Свет и тьма: книга света

      Занятие с Шуншином подходило к концу. Кушина бросила удовлетворённый взгляд на приличную стопку листов, исписанных идеальными иероглифами. Прошла всего пара недель с того момента, как она получила официальное разрешение взять Шуншина к себе в ученики. Данзо до сих пор скрипел зубами при виде неё: он был ярым противником идеи обучения Учихи у Узумаки. Впрочем, тотальное отсутствие фуинщиков в подрастающем поколении и расположенность Хокаге к этой идее оставили последнее слово за собой. И, надо было признать, воевала за своё право взять ученика Кушина не зря.       Пока они всё ещё лишь примеривались друг к другу, но Узумаки видела в мальчике хорошую почву в виде задатков и нетривиальное трудолюбие в виде способности на этой почве пахать. По запасам чакры он давал фору фактически всем соклановцам. В этом плане тот же Итачи едва ли мог когда-либо его достичь. К тому же, каждый раз Шуншин приносил с собой качественно выполненную домашнюю работу и в довесок ещё такой же объём дополнительных заданий, выполненных по личной инициативе. Он хотел учиться: задавал вопросы, урывал каждую крупицу тех знаний, которые она ему давала, нередко просил её остановить объяснения для того, чтобы попытаться дойти до решения и понимания своим умом, и приходил на каждое занятие с горящими глазами, полными энтузиазма. Вместо предполагавшихся двух раз в неделю в итоге они занимались четыре.       Отношения с Наруто у Шуншина складывались весьма своеобразно. Это была смесь из быстро возникшей дружбы, основанной на общности интересов, и достаточно злостного соперничества, которое провоцировала именно Наруто. Малышка очень по-взрослому радовалась тому, что кто-то с такими рвением и страстью осваивал «её фуиндзюцу», и что происходящим была довольна мама, и что сам Шисуи день ото дня становился всё задорнее и веселее, будто оправлялся от какой-то травмы, но не телесной, а душевной. И при этом она совершенно по-детски ревновала к нему маму, фуиндзюцу, и обижалась на то, как быстро и легко Шисуи всё осваивал.       С одной стороны, Кушину радовало то, что между обидой и завистью Наруто неосознанно отдала предпочтение менее мерзкому чувству обиды. Но с другой — Кушину беспокоил тот факт, что обижалась Наруто на себя. За то, что не справлялась, не успевала, отставала, ошибалась… Она будто запрещала себе вполне закономерные огрехи, свойственные всем в процессе обучения, устанавливала планку, которой достичь было невозможно, и загоняла себя в порочный круг вечной неудовлетворённости своими результатами, сколь бы хороши они ни были. Это качество помогало в оттачивании навыков, но ощутимо портило жизнь, и, как не допустить укоренения этой проблемы в дочке, Кушина пока не понимала.       Сами же занятия проходили в доме Узумаки-Намиказе. Кушина недолго колебалась на этот счёт: если она хотела передать свои знания в полном объёме с надеждой на то, что ученик когда-нибудь её превзойдёт, то и делать это стоило там, где всё было обустроено лучшим для этого образом. А лучшая мастерская фуиндзюцу в Конохе находилась именно у них дома. И из-за этого решения имела место быть очень забавная ситуация.       Шуншин не спрашивал, был ли у Кушины муж или про папу Наруто, хотя, вероятно, задумывался об этом. Всё же по дому было заметно то, что в нём проживал ещё один человек, кроме мамы и дочки, и этот человек — мужчина. И вот в ходе четвёртого или пятого занятия Наруто подскочила, отбросив задание, и убежала в коридор, лучась от счастья: Минато вернулся домой с продолжительной миссии. Шуншин, скорее всего, просто хотел глянуть одним глазком на третьего члена удивительной семьи, которая неожиданно его приняла и стала ему помогать. Но в итоге Шисуи не удержался: он с умилительной смесью из робости и решимости вышел из мастерской в коридор и признался Минато в том, что им восхищается. Кушине еле-еле удалось сдержать смех от смущенного вида любимого и возмущённого вида Наруто, потому что Шуншин мог принять этот смех на свой счёт и обидеться.       С того занятия и без того неукротимое рвение Учихи к постижению кланового искусства Узумаки приобрело ещё более впечатляющие масштабы, как и ревностная злость Наруто к нему, вызванная тем, что он решил отобрать у неё ещё и папу. И Кушина бы соврала, если бы сказала, что её нисколько не задели слова дочки о том, что та готова была поделиться фуиндзюцу, домом, мамой и её временем, но только не папой. Вечером Кушина даже всплакнула, а утешать её пришлось как раз таки предателю, укравшему у неё любовь родной дочки. Бедный Минато потом ещё пару дней не знал, куда себя деть, потому что расстройство любимой предсказуемо одним вечером не ограничилось. И всё же она вполне отчётливо видела это непозволительное выражение противно-сильного счастья на его лице, вызванного тем, что его, папу, поставили по значимости на ранг выше, чем маму. В итоге эта маленькая внутрисемейная эпопея закончилась встречей счастливого лица Минато с безразличной сталью сковороды Кушины, и идиллия в их доме воцарилась вновь.       Кстати, прозвище «Шуншин» в адрес Шисуи очень быстро вошло в обиход в семье Намиказе-Узумаки. Даже Минато, невольно последовав примеру любимых, стал звать восхищавшегося им мальчика низкоранговой техникой из программы академии. Шисуи не смущался и не сопротивлялся: в конце концов, не зря же его нии-сан попрекал за безрассудное использование Шуншина налево и направо. Вот и результат — доиспользовался. Если говорить откровенно, то Учихе даже нравилось это прозвище, ведь его ему дала Кушина-сенсей, и оно подчёркивало его большую скорость. А невероятная скорость — одна из многих причин его восхищения Жёлтой Молнией.       Так и проходило обучение Шуншина: в соперничестве с Наруто, с одобрением наставницы, в присутствии кумира и в вовлеченности в их семейную жизнь. Правда, несмотря на все казусы и неожиданности, всё происходило более-менее однообразно. Это же занятие ощутимо отличалось тем, что на нём не присутствовала Наруто. Удивительно, но без неё Шисуи с заданиями справлялся медленнее и выглядел более рассеянным, пусть обычно они отвлекались друг на друга. Сегодня малышка вопреки обыкновению не стала пользоваться возможностью дополнительно попрактиковаться потому, что завтра было девятое июня.       