Valhalla

Поиграй со мной, пока не найдёшь себе другую игрушку. Позволь мне быть твоим шоу уродов, я мог бы стать твоим любимым монстром.

Sub Urban - Freak

      — Знаешь, а я всё думал, кто ты… — Намджун победно улыбается, не скрывая радости в светящихся глазах, — Сон Тэджин.       — Кричи об этом громче, потому что сегодня с утра Сон Лихёк, мой горячо обожаемый младший братец, отказался от наследства в мою пользу. Я уже даже дал интервью, которое скоро запустят по всем каналам. Ты опоздал, Ким Намджун. Сокджин кокетливо дергает плечами и наслаждается замешательством альфы, а Намджун в который раз за весь этот день хмурится и понимает, что проебался. И опять из-за Джина. Это мысль паразитом въедается в голову и злит, хоть уже и не так сильно, как в первые дни знакомства. Наверное, Намджун уже смирился с тем, что этот омега — настоящий проныра. С ним очень сложно соревноваться, всё равно обманет. У него такой характер и род деятельности: надувать альф-идиотов и долго потом смеяться над ними. Только вот себя Джун не считал идиотом. Что-что, а блестящий ум и хорошую интуицию альфа всегда причислял к своим главным достоинствам и по праву гордился ими. Но такие, как Сокджин, его нервировали: нелегко признавать, что есть кто-то умнее тебя. Особенно когда привык быть во всём первым.       — И какого это быть наследником криминала и грязи? — Усмехается Намджун и искренне не понимает, чему радуется этот странный омега. Разве здесь есть чем гордиться и сидеть с такой светящейся улыбкой, будто выиграл три миллиона? Хотя, видимо, у них просто разное понятие о счастливой жизни. Сокджин любит деньги, а Намджун — свою семью, которую не купишь ни за какое золото и все сокровища мира.       — Ничего нового. — Серьёзный и тревожный взгляд сероватых проницательных глаз альфы заставляет задуматься о правильности своего выбора. Так смотрят только на смертельно больных. Джин хмурится и глушит внутреннюю тревогу, потому что толку от неё ноль. Юнги так же на него всегда косится. Часто нежно проводит ладонью по плечу и обещает со всем разобраться. И разбирается, но эта тоска и отчаянность в чужих глазах преследует его повсюду. Да, Джин смертельно болен, но не в прямом смысле, а морально. Начиная с предательства собственной семьи и заканчивая этим днём. Он болен и давно уже смирился с этой мыслью. Потому что неизлечимо. Потому что безвыходно, несмотря на сотню дорог и дверей вокруг. Ему завязали глаза непроглядной тёмной лентой, а когда Намджун пытается её сорвать, Джин бьёт ему по рукам и со всех ног убегает прочь. Так ведь лучше, проще, спокойнее. Так можно жить и не тронуться разумом, как это случилось с Чонгуком, как это случилось с Юнги, как это случилось со всеми, кто ему дорог. Все хотят свободы и власти, но никто так и не понял, что с этой свободой делать и как жить, если эта власть будет у каждого третьего.       — Будешь теперь представлять Дом Сон, — скорее для себя повторил Намджун, представив Сокджина во главе ещё одного ненавистного ему клана, и содрогнулся. Ужасная картина. Ким не справится, будь он самым умным и самым лучшим — это сложно, тем более для омеги.       — Как и должен был, — слегка усмехается Джин уголком губ. А ведь Ким Намджун в него влюбился. Вскрыл все шкафы, вынул все скелеты, успокоил своё любопытство и уязвлённую гордость, но не смог успокоиться сам. Потому что это чрезмерное любопытство расчехлило интерес к чужой личности, и Джун сам начал себя закапывать, списав всё на месть и долг. Однако никакой долг не заставлял его хотеть Джина, никакая месть не способна так привязать тебя к человеку, что его присутствие в твоей жизни станет для тебя больше, чем необходимостью.       — А кому? Намджун каменным изваянием застывает и впивается в Сокджина тяжёлым взглядом. Он и сам не знает почему, как, зачем и что это вообще такое, но чувство неправильности и несправедливости не отпускает. Почему люди придают столько значения какому-то там долгу и так любят прикрывать свои действия словом «должен»? Намджун и сам послал ко всем чертям музыку ради семейного дела. Потому что должен. Его прадед, его дед, его отец — все связали свою жизнь с защитой законов и мирного населения, и Джун, естественно, должен был продолжить тот же путь. Его с детства готовили к этому. В свои пять он уже знал, как перезаряжать пистолет, всю жизнь он занимался боевыми искусствами и в пятнадцать уже мог, не глядя, одним выстрелом попасть в десятку. Устало усмехнувшись, Сокджин не стал ничего отвечать, потому что, честно говоря, он не знает, кому. К тому же, его имя не Чон Чонгук, чтобы иметь полную независимость, чтобы иметь власть над всей верхушкой Южной Кореи. Он всего лишь один из наследников, которые обязаны подчиняться вышестоящему лицу, потому что только так можно сохранить