупо было стремиться прыгнуть выше головы. А Рио, очевидно, находился намного выше. Нии-сан утверждал, что проблема заключалась в возрасте: три года для шиноби нередко — пропасть. Однако Шисуи не мог не видеть, что между Рио и теми, кто был старше него даже на пять лет, такой пропасти не было. В действительности разницу в силах Учихи и Хатаке тоже нельзя было назвать словом «пропасть». Но Шисуи всегда смотрел другу в спину и рвался его нагнать, иногда равнялся и начинал отставать вновь.       «Работай над собой. Пусть эта зависть преобразуется во что-то хорошее. Старайся, чтобы она дополнила твой сопернический дух, а не поглотила тебя, разрушая в тебе человека, ладно?»       Шисуи проиграл своей зависти — человек в нём, не выдержав силы этого чувства, разрушился.       Тяжело было работать над собой, когда активированное додзюцу постоянно воскрешало перед глазами образы-напоминания о собственной ничтожности. И всё же, Шисуи должен был сопротивляться. Проще всего было оправдываться тем, что находилось вне его власти. Но правда заключалась в том, что додзюцу лишь усиливало негативные эмоции владельца. Возможно, не будь Шисуи обладателем шарингана, его зависть так и осталась бы тихой, слабой и не оформившейся. Возможно, сопротивляйся он мерзким порывам активнее, он бы смог в тот момент не пойти у них на поводу.       Но на той миссии изводящие мысли достигли своего апогея. Учиха поддался чему-то чёрному и гнусному в своей душе, которое воплощалось в виде навязчивых бесплотных мыслей о том, что именно так он сможет наконец превзойти друга. Шисуи не был известен механизм получения мангекё, когда он не помог Рио спастись и бросил его в стане врага. Но знание о том, как стать сильнее, будто жило в нём изначально. А теперь Учиха жалел о том, что поддался этим низким желаниям.       Он наивно постоянно ловил себя на мысли о том, что было бы здорово, если бы кто-то извне мог избавить его от этих чувств. Если бы кто-то направил, пусть даже насильно, его мысли в нужное русло, когда ещё не было поздно.       Шисуи встрепенулся, оторвавшись от рефлексивных мыслей. Ветер принёс с собой чьи-то запахи и отголоски криков. Учиха недовольно поджал губы: он так ушёл в себя, что заметил приближение только тогда, когда уже не вышло бы избежать конфронтации. Плохо.       Один голос точно был детским. Другой принадлежал женщине, хотя звучал низковато. Шисуи максимально замедлил ток чакры и переместился на несколько деревьев в сторону. Так учил нии-сан: сначала скрыть своё присутствие, а потом сместиться, чтобы не быть обнаруженным по остаточному следу.       Из-за деревьев кувырком вылетел ребёнок. Судя по взметнувшейся косе, это была девочка. Землю там, где она находилась мгновением ранее, протаранила огромная цепь. Учиха так впечатлился, что на пару секунд забыл о конспирации, хотя и сам до конца не отдавал себе отчёт в том, почему вдруг решил конспирироваться посреди родной деревни.       Девочка по неизвестной причине не шевелилась. Ей бы стоило бежать дальше, ведь её, видимо, кто-то преследовал. В тренировочных целях? Цепь исчезла, развеявшись, подобно теневому клону. А малышка выпрямилась и настороженно посмотрела на мишени, истыканные железом. На вид ей было не больше четырёх. Тренировки в таком малом возрасте да ещё с применением по-настоящему опасных техник? Шисуи, наверное, бы в такое не поверил, если бы у него самого за плечами подобного опыта не водилось.       — Чего стоим? — спросила спокойно подошедшая к малышке женщина.       — Вон там! — выкрикнула та и вскинула ручку куда-то вверх в сторону деревьев.       Она смотрела и указывала туда, где Учиха находился за считанные секунды до её появления на полигоне. «Так ты ещё и сенсор», — с интересом отметил он, беззвучно перемещаясь поближе к ней и подальше от прежнего укрытия, где он потерял концентрацию и оставил след. И малышка тут же перевела взгляд именно в то место.       — Где-то рядом, — пробормотала она, рассеянно оглядывая деревья.       Её глаза на лишнее мгновение задержались на тени, в которой Шисуи скрывался. Он облегчённо беззвучно выдохнул, когда она заскользила взглядом дальше. Однако напряжение тут же снова сковало Учиху, когда он понял, что женщина неотрывно смотрела прямо на него и хитро улыбалась. Малышка пусто уставилась перед собой и закусила губу, явно сильно озадачившись. Она хмурилась и шарила взглядом по земле.       «Высматривает признаки моего присутствия», — понял Шисуи, совсем позабыв о том, что его уже по сути раскрыли. Его захватил азарт, жгучий, резвый и оглушительно сильный. Наверное, это чувство всегда было именно таким, но до этого момента Учиха неделю к ряду не ощущал ничего, кроме глухой ноющей боли в груди. Поэтому эмоции казались невероятно яркими.       