Она, как и прежде очень любила дни рождения, просто теперь этот праздник казался ей куда более печальным в своей сути: он словно олицетворял собой обратный отсчёт того, сколько у неё осталось времени с дорогим ей человеком. Но от этого ценность праздника для неё лишь возросла. Итачи же в днях рождения ничего особенного не видел. В нём жила раздражавшая Наруто уверенность в том, что этот день ничем не отличался от всех прочих дней года, и его празднование являлось лишь пустой тратой драгоценного времени.       И пусть. Даже если этот прагматичный Учиха не собирался завтра отмечать такую бесполезность как его собственный день рождения, Намиказе была решительно намерена его поздравить. Но сомнения относительно того, обрадует ли Итачи поздравление, заставляли Наруто нервничать. Неспокойные нервы заставляли допускать ошибки. И, как итог, она уже третий день не могла упаковать его подарок так, как ей бы того хотелось.       Она готовилась к этому дню ещё с февраля — с тех пор, как впервые осталась в поместье Учих. Тогда Наруто узнала о не совсем понятной ей страсти друга к чтению. Впрочем, не ей было его осуждать с её любовью к каллиграфии, но чтение… И, что ужаснуло её ещё больше, читать ему нравилось буквально всё: как практические пособия по ремеслу шиноби, так и исторические летописи; как теоретические энциклопедии, так и сборники карт; как собрания легенд, так и страшных зверей, именуемых художественной литературой. Наруто была способна долго читать только то, что ей было нужно и полезно. Чтение требовало от неё находится в статичном положении и пытаться освоить действия через слова — это было для неё жестокой, но необходимой для развития каторгой, а отнюдь не развлечением.       Учиха пару раз с грустью отмечал то, что подруга многое упускает, пренебрегая возможностью постигать мир через книги, но Намиказе на эти грязные инсинуации поддаваться не собиралась. Всё-таки в их тандеме именно он был «мыслью», а она — «действием», и смысла это менять Наруто не видела.       Поняв, что другу для счастья нужны лишь новые, ещё не прочитанные им книги, которые он не сможет обнаружить в домашней библиотеке, малышка скооперировалась с мамой, а та, в свою очередь, — с Микото-сан для того, чтобы определиться, какие же книги ему подарить. Выбор остановился на обширных энциклопедиях сюрикендзюцу, кендзюцу и боевом гендзюцу, которые практичный Итачи зачитает до дыр.       И вот книги лежали у Наруто в комнате на полу. Сама Наруто, злая и почти отчаявшаяся, лежала рядом с ними, коробкой клубничных конфет и сушеными веточками глицинии, сладкий запах которых смешивался с клубнично-сахарным ароматом и неприятно пощипывал ей нос. Она уже подумывала никакой подарок другу не дарить и вовсе у него на глазах завтра не появляться. Или хотя бы подарить, но руками мамы, а не самостоятельно. С того раза, как Итачи предложил больше вместе не тренироваться, они не виделись. Наруто снова стала оставаться у Исами-сан или у Какаши нии-сана, когда он не был на миссиях. Ей было страшно, что даже если подарок Итачи обрадует, то сам факт встречи с нею расстроит.       Она перевернулась на бок и уставилась пустым грустным взглядом на полноценную гору из испорченной обёрточной бумаги, клея, скотча и подарка. Глаза прикрылись сами собой, и мысли с чувствами отправились к знакомой до боли чакре. Итачи сейчас был далеко, но это место всё равно находилось ближе, чем его дом. «Полигоны. Опять тренируется, ‘ттебайо», — подумала она, хмурясь.       Действительно, без неё Итачи тренировался намного больше. Сначала Наруто думала, что это раздражало её потому, что так друг быстрее неё становился сильнее. Однако мама объяснила, что это — скорее из-за волнения, ведь Итачи мог себе навредить излишними нагрузками. Почему мама так обрадовалась и удивилась, когда Наруто поделилась с ней тем, что ей не нравилось, что друг проводит так много времени на полигонах, она так понять и не смогла. Но она проследила очевидную взаимосвязь этой радости со встречей мамы и Микото-сан в следующий же вечер.       Сейчас Итачи был слишком далеко от неё для того, чтобы она могла прочувствовать все те уникальные особенности его чакры, которые ощущала, находясь с ним в одном доме через стенку. Однако память сенсорного восприятия чем-то напоминала мышечную: комбинация лишь только начиналась, а тело уже знало, что — дальше, и делало это независимо от мозга. Так же происходило и в сенсорике: Намиказе чувствовала лишь отголосок чакры друга, но ощущения были такими яркими и полными, словно Учиха был рядом.       Спину и плечи облепили мурашки от тёплого обволакивающего ощущения. Уши заложило, но не больно, а просто глухо, как бы отделяя её от внешних звуков. В ноздри непроизвольно забился эфемерный сладковатый запах. Наруто не знала, что это было: может, какие-то незнакомые ей цветы; может, какая-то съедобная сладость… Но это точно были не раздражавшие нос конфеты или дурманившие до слёз и головокружения глицинии. Чакра друга была единственной в жизни малышки сладостью, которая ей нравилась. Зачастую Намиказе в такие моменты чувствовала себя мухой, которая увязла в митараши. Ей было страшно от того, что она не могла улететь, но и улетать в действительности желания не было.       Пролежала Наруто, занимаясь таким бесстыдством как наблюдение за ничего не подозревающим другом, не слишком долго. Всё-таки подарок надо было дарить завтра. Самой или через кого-то — неважно. Для начала его требовалось наконец запаковать. Она резко поднялась и агрессивно уставилась на подарок. Надо было честно признать: в первый раз, равно как и в двадцать первый было упаковано хорошо. Просто отсутствие пресловутой обёртки являлось пусть слабым, но предлогом для того, чтобы ничего не дарить. Так оно якобы не было готово к передаче человеку, которому предназначалось.       Намиказе с привычной узумаковской решимостью, вернувшейся из гремучих дебрей сомнений, принялась паковать. И на этот раз она знала, что выйдет. По крайней мере, сам подарок не мог не понравиться другу. А если встреча с Наруто его опечалит, то она просто будет знать, что в следующий раз лично ей приходить не стоит.       И неожиданно малышка поняла, что улыбалась. Грядущая встреча с другом, которая грозилась стать последней, просто перестала её страшить — осталось только радостное предвкушение.

