Думаешь, тебе все позволено?

POV Canaan Опять одна в пустой и мрачной квартире. Свет не включается. Наверное, перегорели лампочки. Вкрутить новые она не может, я — не стану, уж лучше посижу в темноте. Хорошо еще, что холодильник цел. Есть охота… Тряхнув головой, шагаю на кухню. Что меня удивляет — так это то, почему она не морит меня голодом. Она всегда оставляет продукты, иногда даже готовые блюда. Фаляфель, например. Или странные яства, в названиях которых я не разбираюсь. Что же ей на самом деле нужно? Блин, не тем я занимаюсь! Альфард никогда не станет другой. Люди не меняются. Отравленные злобой, они не обретут свободу, продолжая сеять горе и смерть вокруг себя. Я обязана покончить с ней если не ради собственной мести, то хотя бы ради общего блага. Возвращаюсь в комнату, чтобы подготовить достойный прием террористке. Кое-что я тоже умею. Она не оставила мне ни ножей, ни вилок, ни выбора… А про пистолет, похоже, забыла. Ну да, в нем ведь закончились патроны! И да, и нет. Жизнь научила меня беречь последний. День тянется медленно, успеваю вздремнуть и тем самым сокращаю время. Просыпаюсь, когда за окнами становится темно. Сползаю с дивана, прислушиваясь к звукам. Она еще не пришла — до моего слуха доносятся лишь раскаты грома. Вдыхаю полной грудью потрясающий запах грозы. Минует несколько часов, прежде чем скрипит входная дверь. Она заходит в комнату, бросает на стул порванный плащ. Ставит на тумбу маленький светильник и включает его. На ее лице, как обычно, бесстрастное выражение. — Опять ревела? Или так рада меня видеть, что слезы на глаза наворачиваются? — Не дождешься, — корчу из себя неприступную крепость. — Ты прямо как дите малое. — Пф… А у тебя, видно, большой опыт общения с детьми. — Хватит ерничать! Сходи лучше умойся! С этим я соглашусь: видок у меня и впрямь неважнецкий. Бегу в ванную, но очень скоро возвращаюсь, буквально сталкиваясь с ней в дверях. Она задумчиво рассматривает меня сверху донизу, словно подопытного в лаборатории. И я не свожу с нее глаз, осторожно приближаясь к месту, где спрятан пистолет. — Плохой день, Альфард? — замечаю свежие кровоподтеки на открытых участках тела. Ее цвет меняется. Вот он, удачный момент, чтобы «обезглавить» преступный синдикат, терроризирующий мировых господ, и как следствие — мирных граждан. Я сделаю это! Я должна! Вытягиваю руку, хватаю пистолет и… Слышу, как клацает затвор, а в мой затылок утыкается твердый ствол ее FN Five-seveN. — Это невежливо, Ханаан, — следом звучит сухой голос. — Хотела меня грохнуть? Почему именно сегодня? Не вчера, не завтра. Что такое? Нервишки сдают? Или боишься бурной ночи? Не отвечаю. Не могу сосредоточиться. Проклятый цвет! Он по-прежнему не синий. Видя цвет ненависти мне всегда проще настроиться на цель, но Альфард каким-то образом научилась скрывать свои истинные чувства. Она то белая как снег, без эмоций и сожалений, то серая от голода и усталости, то алая от возбуждения, то светло-коричневая, почти желтая — до сих пор не пойму от чего. — Ты должна меня ненавидеть, — разочарованно процеживаю сквозь зубы. Кровь бешено стучит в висках, живот скручивает от страха и осознания простого закона выживания: либо я ее, либо она меня. Кто из нас окажется проворнее? Одно движение — один патрон, без права на ошибку. И меня вновь ожидает провал: пистолет щелкает, не выпуская пулю. Он совершенно пуст. Этого не может быть! Я же помню, как утром заряжала его… — Не его ли ты потеряла? — отложив свое оружие, она роется в кармане, достает и демонстративно раскрывает ладонь. В ней — тот самый последний патрон. — Когда? — единственное, что волнует меня в данный момент. Я не смотрю на нее, мой мир сузился до ее ладони. — Ты знала! — Само собой. Рано или поздно ты захотела бы всадить пулю в висок. — О, в кои-то веки кое-кто начал дорожить жизнью! — Своей? Нет, не для меня ты его