хоть какой-нибудь порядок, хоть как-то удержать в узде весь этот ужас и мрак, окутавший районы. Иначе все они друг друга закопают. Эти плебеи не знают, что такое закон, да и не должны знать. Они все просто орудие, с помощью которого элита решает свои проблемы. Ломают тысячу жизней не они, а те, кто разрешает им это делать. Такие, как Чон Чонгук, жаждущие крови и беспорядка, такие, как Мин Юнги, прикрывающие наркопритон обыкновенной лавкой для сувениров и такие, как Чон Хосок, убивающие во имя власти и самоутверждения. Если кто-то ест, то кто-то должен стать едой. Намджун обязательно доиграется. И эта мысль немного огорчает Сокджина. Совершенно не хочется, чтобы из-за упёртости Джуна Чонгук приказал его пристрелить и выбросить в какую-нибудь старую прогнившую канаву. Сердце ёкает, когда Джин представляет, как это шикарное тело начинает разлагаться, как трупные черви проедают дыру в этих гениальных мозгах. Да, ему просто нравится этот фэбээровец, он подолгу заглядывается на нежные и совсем ещё детские ямочки на серьёзном и постоянно озадаченном лице альфы. На таких, как он, можно смотреть вечно и восхищаться ими тоже можно вечно, но, вот уж штука — вечно не получится. Не дадут. Джин давно уже за ним наблюдает, шатается по скучным приёмам только из-за Намджуна, выглядит лучше всех только из-за Намджуна, читает заумные книжки, чтобы не показаться глупым, опять же, только из-за Намджуна. Он даже сейчас, специально ради их встречи, напялил на себя баснословно дорогущий, вчера только сшитый, костюм от Диор любимого бежево-кремового цвета и чёрную шёлковую блузку. С чувственной небрежностью накинул на шею длинный лёгкий шарф из чёрного гипюра. На тонких пальцах сияли маленькие золотые колечки с множеством таких же маленьких бриллиантиков. В меру накрасил своё прекрасное лицо, преподнося всю свою красоту в лучшей обёртке. Всё, лишь бы только Намджун не смог отвести от него взгляд, лишь бы думал только о нём и искал глазами только его. Однако, Джун и без всей этой мишуры, в простой футболке и джинсах, без косметики и побрякушек, видит в нём самое редкое произведение искусства. До сих пор альфа помнил все живые и настоящие эмоции Джина во время секса в той гоночной машине. Перед глазами каждый вечер стоит живописная картинка, где омега, задыхаясь, заламывает брови и громко стонет. Густо подведённые глаза той ночью были так крышесносно размазаны, придавая взгляду необъяснимую дикость, искусанные в кровь губы отчаянно впитывали шёлк кожи Намджуна, целовали и целовали. Все внутренности горели, и альфа испытывал чуть ли не мазохистское наслаждение, тянулся к своей слишком глупой гибели и был согласен на все условия. И только утром он схватился за голову, желая выкинуть воспоминания в самую глубокую яму.       — Не лезь в это, ясно? — Джин заметно расстраивается и по привычке игриво дуется. Всё-таки, грусть грустью, а озорство и кокетство из него уже не выбьешь, слишком привык. Намджун на это лишь усмехается. Во все глаза смотрит на парня, забирает себе каждую эмоцию, косится на пухлые губы, будто боится чего-то и понимает теперь, как слабые омеги так просто крутят сильными альфами. Достаточно вот так вот состроить мордашку и всё, альфа сразу повержен. А если ещё при этом пустить слезу, то, при желании, можно добиться даже звезды с неба.       — А почему не должен?       — Мистер Ровани… Да, Мистер Ровани, ваш федерал, тоже так думал, пока не получил целых пятнадцать пуль в сердце, — вспомнил Джин давно отгремевшее дело. Тогда во время перестрелки убили такого же самонадеянного идиота, как Намджун. Но это лишь по официальной версии. На самом же деле, агента ФБР просто загнали в ловушку и пустили по нему автоматный ряд, пока мужчина не умер. — Знаешь, все мы не идеальны, даже правительство. А Чонгук очень любит считать чужие ошибки. Ровани объявили героем и сразу же забыли. Потому что мёртвые пусть остаются мёртвыми, а живым нужно как-то жить. Никто не хочет копаться в чужих разборках, тем более, на таком слишком высоком уровне. Так можно и без головы остаться, поэтому желающих пока не было. Разве что репортёры да журналисты, вечные энтузиасты и искатели приключений пытались что-то там понаписать, но на деле сразу же поставили гриф «секретно» и всех погнали взашей.       — Запугать меня пытаешься? — Улыбается Намджун и омега демонстративно цокает, закатив глаза. Видимо, ещё один чокнутый на его бедную голову. Сначала Чонгук, добрейшей души парень, стал шизанутым психом, делающим из людей фарш, теперь ещё и Намджун, который, вроде, был умным, но резко стал жёстко тупить. Либо карма…, либо карма. Ну, может быть, ещё карма, другого варианта у Джина не было. Хотя ему в последнее время в голову приходит всякий бред о проклятии, но только в мистику он как-то особо не верит.       — Будут хоронить, позови. — Джин всеми силами пытается скрыть своё беспокойство: нельзя давать слабину, нельзя ничего рассказывать этому альфе, нельзя предавать себя и Чонгука ради, считай, почти чужого человека. Многое стоит на кону, чтобы рубить с плеча и поддаваться эмоциям. Эта роскошь не для Джина. — Ладно, плевал я. Лучше скажи мне, ты занят в эту пятницу? Я хочу съездить с тобой в одно удивительное место.       — Да… или нет. Я не знаю. — По правде говоря, Намджуну очень хочется проводить с омегой всё свободное время, но нельзя. Федерал не пара наследнику криминального мира. Он не может лишиться всего из-за того, что хочется, из-за того, что тянет. И они не в дешёвом голливудском блокбастере, где главный актёр смело ставит крест на своей жизни и кричит о том, как он счастлив. У Намджуна впереди прекрасное будущее, у Намджуна впереди карьера и желание стать политиком. Потому что чёрта с два он будет всю жизнь бегать по подворотням за отбитыми рецидивистами. Он не хочет, так же как и его отец в свои сорок пять сидеть дома и пересчитывать безобразные шрамы на теле, срываясь на всех, кто только попадётся на глаза, из-за своей бесконечной обиды, что больше не нужен. Стране ведь необходима молодая горячая кровь, а такие, как он — боевые ветераны, пошли на хер. Здоровье уже не то, да и хватка. И будь он хоть трижды профессионалом, на боевой операции от него успеха не будет.       — Почему ты ведёшь себя так же, как и все? — С осуждением спрашивает Джин. В глазах разочарование, а голосе яд, от которого альфа кривится и чувствует непривычный для него стыд. Ужасное ощущение, и самое отвратительное заключается в том, что это его задевает. Ему плевать всегда на окружающих, но Джин, даже не стараясь, ранит. Каждым словом, каждым взглядом, каждым жестом ранит. Задевает похуже всего общества и вечно недовольных слов отца. Разрывает всю душу. Намджун от каждого разговора с ним чувствует себя эмоционально нестабильным, сам не замечает, как пытается угодить омеге, а потом бесится из-за этого. Это ведь невозможно. По крайней мере, так никогда ещё не было.       — Сначала сами бегаете за мной, а потом, получив всё, что нужно, выкидываете, — Джин грустно усмехается и вздрагивает, когда его телефон резко завибрировал. Тянет руку и замирает в ступоре, нахмуренно, уставившись на Намджуна и почувствовав ладонь альфы на своей. Тепло, странно, приятно и так спокойно. Хочется зажмурить глаза и бесконечно подставляться под уютные руки альфы: пусть он держит, трогает, гладит, делает вообще всё, что захочет.       — Не отвечай, — тихо просит Намджун, потому что не хочется лишний раз вспоминать, кем является Джин. Только не сейчас, не здесь, не в этот момент. Чуть позже. Просто чуть позже.       — Но тогда… — начинает говорить Джин и замолкает, чуть ли не захохотав в голос.       — Сокджин. — Юнги беспристрастно застывает печальной тенью позади Намджуна и с нескрываемой злобой смотрит на их сплетённые пальцы. Сбрасывает звонок и убирает телефон в карман своего чёрного классического пальто. Недовольно щурится и плотно поджимает губы, потому что он не глуп, всё видит.       — Они сами найдут меня, — заканчивает свою мысль Джин и нехотя отпускает тёплую ладонь. Так происходит всегда: где бы он ни был, что бы ни делал, его всегда находят и притаскивают к Чонгуку. Поэтому лучше уйти по собственной воле и бесконечно врать самому себе, что у него был выбор. — Мне пора.       — Я позвоню, — Намджун упорно делает вид, что не замечает Юнги, как и сам вошедший. Оба строят из себя крутых идиотов из-за собственного грёбанного самолюбия. Словно два маленьких мальчика, не поделившие любимую машинку. Джин ничего не отвечает и молча следует за юристом к огромному джипу. Даже не благодарит Мина, когда тот галантно открывает ему дверцу машины и первое время едет, отвернувшись, всем своим видом показывая, как он не доволен. Юнги его настрой видит. Не столько видит, сколько ощущает. Он жутко ненавидит лезть в чужую душу, однако не знает, что им теперь делать. Кажется, в маске Джина пошла, пока ещё незаметная, но уже хорошо ощутимая трещина, и она будет только увеличиваться. И это очень хреново. Хреновее не придумаешь, потому что Чонгук придёт в ярость, когда узнает. Значит, этого Ким Намджуна нужно списать со счетов раньше, пока Чону не напели про эту маленькую шалость. На этот раз Джину не сойдёт всё с рук.       — А этому фэбээровцу пошла бы форма, — задумчиво произносит Юнги, краем глаза косясь на Сокджина, который едва скрывает мечтательную улыбку.       — Он её ненавидит, так же как и галстук, и сладкий кофе, — вздыхает омега, размышляя о чём-то своём. Юнги сжимает кулаки и нервно усмехается.       — Палишься, — как бы между прочим тихо говорит альфа, устало закрывая глаза, — ну пизде-е-ец.