***

      Наруто с волнением сжимала шершавую шелестящую обёртку подарка, только что распечатанного мамой из свитка для переноски мелочей. Стопка книг внутри с коробочкой конфет поверх весили в общей сумме несколько килограмм, и потому держать их было тяжело. Мама порывалась забрать тяжести у дочки, но та решительно хотела вручить всё лично. Малышка тихонечко шмыгнула: нос по-прежнему зудел от ядрёной смеси сладких запахов, сопровождавшей её уже который день.       Дверь им открыла улыбавшаяся Микото-сан. Наруто же, напротив, выглядела мрачновато от чрезмерной сосредоточенности, непредвиденно вернувшегося волнения и явного чувства того, что Итачи всё ещё находился в глубине дома. Она подумала о том, что глупо было отбирать у мамы подарок заранее, потому что сейчас всё равно надо было его отпустить и разуться.       Со стороны кухни послышался звук отодвигаемого стула. Наруто, было собравшаяся поставить на пол заветную коробку, выпрямилась, как пружина.       — Мама, кто?.. — Итачи, который намеревался спросить, кто к ним пожаловал и зачем, резко замолчал, должно быть, узнав пришельцев по чакре.       Раздался звук торопливых шагов — почти бега. Когда он показался в коридоре, выглядел непривычно для себя самого взволнованно. Итачи вытаращился на Наруто так, словно его до дрожи пугало её появление и в то же время он будто до застрявшего в горле вздоха боялся сейчас узнать то, что Наруто на самом деле не приходила и это всё лишь гендзюцу.       — Здравствуйте, Кушина-сан, — он вспомнил о вежливости непозволительно поздно — через минуту, если не больше. При этом, вежливо кланяясь, он продолжал таращиться на подругу.       — Привет, Итачи. Мы пришли тебя поздравить, ‘ттебане! — радостно воскликнула Кушина, пытливо наблюдая за немым диалогом детей, которые коллективно пропустили её слова мимо ушей.       — Привет, Наруто… — Итачи запнулся, будто проглотив суффикс «чан», который глупо было употреблять при близости их отношений, но употребить стоило, чтобы вновь очертить недавно возведённые им границы. Очевидно, дистанцироваться ему было тяжело: столь необходимое «чан» так и не сорвалось с его губ.       — Итачи!.. — Намиказе наконец выдохнула и широко улыбнулась: она даже не думала, что увидеться снова будет настолько приятно.       Она нелепо попыталась стянуть сандалии, не выпуская коробку из рук. Учиха подбежал и забрал поразительно тяжёлую ношу. Наруто тут же стянула обувь и рассеянно огляделась, будто в поисках чего-то. А потом, обнаружив искомое в руках друга, возмущенно вскрикнула «Итачи» и всплеснула руками. Диалог откровенно не ладился. Итачи искренне не понимал, что он сделал не так. Он ведь всего лишь хотел помочь, разве это было плохо? Почему Наруто выглядела почти обиженной?       Она с поразительной лёгкостью выхватила тяжёлую коробку из рук друга и озадаченно на неё уставилась. Только сейчас у Учихи появилась возможность рассмотреть загадочное нечто в обёртке. Точнее — только саму обёртку. По обычной упаковочной коричневатой жесткой бумаге бегали маленькие чёрные ласки. Итачи невольно задумался о том, сколько же времени Наруто убила на то, чтобы их всех нарисовать. Хорошо, что он даже не подозревал о существовании ещё по меньшей мере пяти таких же утилизированных обёрток. Всё это было аккуратно по-хитрому перевязано тонкой, бордовой, атласной ленточкой.       Наруто вдруг шмыгнула и чихнула, едва не выронив коробку, которая при падении больно бы ударила её по стопам. Итачи помог удержать странный, но ценный подруге груз; при этом забирать его он не стал, памятуя резкую реакцию Наруто на предыдущую его попытку это сделать.       — А… вот, — он вытянула руки, как бы передавая коробку ему окончательно. — Это — тебе, ‘ттебайо. С днём рождения! — она снова широко заулыбалась.       — Спасибо, — автоматически ответил Итачи, разглядывая тяжесть в руках теперь уже с подозрением.       Он нахмурился: Наруто же знала, что ему не нужны подарки на день рождения… Учиха сам не понимал, что им движило, но почему-то дико хотелось снять шершавую обёртку и узнать, что же такое тяжелое, сладко пахнущее под ней скрывалось. Это было… любопытство? То же чувство, которое он испытывал, в первый раз направляясь в сад Шодая.       Мамы, посмеиваясь и перешёптываясь, ушли на кухню, предоставив детей друг другу. Итачи, всё ещё терзаемый подозрительностью и любопытством, кивком предложил Наруто сходить с ним в его комнату, чтобы оставить там подарок. Однако, к глубочайшему удивлению Учихи, подруга не желала заставлять его мучиться в неведении остаток вечера. Вопреки правилам этикета она попросила Итачи открыть подарок при ней. И он, к своему стыду, сопротивлялся совсем не долго.       — Вот, — Наруто с энтузиазмом пихнула ему в руки ножницы, как бы предлагая разрезать обёртку.       Итачи занёс раскрытые лезвия над красивой бумагой и буквально через секунду их опустил. Рука не поднималась.       — Хэй… ты чего?.. — нервничая от нетерпения спросила она. — Ты не хочешь его открыть? — взбудораженность быстро уступила место опасливой настороженности.       