берегла. Помнишь, как Шам говорил, что пистолет — верный друг, который спасет нас и от врагов, и от самих себя? Помнишь, да? И я помню. Потому, что мне он говорил то же самое: идти до конца и не сдаваться. А если загнан в тупик и выхода нет… Ну, понимаешь. Только ты не в тупике вовсе, ты — в моей ловушке. Ее шепот разрушает воздвигнутые сознанием барьеры. Она знает меня как облупленную. Она — мой страшный сон, мой палач, мое наказание. Она — смертоносная змея, вонзившая в мою душу острые зубы, и даже если я убью ее — мне все равно не избавиться от ее яда. Я умираю… А она заливается оглушительным смехом и швыряет в окно мою последнюю надежду. Почему она медлит? Почему не добьет? — Мы с тобой похожи, Ханаан, — шепчет она, подойдя совсем близко. — Были похожими для него, такими и остались. — Нет! Я — другая! Адреналин резко бьет по венам. Я зажмуриваюсь, стараясь мысленно прогнать от себя ее образ, и вдруг чувствую прикосновение. Сначала к волосам, затем к губам. — Да… Ты такой же монстр, как и я… У меня невольно сбивается дыхание. Это неправильно, я понимаю, однако вопреки убеждениям, к щекам приливает кровь, по спине бегут мурашки, и тело будто обмякает, расползаясь глиной под ее губами. Непривычно и сладко… Черт возьми, мне даже нравится! Едва закрывшуюся ранку на губе пощипывает от контакта с чужим языком. Альфард нажимает на нее — и солоноватый привкус отрезвляет мой заблудший разум. Я тотчас плотно смыкаю челюсти, не позволяя ей полностью завладеть моим ртом. — Это ты ненавидишь меня, — оторвавшись от губ, она неожиданно нежно касается моей щеки, гладит по ней кончиками пальцев. — А я увлеченно играю с тобой. Иногда поддаюсь, иногда как бы случайно промахиваюсь. Тебе же приятно думать, что припираешь меня к стене? Не отрицай. Ищешь, преследуешь по всему земному шару… Ради чего? Ради задания? Или ради мести за Шама? Тогда зачем пыталась спасти? — Я не… — К сожалению, не могу позволить тебе сорвать операцию, но обещаю ненадолго скрасить унылое времяпровождение в этих стенах. И кто знает… может быть никто из заложников не пострадает. Через пару-тройку дней они вернутся домой, к своим семьям, будут жить долго и счастливо… Ну, а мы пока красиво развлечемся. Она притягивает меня за шею, вплетается пальцами в мои волосы, и я млею от безотчетного ощущения ее власти. Крепко прижимаюсь к ней в надежде отыскать хотя бы намек на теплоту. Ну, не смешно ли? Я давно не наивный ребенок. Знаю… Прекрасно знаю, что ласка ее фальшива, а в сердце нет ни капли любви. Просто потому, что такие, как она, любить не способны. POV Alphard — Перестань, — выдыхает она в мою щеку. Не похоже на знак протеста. Куда делась ее твердость? — Пожалуйста, хватит. — Пожалуйста? — вопросительно приподнимаю бровь. — Что-то новенькое. Ну-ка повтори. — Не собираюсь, — она привычно хмурится, буравит взглядом. Вот теперь узнаю ее. — Жаль. А я бы хотела услышать… — наклоняюсь к ней и слащавым, аж самой противно, голосом шепчу: — Пожалуйста, пожалуйста, Альфард, не останавливайся… Дышу жарко, театрально постанываю, после чего прикусываю мочку ее уха. Она притихла — значит, подействовало. Возвращаюсь к лицу. Вторая попытка. Потеряв бдительность, она не успевает сжать губы, а мне этого вполне достаточно, чтобы раскрыть ей рот поцелуем. Молодец, подчиняется. Или просто смирилась со своей участью? Впрочем, плевать: целую, пока не надоест. Ханаан… Моя копия, созданная глупым наемником, мой невинный убийца. Я одержима ею, как одержим сумасшедший ученый своей навязчивой идеей. Она должна быть моей. Нет, она уже моя и я вольна делать с ней все, что пожелаю. А желаю я многого… Мое тело горит сплошным нестерпимым желанием. Словно в агонии. Насытившись губами, припадаю к нежному изгибу шеи, провожу языком по бьющейся жилке. Ее пульс учащается, мой — тоже. Ну что, крошка, ты готова? С остервенением я срываю с нее