ஐஐஐ

Главный офис компании JK Entertainment

Чонгук холодно окидывает Сокджина ничего не выражающим взглядом и какое-то время молчит, когда омега, не спросив разрешения, усаживается в кресло напротив и слишком внимательно смотрит в глаза, будто пытаясь вытащить оттуда хоть что-то. Главное, пусть эта гнетущая тишина прекратится. От неё на стены хочется лезть. Дело не спасает даже Юнги, принёсший документы на подпись. На лице юриста прямым текстом читается не озвученная и его любимая фраза: «Я же говорил». Джин слабо улыбается Мину и провожает его потухшим взглядом. И дело тут вовсе не в том, что он боится Чонгука, а в том, что он знает, о чём будет этот разговор.       — Я сегодня проверял свою почту и, знаешь, сильно удивился. — Чонгук наливает в стакан свой любимый коньяк и делает пару глотков прежде, чем продолжить. — Ведь я не нашёл той интереснейшей записи, где федерал трахает тебя в чёртовой гоночной машине.       — Я был занят и не успел прислать, — спокойно говорит Сокджин, несмотря на грубый голос Чонгука. Он на провокации никогда не вёлся, потому что знает, что ничем хорошим это не заканчивается. Да и альфа в бешенстве превращается в настоящего деспота и тирана. В этом он иногда напоминал своего дядю, гены-то всё-таки пальцем не раздавишь.       — Занят? — Чонгук весело прищуривается, медленно потягивая коньяк, а Джин едко усмехается. Ну всё, сейчас будет очередной монолог о том, что он шлюха и днями напролёт прыгает по чужим членам, пока большие мальчики трудятся, не покладая рук. И так далее и тому подобное. — А, так ты от занятости шляешься по ресторанам и всяким выставкам с этим, как его там… Ким Намджуном, да? Может быть, ты от занятости спишь с ним в то время, когда работа стоит? Чонгук зол, очень сильно зол, однако неспроста, Джин и правда накосячил. К тому же, он наследник Дома Сон и должен сейчас разбираться с делами семьи, а не таскаться везде за Намджуном. Вздох вырывается неосознанно. Сокджин откидывается назад, облокотившись на спинку удобного большого стула, и совершенно не знает, что сказать. Чонгук поднимается и обходит стол. Он встаёт сзади Джина и начинает нежно массировать его шею. Омега заметно напрягается, потому что во всех действиях Чона чувствует угрозу. Вся эта сладкая приторность скрывает горький яд, которым Джин уже который год травится, и когда-нибудь в организм поступит смертельная доза. Истина.       — Знаешь, если актёры слишком сильно заигрываются, их снимают с главной роли. Так вот: ты заигрался. И пепел для него станет кровью. Джин дёргается, но чувствует, как проворные пальцы сомкнулись смертельным кольцом вокруг шеи, и в ожидании застывает. Чонгук гладит нежную кожу большим пальцем и загипнотизированно смотрит на свои руки.       — Я всегда заботился о тебе, как о своей омеге, всегда давал всё самое лучшее, но почему-то, несмотря на всё это, не заслужил обыкновенной благодарности. Это меня разочаровывает. Ты меня разочаровываешь.       — Чонгук, ты… Голос срывается на хрип, когда альфа перекрывает путь к кислороду, зажимая горло Сокджина. Юноша багровеет, схватившись за ладони Чонгука и пытаясь их с себя содрать. Но у Чона всегда была мёртвая хватка. Если уж вцепится, то навряд ли отпустит. Он сильнее вдавливает пальцы в шею бьющегося в конвульсиях Джина и счастливо скалится, осознавая, что чужая жизнь на волоске. Только он сейчас решает, будет ли жить омега или нет. Только Чонгук обречёт его на страдания, а потом протянет руку. Потому что может и имеет на это право.       — К завтрашнему дню я жду видео, а если этот Ким Намджун не перестанет каждый день заявляться на одну из моих точек со своими грёбаными бумажками и ордером на обыск, я устрою ему шикарные похороны. И похуй мне, кто он там, ясно? Джин счастью своему не верит, когда пальцы разжимаются, и его, словно дешёвую блядь, выкидывают на пол. Громко дышит и мелко дрожит всем телом. Пару секунд приходит в себя, пытаясь элементарно не разреветься, потому что больно дьявольски. Шея огнём горит, сердце бьётся так, что, кажется, сейчас выпрыгнет. Он со злостью смотрит на Чонгука сквозь свои длинные ресницы, но кивает. Альфа лишь проходит мимо, тянется за стаканом и отпивает жгучий коньяк. Ему на согласие Джина как-то фиолетово, он и так знает, что всё будет так, как он хочет. Всех нужно держать в узде, потому что каждый способен на предательство.       — И если ничего не изменится, следующая наша встреча станет для тебя последней. От этих слов в сердце Сокджина холодеет. Он в недоумении смотрит на Чонгука и видит в его глазах одну пустоту. Потому что у дьявола появился новый фаворит, значит, от старого можно избавляться. Но Джин не позволит так просто от себя избавиться.