Наруто вмиг погрустнела. А Итачи устало прикрыл глаза. Первая яркая радость встречи потихоньку сходила на «нет», и он неумолимо вспоминал, почему принял решение отстраниться от подруги. Скребущее одиночество разлуки стояло на весах с бесполезными попытками постигнуть феномен Наруто. И если первое его просто удручало, то второе съедало немало времени, нервов и эмоционального спокойствия.       Как ему следовало объяснить, что его почти трясло от желания увидеть, что же находилось внутри заветной обёртки? Просто буквально ответить? Но разве это не было очевидно? Глупость — говорить то, что и без слов понятно. Или же это понятно не было? Но Итачи не понимал, как это могло быть непонятно.       Он тяжело выдохнул и молча принялся осторожно развязывать сложный красивый бант тонкой ленты. Наруто замерла и вытянула шею, будто это могло ей помочь лучше разглядеть происходящее. Однако тут же вновь заёрзала от нетерпения, но не нарушала установившуюся тишину. На самом деле ответ на вопрос, так всколыхнувший внутреннее спокойствие Учихи, был тривиально прост: Намиказе не видела особой ценности в упаковке, несмотря на то что убила на неё добрых три дня. Наверное, она слишком много раз утилизировала «неудачные» версии для того, чтобы сейчас переживать за очередную из них. А Итачи хотелось сохранить угловатых ласок, нарисованных рукой подруги, и бордовую ленточку, хотя он понятия не имел, как её можно будет использовать потом.       Наруто показалось, что прошла вечность, прежде чем Итачи наконец развязал хитрые узлы на бесполезной ленточке и аккуратнейшим образом вскрыл ещё более бесполезную обёрточную бумагу. Но у него сегодня был день рождения, и потому она не чувствовала за собой моральное право его торопить или указывать, как быстрее открыть подарок. Намиказе засуетилась ещё больше, когда Учиха открыл коробочку конфет, от сладкого запаха которых снова засвербело в носу. Она чихнула — друг отвлёкся.       — Ты заболела? — его голос прозвучал тихо и опечаленно.       И Наруто разом поникла, сделав для себя вывод о том, что его расстроил подарок. А Итачи незаметно для себя самого вновь возвращался к привычному постоянному декодированию непоследовательных и алогичных реакций подруги.       — Это что-то… серьёзное? — он нервно сглотнул, откладывая конфеты в сторону.       — Ась? — её вид стал откровенно непонимающим. — Что серьёзное?       — Ты болеешь? — Итачи нахмурился от волнения и недовольства.       — Я? — переспросила она так, словно он мог обращаться к кому-то другому. — Нет, ни капельки, ‘ттебайо! — с убеждённостью выкрикнула и тут же шмыгнула.       — Ты чихаешь. И у тебя — сопли, — констатировал Учиха.       — А-а-а!.. Это на сладкое! Оно так пахнет противно, что я уже не могу! — она резко замолчала и тихо осела на пол, поняв, что сказала и кому. — Извини… — голова опустилась, и чёлка прикрыла глаза. — Я, это… ты же знаешь, сладкое не люблю. А оно постоянно пахло и… — Итачи рассмеялся, отчего Наруто замолчала.       На этот раз наступила её очередь не понимать поведение друга. Ему было так весело от того, что ей не нравилось сладкое? Она мотнула головой, отмахиваясь от этих бесполезных размышлений, и тоже засмеялась. Ей очень хотелось, чтобы Учиха в этот день радовался и сейчас он это делал, чтобы ни было тому причиной. Он смеялся в голос на её памяти всего один раз, и этот неловкий момент оправданий стоил того, чтобы услышать смех Итачи снова.       Наруто осенило, и радость от пришедшей на ум мысли отразилась азартным и отчего-то пугавшим блеском в глазах. Она на мгновение замолчала, но не успел друг воспользоваться спасительной форой — она навалилась сверху и принялась его щекотать. Очень скоро на звуки шутливой борьбы прибежали мамы. Когда полутёмную комнату разрезала полоска яркого света из-за отодвинутой седзи, ребята замерли. В тот момент лидерство было за Итачи: он прижимал Наруто к полу, щекоча её ребра. Она не преминула воспользоваться поблажкой и одним движением сменила позиции — теперь жертвой был Итачи. Снова раздался смех: торжествующий — Наруто, не выдерживающий щекотки — Итачи и радостно-неловкий — их мам. Микото и Кушина ушли так же быстро, как и появились, и сражение вновь набрало обороты.       Намиказе лежала на полу, а Учиха сидел рядом. Оба пытались отдышаться. Наруто осторожно незаметно наблюдала за изменениями на лице друга. Оно достаточно быстро вернулось к привычному спокойному выражению с чуть сведёнными в извечной недетской сосредоточенности бровями. Тем не менее, алеющие щёки и шея, слабая невольная улыбка и искристый блеск графита на солнце в глазах делали вид Итачи очень взбудораженным и смущенным. Ей даже показалось, что ему было стыдно за эту минутную слабость, за то, что он позволил себе поддаться веселью…       — Спасибо, — тихо сказал он, когда дыхание выровнялось. — Мне… очень приятно.       — Пожалуйста? — Наруто спрашивала, потому что не поняла, за что её благодарили.       — Получить поздравления, — Итачи улыбнулся чуть шире и зачем-то добавил: — От тебя.