одежду. Конечно, раньше у меня получалось лучше, но ничего, от пары оторванных пуговиц еще никто не умирал. Небрежно толкаю ее на диван. Она падает и замирает. Лишь ее маленькая грудь с затвердевшими сосками взволнованно вздымается, будто прося моей защиты. — Боишься меня, — не спрашиваю, скорее утверждаю. — Нет, — она глотает болезненный вопль, когда начинаю сдавливать и выкручивать воинственно торчащий холмик. Упрямая сучка… Отлично. Тем интереснее будет развлечение. Уж я добьюсь твоих криков, не сомневайся. Выверну наизнанку. Прихватываю второй сосок зубами, а первый сдавливаю еще сильнее. Не щажу. Кусаю больно, тяну на себя, заставляю выгнуться навстречу. В конце концов она вскрикивает и вонзается ногтями в мои плечи. Правда неясно, чего добивается: то ли оттолкнуть меня хочет, то ли наоборот. Ничего, эту боль я стерплю, пускай раздирает ногтями мне спину. Сегодня Ханаан — моя жертва, а жертва должна сопротивляться хищнику. В качестве компромисса успокаиваю кожу поцелуями, облизываю проступившие от укусов отметины, даю возможность расслабиться и перевести дух, но уже спустя пару минут возобновляю истязания. И так несколько раз, чередуя грубость с нежностью, тем самым доводя ее до крайне любопытного состояния. Подозревала я, что она мазохистка. В этом мы идеально подходим друг другу. Некоторое время любуюсь своей работой: на шее, ключицах, груди и на животе видны темные пятна засосов. Делаю еще один — на внутренней стороне бедра, особенно сильный. Мелкими поцелуями прокладываю путь выше, нахожу крошечный бугорок ее клитора. Играю с ним пальцем, то надавливая и ритмично постукивая, то возбуждая круговыми движениями. В ответ слышу тихое мычание. Она больше не в силах противостоять мне. Ха! Это только начало! — Да ты уже на пределе, — томно шепчу ей в ухо. — Ханаан… Я запрещаю тебе кончать. И отстраняюсь. Ошеломленная, она цепенеет в недоумении. Глядит на меня, не моргая. — Таково мое условие, — издевательски сощурив глаза, жду, пока ее взбудораженное тело немного остынет. — Неужели расстроилась? — Отвали! Я бесконечно рада, что это закончилось! Она пытается свести колени вместе, но мне удается пресечь эту попытку. — С чего взяла? Не помню, чтобы я говорила подобное, — двумя пальцами раскрываю нежные складочки плоти. — Ну и ну, ты вся мокрая тут. Хочешь меня, сучка, хочешь… — Неправда! — Разве? Погружаю в нее указательный палец. Тот легко ныряет в горячее, истекающее соками лоно и мне приходиться кусать губы, чтобы не трястись от нетерпения. — Чувствуешь? Твое тело с тобой не согласно. — Почему именно это? — Потому что удовольствие ломает тебя лучше всякой боли. Ласково глажу ее внутри. Она всхлипывает и смущенно вздыхает. В такие мгновения сдержанная и стойкая Ханаан кажется мне совершенно беспомощной. Выдержит ли она мою пытку? Ладно, сегодня я сжалюсь. На нее у меня слишком много планов. Достаю из кармана тюбик лубриканта и, зажав его между колен, откручиваю крышку. Таким же образом выдавливаю на ладонь часть содержимого, а боковым зрением улавливаю ее пытливый взгляд. Пускай наблюдает: я неплохо справляюсь. — Если кончишь — впихну сюда вон ту бутылку, — кивком указываю на стеклянный полулитровый сосуд с минеральной водой. — В остальном делай, что хочешь. Мне все равно. Похоже, мои слова усмиряют ее. Она неуверенно разводит ноги в стороны, демонстрируя повиновение. Вздрагивает, когда прикасаюсь к ней. Хорошенько увлажняю ее нижние губки, а вместе с ними и свои пальцы, львиную долю смазки проталкиваю в ее лоно. Теперь влаги предостаточно, поэтому сразу вхожу тремя пальцами. — Ай! — срывается с ее губ. В расширенных зрачках одновременно застывают восторг и пленительный ужас. — Не бойся, больно не будет… Устраиваюсь поудобнее, с удовольствием отмечая собственное напряжение. Начинаю медленно двигать рукой. Не привыкшие к подобному вниманию мышцы сдерживают