ஐஐஐ

Коттедж Чон Чонгука

Поддайся. Всё будет прекрасно. Не глупи, просто поддайся. Тэхён слышит этот хрипловатый и бархатистый голос уже который день. Приглушённо стонет от каждого движения, от каждого вздоха, наполненного болью и ожиданием. Лёжа, плавится в океане собственной фантазии и жара, разгорающегося то внизу живота, то в области сердца, то на кончиках пальцев. Проводит по себе ладонью, тайно представляя вместо своих рук другие. Ощутить прикосновения этих рук хочется космически. Он жмурится до головокружения, мысленно умоляет альфу быть рядом, прийти и разорвать его в клочья, впиться в его плоть острыми клыками и вытянуть всю душу. И не важно, что этого хочет вовсе не Тэхён, а какая-то сумасшедшая часть его, плевать, что внутренний конфликт с самим собой заставляет его невыносимо страдать и мучиться. Но ведь мучает его в данный момент не здравый разум, а запах альфы, который обостряется и словно виснет над омегой. Ложится смертельным куполом, стальными прутьями и неумолимо забивает обоняние. Парень открывает глаза и в шоке замирает. Потому что Чон Чонгук здесь. В этой комнате. Наблюдает. Жадно впитывает и, кажется, сам задыхается. Каждый мускул на его лице напряжён. Рядом с альфой, как будто громыхают молнии. На дне зрачков петарды взрываются. Он вдыхает воздух, до краёв наполненный сладким персиковым запахом, и безумно смотрит на лежащего парня. Это искусство. Или нет. Это просто Ким Тэхён. Идеализировать Чонгук никогда не любил. Потом тебя всё равно постигнет разочарование, хоть боготвори ты человека, хоть не боготвори. Внутренние черви грызут альфу и постоянно подсовывают ненужные воспоминания, которые сам Чонгук запихивает куда подальше. Ай, да в пизду это прошлое. Зачем постоянно вспоминать одно и тоже? Можно истребить весь город, заполнить все реки кровью и устроить второй геноцид, но так и не признаться себе, что рядом с этим омегой Чонгуку страшно. Он боится быть слабым, боится, что всё выйдет из-под контроля, что будет больно. Рядом с Тэхёном он как никогда чувствует себя уязвимым, живым, и поэтому ранимым. Чонгук хочет весь мир. Теперь в этой жизни, где всё решают деньги и кровь, ему нужна только власть. Хочется поработить абсолютно всех, закопать как можно глубже чужие амбиции и забрать все лавры себе. Отобрать всю радость и счастье. Снести церкви, сжечь библии и написать свою историю, где он будет являться одними единственно верными богом и дьяволом. Чонгук просто хотел забрать себе всё, но вместо этого получил непонятного и сложного омегу, про жестокость которого до сих пор слагают и будут слагать ещё долгое время легенды. Хочешь звёзды? Так забирай себе целое небо, но только в его глазах. Хочешь солнце? Подавись. Его улыбкой. И ни хрена ты с этим ничего не поделаешь. Имей мир, продавай мир, да хоть трахайся ты с этим миром, но прими в себе эти чувства, пока тебе не причинили страшную боль. Вот он парадокс: чем больше об нас вытирают ноги, тем больше нам это нравится. Страдать приятно. Не бывает людей с абсолютно здоровой психикой. Обида, интерес, чужое высокомерие и презрение вызывают ненависть, напичканную ненормальной, мазохистской любовью или, возможно, даже одержимостью, но вызывают. Всё запретное ведь настолько сладко? Да нет, не настолько. Однако, голову потерять и от горечи можно. Чонгук, по крайней мере, в этом был уверен. Он с упоением тупым ножом ковырял затянувшиеся уродливые рубцы и получал от этого странное необъяснимое удовольствие. Мнил все свои чувства великими и одновременно втаптывал в пол, выбрасывая весь внутренний хлам ради прикосновений ледяных тэхёновских рук и севших несдержанных вздохов, когда альфа мнёт бархатную кожу и наслаждается. «Я хочу его себе. И я получаю.», — Чонгук наклоняется к шее, проводит носом по выпирающим ключицам, встречается взбудораженным взглядом с шоколадно-тёмными глазами Тэхёна. Он без своих голубых линз, лишён прежней остроты и превосходства. В этих глазах больше нет навечно замёрзшего льда и ненависти. А поэтому кажется, что здесь нет и самого Тэхёна. Теперь с ним тепло и уютно. Без макияжа, эксклюзивных шмоток и пафоса. Без маски. К такому Чонгук не готов. Он не хочет ничего прощать, но