***

      Они сидели на энгаве. Под их ногами была чёрная гладкая вода пруда, которая время от времени покрывалась концентрическими кругами из-за высовывавшихся кои. Ночь была ясной: на небе неподвижно зависла яркая неполная луна и будто мигали редкие звёзды. Друзья молча разглядывали небо.       Итачи покосился на Наруто. Их ладони лежали в паре сантиметров друг от друга на деревянном покрытии энгавы. Он всей правой стороной чувствовал тепло, исходившее от неё. Наверное, уместнее было бы сравнивать её с тепловым генератором, но Учиха придерживался ассоциации с Солнцем. Он мог бы списать эту мысль на то, что Кушина-сан и Минато-сан всегда называли Наруто «солнышко». Однако сравнение с солнцем пришло Итачи на ум ещё в первую их встречу, когда он не видел ни солнечно-жёлтых волос, ни ярко-голубых, как небо, глаз. Эта ассоциация была его личной и инстинктивной. Наруто оставалась ярким живым солнцем даже сейчас — ночью, в задумчивой неподвижности и тишине.       О чём думала Наруто, Итачи, как всегда, даже не подозревал. Это равновероятно могли быть как размышления о красоте ночного неба, так и полубезумные теории об аэродинамике стрекоз, сгрудившихся у фонариков над водой. Удивительно, они фактически провели больше трёх месяцев вместе, а поговорить им в итоге сейчас было не о чем. Будто единственное, что их объединяло — тренировки.       Итачи едва заметно покачал головой. Нет, то, что их объединяло, нельзя было обобщить словом «тренировки». Их связывало «шиноби». Само это понятие их единило. Они вкладывали в него одинаковое значение, видели в нём одни и те же отцательные стороны, стремились к идентичным, связанным с ним целям… Каждая из многочисленных граней термина «шиноби» являлась их точкой соприкосновения. Это было так много… Гораздо больше, чем у многих взрослых, которые считали друг друга любимыми или друзьями. И в то же время это оказалось так мало, что сейчас было совершенно непонятно, о чём поговорить, не затрагивая «шиноби».       Хотя разве это не было закономерно? Они жили в мире шиноби.       Словосочетание «мир шиноби» иногда утягивало Итачи в странные, бесполезные размышления, которым у него не всегда выходило противиться. Колоссальное значение имел порядок слов: самым главным почему-то казалось то, что находилось в конце, будто оно крыло в себе смысл всей фразы. Итачи не помнил, как давно обратил на это внимание: ощущение складывалось такое, словно бы он знал об этом всегда.       «Мир шиноби» — это нечто кровавое, мрачное, жестокое, безжалостное, обречённое на войны и тошнотворно пахнущее смертью. «Шиноби мир» — это было нечто далёкое, неясное, фактически абстрактное, но удивительно манящее. Итачи толком не понимал, что же такое в своей сути «шиноби мир», но именно к этому зыбкому явлению тянулось его существо. Это словосочетание, совсем отличное от исходного, негласно стало частью глобальной мечты маленького Учихи о мире…       Итачи вкладывал в слова очень много смысла: видел много значений в простых на первый взгляд фразах, читал между строк, слышал несказанное. Поэтому, должно быть, он не любил говорить. Его настораживало то, что парой слов он мог выдать уйму своих мыслей, или то, что сказанное им из-за бесчисленного множества интерпретаций каждой из фраз могло быть понято неправильно, а то и превратно. И вот к пяти годам у Итачи выработалась установка, что слова — это опасность. В каком-то смысле его страшило разговаривать с людьми.       Наруто относилась к словам совсем иначе: она делила их на «важные» и «обычные». «Обычными» она обычно разбрасывалась. Они не несли для неё никакого смысла, кроме прямого или эмоционального. «Обычными» словами она либо рубила правду в лоб, либо описывала своё внутреннее состояние. И если с первыми Итачи всё было понятно, то со вторыми он нередко терялся. Ему тяжело было нащупать ту грань, когда «обычное» слово для Наруто становилось «важным» и нужно было относиться к нему серьёзно, а не пропускать мимо ушей.       Итачи вернулся мыслями к подарку. Бережно сложенная обёртка теперь лежала на дне ящика с канцелярией. Книги — на столе, раскрытые в интересных местах, которые Наруто выделила «закладками» из сушёных глициний. Большая часть ленточки сиротливо была брошена на подушке. Меньшая, обрезанная, была повязана вокруг запястья Итачи. Ни смысла, ни пользы в этом не имелось, но почему-то от этой ленточки исходило эфемерное тепло, точно подруга обхватывала его запястье.       А ещё была открытка.       Итачи прикрыл глаза и перед ними возник образ плотного ровного прямоугольника из картона, из-за края которого опасливо выглядывала очередная ласка. Это было так глупо — рисовать ласок, которые символизировали неудачу, что он даже не нашёл в себе силы осудить подругу за это. Ласка на открытке отличалась от прочих: в ней не было угловатости, её прорисовывали тщательно, у неё лоснилась шерсть, черная и гладкая, как вода под их ногами, и блестели красные умные глаза. Должно быть, Наруто очень помогла Кушина-сан. Но этот красивый зверь был отнюдь не главным в подаренной открытке. Итачи будто вживую сейчас перевернул картонный прямоугольник и как впервые увидел выведенную каллиграфическим почерком подруги надпись.       «От Наруто с любовью».       По необъяснимой причине, даже при первом прочтении вопреки обыкновению Итачи читал написанное не собственным голосом, а словно слушал, как читала Наруто. Это оказалось настолько странно, что в тот момент он несдержанно вздрогнул, резко на неё обернувшись. Но Наруто такому его поведению лишь удивилась, потому что молчала. Её голос звучал лишь в его голове. Итачи испытал жутковатое чувство. Книжные герои примерно так ощущали безумие.       