Шисуи слегка ускорил ток чакры и едва-едва выпустил Ки, а затем Шуншином переместился ниже на другую сторону относительно незнакомок. А малышка уже исследовала взглядом начало траектории его движения и пыталась понять, насколько далеко он ушёл и не сменил ли по ходу движения направление. Растерянное недовольство на её лице незаметно для Учихи преобразилось в хорошо скрываемый азарт. Игра началась: малышка тоже вошла во вкус.       — Кажется, это предложение сыграть в прятки, ‘ттебане, — радостно рассмеялась женщина и бросила короткий взгляд на новое укрытие Учихи.       Он про себя отметил, что она не уступала в сенсорных способностях Жёлтой Молнии. Минато Намиказе пока был единственным человеком, сумевшим обнаружить Кэтсу нии-сана, когда тот скрывал своё присутствие максимально тщательно. А Шисуи сокрытию учил нии-сан. И пусть уровня брата Шисуи всё ещё не достиг, но за последние полгода на миссиях его ни разу не сумели обнаружить противники, прежде чем он захотел бы того сам. И надо было признать, что среди своих его тоже обнаружить почти никто не мог. Только Рио благодаря своему нечеловеческому нюху неизменно находил Учиху, как бы тот ни старался скрыться. Для командной работы это было хорошо, а вот гордость Шисуи ощутимо от этого страдала.       Он снова отвлёкся, из-за чего едва не продул всухую, когда малышка двинулась в его сторону. Он вновь переместился Шуншином, оставив за собой на прежнем месте остаточного клона, который развеялся, выпустив облако чакры. Женщина рассмеялась от того, как насупилась девочка.       — Ха! А он даже круче нии-сана скрывается, — со знанием дела заключила малышка. — Мам, можно я?.. — резко развернулась она, с надеждой глядя на, как оказалось, маму.       Шисуи не исключал такой вариант, но сильно в нём сомневался. Общих черт у мамы и дочки фактически не было. Вероятно, малышка было точной копией своего отца.       — Конечно. Тем более, когда у тебя ещё будет соперник круче Какаши, — радостно подмигнула она малышке.       А Шисуи обомлел от шока. Он знал лишь об одном Какаши. Какаши Хатаке — самый молодой выпускник академии, ставший чуунином в семь и джоунином в одиннадцать, ученик Желтой Молнии Конохи и глава клана Хатаке, к которому принадлежал Рио. Так странно было выиграть в сравнении с таким человеком. Шисуи тяжело сглотнул от противного скребущего чувства, сдавившего горло и застопорившего мысли. Он резко мотнул головой, отгоняя нежеланную недооформленную мысль, и полностью вернул своё внимание малышке и её маме.       — Тогда — сегодня тренировка на сенсорику, ‘ттебайо! — выкрикнула та и неожиданно для Шисуи метнулась с огромной для ребёнка скоростью в его сторону.       Её мама подмигнула им и дала отмашку к началу игры, сказав «хаджиме». Она осталась на полигоне, в то время как Учиха и его маленькая противница ушли глубже в лес. Они дурили друг друга: оставляли клонов, выбрасывали чакру, использовали для отвлечения метательное железо… Шисуи был очень впечатлён тем, что малышка умела создавать теневых клонов. Правда, совсем слабых, но зато много.       Через полтора часа они, подчиняясь естественному ходу игровых действий, снова оказались у полигона. Учиха скрывался у самой кромки перелеска, когда услышал вблизи за спиной насмешливый голос женщины:       — Ну здравствуй, Шуншин, — он, не успев осознать, что происходит, развернулся и принял стойку для отражения нападения.       А она заливисто рассмеялась, забросив голову.       — Эй! Так нечестно! — закричала малышка у него за спиной, и Шисуи едва не собрался контратаковать уже её, но вовремя спохватился. — Я сама хотела тебя найти, — дёрнула она его за руку.       — Извини, — он смущённо улыбнулся. — Я правда не специально попался твоей маме.       Малышка прищурилась с подозрением, но практически сразу пытливый интерес вытеснил все прочие эмоции с её лица. А потом она улыбнулась широко-широко и этим напомнила Шисуи кого-то, чей образ он старательно выискивал в памяти всё время их игры. И наконец его осенило. Эта девочка была чертовски похожа на погибшую сокомандницу Кэтсу нии-сана — Эми. Но не внешне, из-за чего Учиха так долго не мог их сопоставить, а внутренне. Мимикой, жестикой, реакциями.       — Я Наруто, даттебайо! — она протянула ему руку.       — Я Шисуи, — сказал он, искренне улыбаясь ей в ответ, и обхватил маленькую горячую ладошку.       — А я Кушина, даттебане! — Учиха скосил взгляд на своё плечо: его слегка сжали тонкие горячие пальцы, покрытые шрамами и следами чернил.       — Вы практикуете фуиндзюцу? — робко спросил он, с трудом скрывая сильнейшую заинтересованность.       — А то! — довольно воскликнула малышка, хотя обращались не к ней.       — Тебя интересует фуиндзюцу, Шуншин? — с ответным энтузиазмом спросила его Кушина-сан.       