прощает. Целует щёки, нос, лоб, с восхищением наблюдает за взлётом чужих ресниц, видит каждый изъян и понимает, что счастлив. И пусть другие видят в Тэхёне фальшивку, для Чонгука же он самый искренний. Ким никогда не притворялся, всегда говорил то, что думал. Не нравишься, уничтожит, полюбит, станешь для него всем. И плевал он на деньги и статус. Это Чонгук всегда загонялся из-за подобного. По частям покупал мир и любовь, пока Тэхён от всего этого отказывался. К тому же, никто не заставлял Чона лезть во всё это криминальное дерьмо, становиться монстром и по локоть испачкаться в крови. Теперь они квиты. Одинаково отвратительны в глазах людей. Два чудовища, одиночество которых не описать словами. Садисты-профессионалы. И им это нравится. Тэхён первым тянется и целует в губы. От альфы пахнет сигаретами и успокаивающим, сладким бергамотом. Он сразу же отвечает Киму, обхватив своими губами нижнюю губу омеги и придвинувшись ближе, срывая с себя галстук и нервно расстёгивая непослушные пуговицы. Щекотно проскальзывает языком внутрь, пробует на вкус, нависает над Тэхёном и боится выпустить его хотя бы на одну секунду. Играет с чужими губами, впивается до синяков в мягкую кожу, блаженно закрыв глаза. Омега вздрагивает в его руках, когда их языки встречаются. Разорвав поцелуй, Чонгук быстро срывает с парня футболку и хищно нападает на него, кусая нежную кожу на шее, спускается ниже, засасывая и причмокивая, заставляя Тэхёна биться затылком об мягкий матрац и громко дышать, беспрестанно повторяя «Чонгук, Чонгук…». Теперь это имя станет для него молитвой. Дышать одним воздухом, значит жить одной жизнью. Идти одной дорогой, разделяя и горечь, и сладость. Хотя они давно уже вместе идут. Тэхён впереди, а Чонгук сзади. Каждый его шаг повторяет, каждую свою неудачу или победу его именем называет. Крутит омегу в своих руках, собственную дыру в груди его вырванным сердцем закрывает. Пусть оно теперь бьётся там, а Ким и так будет неплохо жить. Ему Чонгук себя подарит. Всего и безвозвратно. Потому что любовь — это пересадка. Ты бескорыстно даёшь вторую жизнь другому человеку, а там уже как повезёт. И Чонгук, как никогда прежде, нуждался в этом сердце, а Тэхёну просто нужно было тепло и защита. Очередная сделка, где ставка не деньги, а твоя жизнь. На снятие всего остального ушли бесконечных пять секунд. Уже совершенно не соображавший Тэхён начал капризничать и по-детски вредничать, когда Чонгук оторвался от его тела, потому что, когда внутри тебя вместо крови по венам течёт раскалённая лава, ты сильно думать и не будешь. Ты будешь умолять потушить. Да и Чонгук прекрасно осознаёт, что вытворяет. Кто же знал, что из трясущегося мальчишки он превратился в демона разврата и похоти. Умеет же он одними растирающими движениями по спине выбросить тебя совсем в другое измерение и там оставить. Страшное дело, особенно, когда не знаешь, как вернуться. Чонгуку кажется, что у него закружилась голова, когда Тэхён с привычной уже грацией обхватывает его талию своими ногами, и альфа чувствует мягкость его кожи, гибкость его тела. Запоминает каждую родинку и маленькие незаметные шрамики. Глубоко и мокро целует, пьяняще, поддаваясь двигающимся в такт покрасневшим и распухшим губам. Омега прижимается сильнее, подпускает к себе настолько близко, насколько это вообще возможно. И Чонгук победно скалится, переходит от ласки к грубости и до крови закусывает нежные губы Тэхёна. Проглатывает стон боли и продолжает безжалостно измываться над Кимом. Так что парень почувствовал такое непривычное и совершенно для него не характерное чувство — страх. Вот значит, как альфа подчиняет себе своего омегу, а ведь и правда сложно сопротивляться. Как бы Тэхён не был силён морально, но Чонгук, прежде всего, альфа. Альфа, который теперь имеет над ним сильную власть, который вцепился в него стальной хваткой и держит так, чтобы у омеги и мыслей не возникает как-то сопротивляться. Отстранившись от измученных губ, Чон продолжил свою нежную (на самом деле, чертовски грубую) пытку с шеей Тэхёна. Исцеловал хрупкие плечи, перевернул его на живот и жадно припал к лопаткам. Завис на секунду, рассматривая маленькую татуировку чуть ниже плеча