Учиха снова прокрутил в мыслях «с любовью». Что такое скрывалось за словом «любовь»? Мама ему говорила, что это чувство она испытывала к нему и отцу; сам Итачи — к ним, к родителям; отец, в свою очередь, — к ним, жене и сыну. Но это звучало слишком непонятно. Итачи много чего чувствовал к родителям, много чего воспринимал с их стороны и общий неизменный лейтмотив, который мог бы назвать любовью, не находил. Между мамой и отцом он не находил общего не в своих чувствах к ним, ни в их чувствах к себе. Мама сказала, что это — от того, что все любят по-разному. Но если нет чего-то общего для любой любви, некоего единого знаменателя, главной определяющей неизменной черты, то как можно утверждать, что все эти разные чувства у совершенно разных людей — это одно чувство любви?       Итачи подтянул левую ногу к груди, обхватил её руками и нахмурился. Чувство близкого тепла Наруто ослабло из-за увеличения дистанции. Лишь ленточка на запястье осталась по-прежнему тёплой.       Было ли это «с любовью» на открытке для Наруто «обычными» словами? Или же они являлись «важными»? Стоило ли ему сейчас тратить время на то, чтобы пытаться понять, что подруга подразумевала под словом «любовь» в его адрес? Разве этот термин был уместен в рамках их отношений?       — Я бы хотела побывать в Суне, — вдруг разорвал тишину её голос.       Итачи испытал инстинктивный порыв вздрогнуть от неожиданности, но сумел его подавить. Он лишь плавно развернул голову в её сторону, уложив левую щёку на колено.       — Эро-Сеннин рассказывал, что там всегда небо усыпано звёздами. Их много-много-много, — она развела руки, будто оглаживая небесную сферу. — Их так много, что чёрное небо, будто серое, из-за белых точечек. Ты можешь себе такое представить? — Наруто снова упёрлась в угол энгавы и посмотрела ему прямо в глаза.       Первое, что ему захотелось сказать — это вовсе не ответ на вопрос подруги, а встречный вопрос о том, кто такой «Эро-Сеннин». Хотя если она звала его отшельником, то, должно быть, он много путешествовал и его словам об удивительном ночном небе Суны можно было доверять. Мог ли он себе такое представить?.. В мозг неожиданно ввинтилась мысль о том, что всё его общение с Наруто сводилось не столько к попыткам постигнуть её, сколько к попыткам постигнуть себя: Итачи безостановочно задавал себе вопросы.       — А ещё я хочу увидеть море. Вот так, чтобы вода… — она сделала паузу и закинула голову вверх, — так, чтобы воде не было видно ни конца ни края, как небу. Представляешь, сверху — небо, а снизу — вода. И ты будешь такой маленькой-маленькой песчинкой между ними…       — Я никогда не думал о том, чтобы побывать за пределами Конохи, — искренне признался Итачи в ответ.       Один раз он уже бывал в Траве — с него хватило. Итачи чувствовал себя комфортно в своём русле, и его не посещало желание выйти за его пределы. Наруто же, как ветер, рвалась объять всё и сразу. В неволе она металась от стенки к стенке. Ей требовался простор.       Итачи вдруг стало до того грустно, что привычно нахмуренные брови выгнулись и обрели печальный излом. Пришло осознание того, что едва она получит возможность вырваться на волю — её унесёт мощным порывом ветра далеко-далеко от Конохи. И от него… Они не виделись всего пару недель, а Итачи уже по-настоящему понял значение прежде смутного книжного термина «одиночество».       Он снова вернулся мыслями к открытке. Мама говорила о любви ещё и то, что по любимым скучаешь и хочешь видеться с ними как можно чаще. Это же подтверждали герои тех художественных книг, которые повествовали о взаимоотношениях между людьми, а не о спасении мира или небывалых подвигах.       — Наруто… — он очевидно собирался сказать что-то ещё, но заколебался.       Учиха, с одной стороны, опасался спрашивать, потому что не представлял, во что диалог мог вылиться. А с другой — неудовлетворённость отсутствием ответа назойливо зудела в мыслях.       — Ты чего? — Намиказе неизвестно почему развеселилась.       — Ты в открытке написала… «От Наруто с любовью».       — Ага, — она улыбнулась, но не так широко, как обычно, а немного смущено.       — Что это значит? «С любовью»?.. — он сделал глубокий вздох, прежде чем спросить о том, что больше всего не укладывалось в его голове: — Ты меня любишь?       — Ну да, — теперь её улыбка стала привычно широкой и беспечной, а тон голоса — тот, которым она говорила «обычные» вещи.       Итачи стало обидно от того, что она то ли не поняла его, то ли отнеслась к его словам несерьёзно. Продолжать разговор не хотелось. Зарядом неправильной, мотивирующей к действию энергии по телу прошло иррациональное желание уйти в свою комнату.       — Я, например, ещё папу и маму люблю, — вдруг продолжала отвечать Наруто. — И нии-сана. И нэ-чан. И… и аники тоже люблю.       — Разве можно любить так много людей?       Чувство обиды из-за непонимания почти исчезло, но его место заняла ещё более нелепая обида на то, что Итачи оказался лишь одним из большого числа любимых.       — А разве нельзя? — она заболтала ногами и отвернулась. — Нии-сан объяснял, что любовь к разным людям разная. И что настоящая дружба — это тоже любовь.       Ресницы Учихи дрогнули, когда он услышал «настоящая». Стало приятно от того, что Наруто считала их дружбу настоящей.       — Вот ты, когда вырастешь, — снова заговорила она, подбирая слова на ходу, — полюбишь какую-то девочку. По-особенному. А-ам, мы вот с тобой дружим, да? Значит, друг друга как друзья любим. А вот ту девочку ты будешь любить совсем не так… — она немного помолчала и с энтузиазмом продолжила: — Если что, можешь со мной сравнивать! Меня ты любишь как друга, а ту девочку будешь любить как девочку!       — А ты? — Итачи непонятливо моргнул.       Он и сам не знал, что имел в виду под этим «а ты?». Оно вырвалось непроизвольно.       — А я? А я какого-то мальчика полюблю. Тоже буду с тобой сравнивать, — она улыбалась и размашисто болтала ногами.       Наруто ни капли не сомневалась в том, что, когда для них наступит время узнавать любовь между мужчиной и женщиной, они всё ещё будут вместе, всё ещё будут дружить. И эта уверенность передавалась Итачи. Как бы он себя ни убеждал логическими доводами, что обижаться подруге было не на что, он действительно боялся, что та ему не простит отказ от совместных тренировок. И его искренне радовало то, что этот страх был пустым.       