мой напор на первых порах, но они не способны остановить меня. У них нет никаких шансов. —…или будет, — издаю утробный рык в предвкушении. Вчера это было кульминацией, а сегодня я зайду дальше. — Терпи, рано сдаваться. — Какая, блин, разница? — злобно шипит она, ворочаясь и сжимая подушку, пока я пытаюсь подготовить ее тело. — Ты все равно будешь мучить меня! — Ты права, ничто не возбуждает меня так, как твое лицо, искаженное гримасой наслаждения, смешанного с болью. — У тебя крыша поехала! Ухмыляюсь. Чувствую, что ее тело постепенно привыкает к тесноте. Прекрасно… Подвигав рукой еще немного, усложняю задачу. Выскальзываю, но прежде чем войти снова, добавляю еще один палец. — Ч-что ты де… Нет! — она брыкается, стремясь выползти из-под меня, цепляется за мою руку. — Не надо! Не надо… Признаться, из-за резкого рывка я пугаюсь, ведь могу запросто травмировать ее нежную плоть. — Дура! Я же порву тебя, — ей повезло, что у меня нет второй руки, иначе смачно врезала бы по физиономии. — Ноги шире и не мешай! Это в твоих интересах! POV Canaan Холодный пот мгновенно прошибает меня, а через секунду все тело обдает жаром. И болью… Сильной болью… Его будто бы действительно раздирают на куски. Хочется кричать, но я сдерживаю зародившийся всхлип, чтобы не доставлять ей такой радости. Вместо криков — приглушенно хриплю на выдохе и не шевелюсь. Совсем. — Вот так, правильно… Не суетись, — она надавливает сильнее и осторожно ввинчивает фаланги глубже. — Я все равно доведу до конца, поэтому лучше расслабься и перестань выталкивать меня. — Но мне больно! — признаюсь я, хотя мои признания вряд ли что-либо изменят. — А станет еще больнее, если будешь сопротивляться. Ну, или если словишь кайф раньше времени… Не вынимая пальцы, она припадает губами к невероятно отзывчивой области и принимается играть с набухшей розовой горошиной между моими ногами. Целует, лижет, посасывает ее, причем нежно. Умелые прикосновения ее языка довольно скоро заглушают тянущую боль внутри, и мне становится мучительно приятно. Я забываю совершенно обо всем, мысленно моля ее не прекращать эти ласки, что даже очередная вспышка боли теряется среди несметного количества новых ощущений. — Да, полностью в тебе, — отвечает она, натыкаясь на мой озадаченный взгляд. — Целиком принимаешь. Щеки покрываются предательским румянцем. Сейчас я и сама чувствую, как ее рука, перестав осторожничать, вторгается в меня почти до запястья. Моя радость оказывается преждевременной — это все еще больно. Немного. Однако боль вполне терпима. Она то вспыхивает, то притупляется, напоминая размытую полосу тумана, фон, шум вдалеке, и не причиняет никакого вреда, кроме, пожалуй, морального. — Ну как? — Альфард медленно поворачивает ладонь, вынимает руку и снова начинает погружать в меня. — Сюда смотри. Не хочу это видеть, но опускаю глаза. Два пальца. Три. Четыре. Вся кисть. Она заполняет меня собой до отказа. Необычно. Очень тесно, но уже не больно. Наоборот, ощущаю, как внизу живота закручивается странное возбуждение. — Хочешь что-то сказать? По глазам вижу, что хочешь. Отрицательно мотаю головой. — Уверена? — она сжимает кисть в кулак и ведет обратно, задевая нужный комочек нервов. Я же не выдержу. Я словно балансирую на краю пропасти и могу в любой момент сорваться вниз. — Хва… хватит! Прошу… — О, как мы запели! Значит, признаешь свое поражение? — Признаю! Признаю… — сейчас я готова признать что угодно, лишь бы она прекратила. — Не забывай, ты — моя игрушка, моя маленькая шлюшка. Моя. Усекла? А теперь кончай, — командует она. — Давай! — и ее рука начинает двигаться настолько быстро и агрессивно, что мои внутренности тотчас сжимает от сильнейшего спазма. Жгучая волна наслаждения пронзает все мое существо. Кажется, я кричу и проваливаюсь в какую-то бездну, где все цвета, все запахи и звуки сливаются в один единый миг — миг чудовищного