Он набрал в лёгкие воздух для ответа, но так стушевался из-за странного обращения, что в итоге смог лишь нервно закивать. Он много читал об этом виде ниндзюцу и мечтал его освоить. При помощи печатей можно было создавать техники не только для нападения, но и для защиты, запечатывания, пространственного и даже временного перемещения… Фуиндзюцу являлось настолько обширным, что с его областью применения не мог сравниться ни один другой класс техник.       — А ты хотел бы ему обучиться? — ещё больше воодушевилась Кушина-сан.       — У вас? — осторожно уточнил Шисуи, и Наруто-чан бросила на него недовольный ревностный взгляд.       Он трудился уже второй год над основами и зазубривал десятки, а то и сотни чтений иероглифов и их комбинаций. И он даже не надеялся на то, что кто-либо мог бы взять в этом вопросе над ним шефство.       — Пока не знаю. Но Конохе нужны толковые фуинщики, и, мне кажется, ты бы мог таким стать. Я скажу руководству, что ты хочешь учиться, а там, может, меня даже твоим наставником…       — А я?! — не выдержала малышка и перебила маму. — Вообще-то у тебя учусь я! — она смотрела на Кушину-сан так, словно та её предала.       А Шисуи стало смешно. Он вдруг вспомнил, как сам так же ревновал отца к Кэтсу нии-сану, когда тот только-только появился в их жизни.       — А ты чего смеёшься, а?! Ты и так Учиха! — ещё больше вскипятилась она.       — А с чего ты взяла, что я Учиха? — он никак не мог перестать смеяться.       — Как-как, по чакре, — пробурчала она. — Ты и так жулик. Зачем тебе моё фуиндзюцу, а?       — Почему это я жулик? — оторопел Шисуи.       — Из-за глаз, ‘ттебайо. Ты видишь больше и лучше, и запоминаешь лучше, и точность у тебя лучше!       Он продолжал удивленно на неё смотреть, не зная, как реагировать. Учихи видят лучше… благодаря шарингану.       Шисуи забегал глазами, пытаясь скрыть то, что на них снова грозили выступить предательские слёзы. Катану в груди безжалостно провернули, отчего стало больно дышать. Между лопаток вколачивалась колом тупая боль. Ему стало до невозможности от самого себя противно. Просто взял и забыл. Три недели изображал из себя великого страдальца, а потом по мановению гендзюцу выкинул эти мысли из головы для того, чтобы поиграть.       «Что я вообще за человек такой?..». К глазам вновь подступал тошнотворный красный, делавший мир чётче и резче, будто каждая его деталь находилась в фокусе. Учиха не хотел видеть этот красный мир и ужасы, которые его наполняли, поэтому жмурился. В голове снова вспыхнула картина того, как Рио бежал вслед за повозкой, на которую затащили Шисуи, как тянул руку и как сам Шисуи тянул в ответ свою. А он потом просто расслабил её. Ещё до того, как всё было потеряно. Перестал пытаться помочь из-за странной навязчивой мысли, что смерть друга пойдёт ему во благо. И вся картинка сузилась до тёмных глаз Рио, в которых плескался ужас осознания того, что Шисуи бросил его, оставил одного среди врагов…       Учиха грубо потёр глаза, избавляясь от непрошенных слёз и жгучего красного цвета, который калёной волной отступил вглубь головы и там же рассеялся. Он проморгался и посмотрел на Кушину-сан и Наруто-чан. Женщина выглядела очень обеспокоенной, а малышка смотрела на него с испугом. Она испугалась того, что своей фразой довела его до такого состояния. Но на самом деле её вины в этом не было. Просто Шисуи никак не мог смириться с тем, что он был отвратительным человеком.       И неожиданно ему стало тепло. Наруто-чан обняла его и уткнулась носом ему в грудь. Она сделал это так легко, словно они давным-давно были знакомы.       — Учи моё фуиндзюцу с моей мамой. Только не расстраивайся, — со странным для ребёнка спокойствием попросила она.       — Ты ни при чём, Наруто-чан, — он робко положил руки ей на спину.       — Какаши нии-сан говорил, что Учихи пусть могут своими глазами жульничать, но им от этого больно. Даже плакать хочется.       Шисуи не понимал, что отвечать и надо ли было отвечать в принципе. Он растерянно посмотрел на Кушину-сан, а она лишь улыбнулась ему тепло, как мама. А Наруто-чан вдруг отстранилась, засияв улыбкой от уха до уха, и стукнула кулаком одной руки о ладонь другой.       — Решено, ‘ттебайо! Мы научим тебя фуиндзюцу, и тебе не надо будет жульничать, и, значит, больно тоже не будет! — малышка была так искренна в своей радости от принятого решения, что Учиха невольно этой радостью заразился.       — Спасибо, Наруто-чан. Для меня будет честью учить твоё фуиндзюцу, — он выделил слово «твоё» немного ехидной интонацией, из-за чего рассмеялась Кушина-сан.       Шисуи по-настоящему окрыляла мысль о том, что был способ стать сильным и избежать использования проклятых глаз клана. А глаза вновь наполнились слезами, но не теми, источником которых была боль. И Шисуи даже не было за них стыдно, несмотря на то что шиноби не плачут.