Учиха задумался о загадочной «какой-то девочке». Когда он думал о будущем, то там не было ничего чёткого и конкретного. За бесконечной чередой тренировок, направленных на становление сильнее, было получение статуса генина, за ним — чуунина, джонина… Признание и создание «шиноби мира» путём, неизвестным пока даже самому Итачи. И единственный человек, который в этих размышлениях сопровождал его — это Наруто. В его жизни просто не было других людей, с которыми он мог бы вместе пройти этот путь. И что-то очень настойчиво ему подсказывало, что и за пределами его частной жизни никто, кроме подруги, рядом пройти не мог. Он не фантазировал о незнакомых ему девочках и любви к ним. Даже сейчас, пытаясь это сделать, он не достигал в этом успеха. В голову упорно лезла лишь Наруто, потому что других девочек Итачи просто пока не знал.       И опять ему надо было ждать пресловутого «когда вырастешь». Почему именно тогда? Почему «какую-то девочку»? Что мешало ему прямо сейчас взять и полюбить знакомую ему Наруто? Учиха часто-часто заморгал, рассеивая нелепые размышления. Естественно, ему мешало то, что он уже её любил и любил как друга. Она же сама только что ему это объяснила.       Итачи поднял голову с колена и повертел затекшей шеей. Внутри растекалось редкое чувство абсолютной удовлетворённости. Столь непонятное прежде слово «любовь» наконец приобрело более-менее явные черты. Он не мог выразить их на словах, но отчётливо уловил суть. Это являлось чем-то сродни мышечной памяти: поняв принцип действия единожды, ошибиться в дальнейшем было почти невозможно. И теперь Итачи понимал, что за чувства стоило искать в себе, если бы понадобилось понять, испытывал ли он какую-то форму любви к человеку. Теперь он понимал, что действительно любил родителей, но очень по-разному.       — Спасибо.       — За что? — откровенно не поняла подруга.       — Просто, — Итачи снова умостил голову на колено. — Спасибо.       — И всё-таки ты хоть и гений, но глупый, ‘ттебайо, — беззлобно засмеялась Наруто.

***

      Кушина крепко сжала какую-то ткань. Ткань оказалась покрывалом. Вокруг была противная холодная влажность — холодный обильный пот. Волосы противно липли к вискам и шее, сорочка — к спине. Тело пробирала слабая дрожь. Хотелось резко сеть, подскочить, убежать на кухню за водой. Во рту было так сухо, что язык противно прилип к нёбу. Она тяжело дышала.       Тот самый сон. Снова.       Кушина с трудом поднялась медленно: подрагивавшая рука отказывалась выпрямляться плавно, будто требуя резко подорваться. Узумаки не хотела: Минато надо было рано вставать для отправки на миссию, поэтому она боялась его разбудить. Ему ни к чему было волноваться впустую сейчас и потом — на задании. Ничего не мешало отложить этот разговор до его возвращения.       Она смотрела сквозь комод сбоку от кровати, будто заглядывала в тот ящик, в котором лежал проклятущий клинок чакры. Сегодня вечером, почти год спустя, Микото его вернула. Она возвращалась к этому вопросу редко и потому дело так затянулось. Зато Кушина не сомневалась в результате. Микото сказала, что клинок абсолютно чист. Если с ним и было что-то не так в плане гендзюцу, то такие тонкости не были известны даже в клане Учиха, что звучало откровенно неправдоподобно.       Зато нашлась другая не менее неправдоподобная, но совершенно точно установленная особенность. Клинок резонировал. С чем? Трудно было сказать, потому что о такого рода резонансе ничего известно не было. Выглядело всё так, словно где-то существовал ещё один этот клинок. Не «такой же», а именно «этот». Дикость, которая по всем показателям являлась правдой.       Кушина, малодушно возможно, решила на следующий день сдать проблемное, пугавшее её оружие в общий запасник деревни и раз и навсегда о нём забыть. Особенно в виду того, что клинок для Минато она снова заказала ещё осенью и тогда же его подарила. Оружие до сих пор себя оправдывало, и причин его менять не имелось. Но даже единственная, как предполагалось, ночь с чёртовым клинком в доме оказалась чревата возвращением безобидного на вид сна, который ввергал Узумаки в ужас.       Кушина вычитала по возвращении домой ещё после первого инцидента, какая именно техника вызывала те странные метаморфозы, которым подвергалась «Наруто» из сна. Однократное прочтение описания техник такого типа обеспечивало невозможность о них забыть. Слишком черно и слишком противно. Но при этом память всеми силами пыталась отторгнуть подобные знания, которые не несли в себе ничего, кроме мерзкого искушения. Поэтому детали описания со временем смазывались, и у Узумаки была наивная надежда на собственную ошибку.       Действительно — наивная. Сколько она не рыскала по библиотекам, иное объяснение не обнаруживалось. «Наруто» находилась под действием Призыва Нечестивого Воскрешения, который, очевидно, можно было использовать лишь на уже умершем человеке.       Видимо, Минато с намерением любимой его не тревожить согласен не был, поэтому поднялся и подполз ближе. Глупо было надеяться его не потревожить: у шиноби сон чуткий. Он осторожно взял Кушину за плечи: должно быть, собирался притянуть к себе и обнять. Однако он замер, почувствовав, под пальцами холодную, почти ледяную влажную кожу, вместо привычной сухой и тёплой.       — Нужна помощь медика? — Минато аккуратно повернул её лицом к себе.       На её губы наползла неуместная ухмылка. Он не спросил банальные «что с тобой?» или «тебе холодно?». Нет, Намиказе, как всегда, понимал всё сам и быстро и действовал сразу. Плохо — надо помочь. Простая стремительная логика в действии.       — Просто кошмар, ‘ттебане, — она мягко отстранила его руки: самой от себя сейчас было противно.       — Не просто, — спокойно отметил Минато, ожидая объяснений.       — Не просто, — не стала спорить.       