блаженства… Да, я успокаиваю себя отсутствием выбора, мол, сбежать нельзя, не подчиниться — тоже. Альфард постоянно напоминает о заложниках, чья жизнь якобы зависит от моего поведения, но какая-то часть меня добровольно рвется к ней. Всегда… Почему? Ответ прост до банальности: нам обеим нравится наша игра. Опасная и жестокая, кровавая и пьянящая. Мы — две стороны одной медали. Я могу хоть тысячу раз повторять, как сильно ее ненавижу, могу вгонять кулаки ей под ребра или лупить по лицу, однако потерять ее навсегда — увы, пока не готова. И она не готова потерять меня… пока. Может быть, в чем-то мы действительно схожи. — Ответь, Ханаан, каково это «быть подо мной»? Тебе, сверхчеловеку, под ничтожным террористом-калекой. Каково это чувствовать беспомощность перед чужой властью? Хлесткие, как пощечины, слова мигом спускают меня с придуманных небес. А я же почти поверила… Почти повелась на те проблески нежности, которые, как мне казалось, иногда пробивались сквозь ее непроглядное самолюбие. Я и правда дура. — Отвечай. — Что ты хочешь от меня услышать? — спрашиваю хрипло, пытаясь скрыть раздражение. Теперь я знаю, ею владеет только одно желание — унизить, растоптать меня как личность. Ее душа рвется к власти, сердце требует расплаты, а мне хочется любви. Хоть чуточку. Сейчас я бы многое отдала, лишь бы прижаться к плечу Марии, почувствовать ее мягкие прикосновения к моим волосам. С Марией мне очень уютно и спокойно. Мария всей душой любит меня, а она… Грациозно перекинув ногу, она усаживается на меня верхом. Ее лицо слишком близко. Глаза — напротив моих глаз. Горячее дыхание обжигает кожу, напоминая, что это не сон. — Хочу услышать ответ на свой вопрос. Собираюсь сказать, но теряю дар речи. Голодные поцелуи покрывают мое лицо, в очередной раз насмехаясь, сбивая с истинного пути. Что ж… Мои мысли растерзаны, парализованы, чисты и прозрачны. Будто пораженные ядом, они отекают безумием, и я хватаю ее лицо, рывком притягивая к себе. Губами вжимаюсь в ее губы. Вдруг это поможет? Наши языки, точно змеи, сплетаются в диковинном танце, сражаясь по давно отработанному сценарию — до последнего. И мы задыхаемся в тисках слепого влечения, забыв про реальность. — Такой ответ тебя устроит? — жадно втянув воздух, срываю с ее волос резинку, позволив черному шелку рассыпаться по моим рукам. — Вполне. Продолжай. Она освобождает меня из своего плена, и одобрительно покачивает головой, когда берусь за края ее спортивной майки. Задираю ткань. Ладонью изучаю ее плоский живот, покрытый мелкими рубцами и шрамами, выдыхаю, и касаюсь груди. Мне не нужно спрашивать — догадываюсь, чего она ждет. Сейчас ее цвет — малиновый, цвет страсти и похоти. Он настолько непривычен для меня, что от его вида сладко сосет под ложечкой. — Опять смотришь сквозь… Брось! Это бесит. Чтобы не нервировать ее, наклоняюсь и целую горячую смуглую кожу, скольжу языком, слегка прихватываю зубами. Чувствую, как под моими губами бьется ее дикое сердце. За то, что она сотворила со мной, я могла бы откусить ей сосок, но я почему-то наслаждаюсь этим упругим холмиком плоти, впиваюсь в него, пробую на вкус. Такой маленький и тугой… Мне нравится ощущать его у себя во рту. Она встает с дивана, кладет ладонь мне на макушку и направляет ниже. Туда, куда направляла вчера… А я мастерски уворачиваюсь, быстро заступая за ее спину. Одной рукой обнимаю за талию, другой — сжимаю бедро. Оставляю череду влажных поцелуев на шее и на плечах. Не сомневаюсь, что ей нравится. Тут никакая синестезия не нужна: все очевидно, если прислушаться к дыханию. — Сдаешь позиции, Альфард, — мое сердце трепещет в предчувствии скорой победы. — Никогда не стой к противнику спиной, слышишь? Никогда. И аккуратным, но точным ударом по голове вырубаю ее, на лету подхватывая безвольное тело. Больше я на эту удочку не попадусь. Думаешь, тебе все позволено?