Кушина попросила его подождать минутку, предварительно заверив, что сейчас всё действительно было хорошо. Она вытащила из ящика клинок. Отметила странную реакцию Минато на него, будто узнавание. Кратко, но ничего не упуская, обрисовала историю подозрительного куска железа. И оставила любимого переваривать эту историю в одиночестве, пока сама принимала душ: хотелось не только смыть липкость пота, но и противные ощущения от сна. На всё про всё ушло минут семь: привычки делать всё быстро из-за частой нужды останавливаться в захудалых гостиницах с единственным душем на всю толпу постояльцев не отпускали даже в повседневной жизни. Семь минут и в самом деле были очень долгим временем для помывки. С недосушенных волос изредка скатывались капли воды.       Минато всё так же сидел на кровати, будто и не сдвигался с места. Но в комнате горел свет, который она не включала, постельное было заменено на чистое, а около Минато лежало что-то некрупное с металлическим блеском. Узумаки села рядом с любимым. Тот ещё какое-то время молчал. Очевидно, он хотел что-то рассказать, но не мог определиться, с чего начать.       — Помнишь Рооран? — наконец нарушил он тишину.       — Конечно, — хихикнула Кушина. — Такое разве забудешь?       Это была миссия ранга «S» пятилетней давности. Маленькое, но некогда влиятельное из-за уровня развитости королевство Рооран располагалось внутри территорий Ветра. Тогда Какаши был ещё совсем малышом: он едва получил жилет чуунина, и это задание стало его первым по-настоящему серьёзным. Таких прецедентов, какой устроил Намиказе по возвращении оттуда в Коноху, не было никогда до и, скорее всего, не предвиделось никогда после. Именно после Роорана Минато получил повышение до капитана джонинов Конохагакуре но Сато, хотя не стоило забывать о том, что параллельно с этим ему влепили строгий выговор и оставили без премиальных на четыре месяца. Его отчёт по этой миссии до сих пор читали, как анекдот, на разных сборищах джонинов. Не смеяться с этой нелепицы и в самом деле было едва ли возможно. Содержание этого документа сводилось примерно к следующему: «Миссия выполнена успешно. Цель устранена. Есть издержки в виде перелома руки Абураме Шиби и полного разрушения королевства Рооран, но его представители полностью удовлетворены исходом и компенсации не требуют. Обстоятельства получения перелома, равно как и разрушения королевства, безвозвратно утеряны на аллеях памяти состава миссии. Надежды на их возвращение не имеется».       — Этот клинок, — он провернул оружие в руке, — я видел его там. Единственное, что я помню с той миссии, как королева Сара держала в руках… этот? Ты ведь говорила, что он резонирует, так? — Минато поднял взгляд на Кушину и получил уверенный кивок в ответ. — Этот клинок каким-то образом оказался у неё, когда всё… когда та эпопея закончилась. Я, наверное, его бы не запомнил, но гравировка символа Конохи… Я ещё тогда подумал, откуда он у неё.       Кушина молчала. Это явно был не конец. Что-то металлическое по-прежнему лежало в складках покрывала.       — На привале по пути домой я нашёл в подсумке это, — Минато поднял вещицу. Оказалось, это был медальон. Очень крупный и совершенно неудобный для ношения на шее, сделанный из серебра, которое уже потемнело. — Я не показывал его тебе, потому что… — он тревожно посмотрел ей в глаза. — Я не знаю почему, Кушина. Просто мне казалось, что не надо, но…       — Но? — она подползла ближе, прижимаясь. — Теперь кажется, что надо?       — Да, — Минато вяло улыбнулся и передал вещицу ей.       Кушина взяла её, не отстраняясь от любимого. Он приобнял её и стал наблюдать за тем, как она рассматривала не весть откуда взявшийся медальон. Он занимал половину её ладони. Его серебро не только окислилось, оно всё было в мелких ссадинках, будто его, несмотря на абсолютную непрактичность, активно носили годами. Медальон представлял собой две створки, в которые, скорее всего, надо было вкладывать фотографии. Верхняя створка была просто гладкой. С обратной стороны Кушина чувствовала много немного острых неровностей, словно кто-то там что-то выцарапал, причём недавно, раз оно не успело затереться. Но почему-то Узумаки не торопилась смотреть на обратную сторону.       Порядка минуты она гипнотизировала потёртую верхнюю створку, прежде чем взялась её открыть. Минато в тот момент прижал её к себе ещё крепче, а Кушина едва не выронила безделушку из ослабевших от шока рук.       Внутри оказалось две фотографии. Вроде бы ничего удивительного, но… Но у Узумаки на глаза навернулись слёзы от того, что на них было изображено. Фотография слева была более старой, маленькой, не лучшего качества, но не понять, что на ней изображалось Кушина не могла. Там были она, Минато и Наруто. Их солнышко выглядела немного старше, чем сейчас. У неё на шее болталась непомерно большая для неё шляпа Хокаге, а сама она утопала в белом плаще с узором алых языков пламени. И Кушина поймала себя на убеждённой мысли о том, что Минато всё-таки осуществит их общую мечту — станет Хокаге.       От внимательного взгляда на второе фото, уже более чёткое и позднее Кушина не сдержала слёзы. В голове навязчиво звучали фразы воспоминаний годичной давности, невеянных странным сном: «Знаешь, если так случится, что у нас будет ещё ребёнок… Хочу, чтобы он был таким же светлым и откровенным. Прямо как Обито… как Наруто… Обязательно будет мальчик!..» С правой створки медальона на неё смотрели Наруто лет десяти-одиннадцати и мальчик лет пяти-шести до безобразия на неё похожий.       — Радоваться надо, а ты плачешь, — прошептал Минато ей в макушку и уткнулся носом во влажные волосы, но Кушина разревелась ещё сильнее.       Идеальным мелким-мелким почерком, бессовестно, поверх лица Наруто на фотографии с родителями было выведено «Мы любим тебя, ты — наше Солнце. Никогда не забывай об этом, Ю». На фотографии Наруто и маленького Ю снова, без капли стыда по её лицу бежали строчки «Лишь тебе дано превзойти Йондайме, мой маленький оранжевый Хокаге».       Выкорябанная на оборотной стороне медальона надпись гласила «От Наруто с любовью».