на левой лопатке. «Не люблю тебя» — гласила она в переводе с английского. I do not love you. Эти вроде бы простые буквы буквально кричали Чонгуку, чтобы он немедленно остановился, потому что его не любят. И никогда не полюбят. Тэхён не способен любить, только не его, только не в этой жизни. Да и плевать. Вообще похуй. Они ведь не на любви сошлись, они сошлись на ненависти. Взаимная ненависть тоже великое чувство. Альфа кусает и сразу же вылизывает взбесившую его фразу на подрагивающем плече. И со странным садистским наслаждением осознаёт, что она ему даже нравится. Отрицание своих чувств всегда будоражило его сознание покруче любого наркотика. Есть в этом что-то такое… запредельное. Хотя, скорее всего, всё дело именно в Тэхёне. Ему идут подобные изречения. Он яркий, эффектный, но мёртвый. С его губ, на его теле все слишком громкие слова становятся истиной, с которой невозможно поспорить, потому что это действительно его мысли, а не просто странные и модные словосочетания, которыми так любят кидаться подростки, доказывая общественности и родителям свою независимость. Здесь нет никакой рисовки, одна оголённая боль, что парализует тебя, словно яд. Да Тэхён и есть яд. Мучительный и медленный. И Чонгук, который обычно сам отравляет жизнь всем, кто его окружает, вынужден травиться по собственной воле. Опять. Всё-таки чему быть, того не миновать. Ладони прямо липнут к разгорячённой коже, оставляя красные отпечатки. Запах усиливается и Чонгук, неосознанно зарычав, вжимает парня в сбитую простынь. От мысли, что Ким Тэхён сейчас окажется на его члене, альфа охает от внезапно возникшей волны тока и впивается ногтями в кожу на Кимовских бёдрах. Омега подаётся вперёд, задевая член, от чего Чонгук быстро, полушепотом выдыхает: «Тише» и впопыхах слетает с кровати. Ведь трахать Тэхёна это, конечно, волнующе, но последствий никто не отменял. Поэтому, где же резинки? Вот они. Раскатав презерватив по члену (у Чонгука и это получилось слишком красиво) альфа вновь навис над Тэхёном. Скользящим движением провёл ладонями от колен до ягодиц и сжал их, приподнимая омегу и подтаскивая ближе. Два пальца вошли почти свободно, от чего Тэхён со странным беспокойством приподнял голову, и без стеснения впился своим всё ещё непривычно тёмным и всё равно острым взглядом в слегка замутневшие глаза Чонгука. Мол, что теперь ты доволен? Так трахай тогда без прелюдий и этой никому не нужной нежности и осторожности. «Давай же, давай, — будто говорили его глаза, — я хочу под тобой кричать». Не нужно изображать заботу и жалеть Тэхёна. Потому что всё это не правда, он Чонгуку не верит. Потому что, в отличие от Чона, он всё ещё не смирился со своим прошлым и никого не простил. Так просто не выйдет. Внутренний стержень злобы и ненависти не получится выбить. Ни членом, ни любовью, ни нежностью. Только пулей, и та бы пуля идеально подошла, но только вот её изначально не было в пистолете, когда Чонгук заставил его выстрелить в себя любимого. Ким Тэхён тогда впервые сдался и это до смеха парадоксально, потому что это ведь именно он заставил вечно не унывающего мальчишку Чон Чонгука отказаться от своей мечты и уйти из школы. Это именно он, по мнению Кима, сломал жизнь такому славному парню, а этот парень, в свою очередь, потом сломал жизни других. Из-за обиды на одного, по полной отгребли другие и это слишком несправедливо. Тэхён приписал себе сотни смертей и хотел теперь, чтобы Чонгук срывался на нём, а не калечил невинных людей.       — Ты такая шлюха, — смотря в глаза, говорит альфа, просовывая уже три пальца и то грубо, то медленно двигая ими в Тэхёне, который лишь усмехнулся и ни на секунду не отвёл взгляд. Больно. Вот чего ему не хватало — боли. Искушения. И Чонгука. Безумно хочется поцеловать его, перейти все грани, развеять привычные стереотипы. Этот альфа совершенство. В меру груб, сладко нежен и чертовски хорошо целуется. Его язык так приятно лижет губы, щекочет нёбо, не просто безбашенно налетает, как это делает Чон Хосок, а непринуждённо играет с чужим языком, оставляя после себя странную зависимость.       — С кем поведёшься… — хрипит Тэхён и всхлипывает, так и не договорив. Маячивший на горизонте огонь, наконец, достигает своей цели. Отдаётся таким живительным импульсом по всему телу, что парень почти кончает, вцепившись в крепкие плечи альфы. И отводит глаза, подставляя под Чонгуковы губы шею, горло, плечи. Альфа шкодливо улыбается и вынимает пальцы, которые, видит это небо, могут, кого угодно довести до обморока. Тэхён сыплет его всевозможными проклятиями, ведь: «Будь добр, Чонгук, играй по правилам», — но по чьим правилам, это они не уточняли. Решив, что и правда хватит уже выпендриваться и доказывать омеге, кто тут главный, альфа, наконец, насаживает Тэхёна на член, хватая ртом воздух, но всё равно задыхаясь. Парень шипит и морщится, теперь уже трусливо пытаясь поддаться назад, но вместо этого испытывает ещё более глубокую и резкую боль, потому что Чонгук нанизывает его на себя до конца. С грубым: «Да похуй, потом привыкнешь», — начинает набирать темп. Слизывает выступающие слёзы на Тэхёновском лице и вдалбливает омегу в стукающуюся об стену кровать. А Тэхён плачет. Шмыгает носом, как маленький ребёнок и ненавидит себя за эти глупые слёзы, за полную неразбериху в сердце и в голове. От этого Чонгук чувствует себя самым настоящим насильником и, пытаясь успокоить парня, мелко покрывает его лицо поцелуями. Плавно растворяет в себе Тэхёна, который вскоре вздрагивает от особо глубокого проникновения и стонет. Потому что в этой бесконечной боли кто-то зажёг спичку и некрасивое «хватит» превратилось в прекрасное «продолжай». Давненько он такого не испытывал. Да и прошлый опыт кажется таким смехотворным и нелепым, что теперь даже стыдно его вспоминать. Сейчас Ким сам тянулся за добавкой, стонал и вгрызался в Чонгукову шею, просил, умолял, требовал. Умирал от наполненности и жадно вжимался, срастался с альфой, разделял приторную сладость на двоих и кричал. Ломал ногти, тонул и сильнее раздвигал ноги, потому что всё равно было мало. Пусть этот источник станет для него вечным. И даже если эта кровать станет для него могилой, то пусть так и будет. Кончив, парень окончательно срывает голос и расползается под чужими руками. Становится послушной куклой без прав и своего мнения. Убирает со лба мокрую чёлку и тут же дёргается, когда Чонгук зажимает его руки над головой и, вгрызшись в шею, кончает. Снова больно. Тэхёну кажется, что на какие-то пару секунд он теряет сознание и словно вдалеке слышит собственный крик, насквозь пронизанный яркой болью и отчаяньем. В нём нет спермы, нет, в нём теперь кое-что похуже — укус альфы. Чёртово блядское клеймо на всю грёбаную жизнь. И хоть Тэхён никогда не умел правильно расставлять приоритеты, но сейчас ясно видел, что ждёт его впереди. Испачканный, выброшенный за борт, идиот. Ведь с меткой не видать ему другого альфы, не видать и семьи, и радости, и счастья. Не то чтобы он мечтал об этом каждый божий день, просто мы всегда горюем по тому, что, казалось бы, было у нас в руках. И, только потеряв, осознаём всю важность упущенного.       — Ты убил меня, — омертвело шепчет Тэхён и ничего больше не чувствует. Хотя нет, чувствует, ощущает, пропитывается. Просто он обжёгся, полагая, что солнце ему поможет, но оно лишь калечит. Дарит тебе жизнь и пьянящее наслаждение, а потом исчезает. Но Ким переживёт, справится с собой и пойдёт дальше. Раз обещал, никуда теперь не денешься.       — Значит, я трахаю мёртвого. — Чонгуку плевать, по глазам видно. Он, в отличие от Тэхёна, ничего, кроме своего сердца не потерял. Да ему без него, без этого сердца, даже лучше. И, не желая вдаваться в подробности чужой душевной болезни, Чонгук нежно зализывает свой укус. Делает вид, что слишком увлечён процессом, но на самом деле тайно наблюдает за побледневшим и потускневшим парнем. Нервничает и пытается приласкать, но всё тщетно. Потому что его омега грустит, а если ему грустно, то грустно и Чонгуку. Таковы новые правила.       — Я не оставлю тебя, обещаю. Ха, ну конечно. Тэхён еле сдерживает смешок, потому что знает ли этот сумасшедший альфа, о чём говорит? Хватит уже творить глупости, полагаясь только на одну одержимость. Сгорят ведь, по крайней мере, Тэхён точно.       — Пошёл ты. Ты и твои обещания, — стервозно заявляет Ким. Потому что он хоть и раздавленный, но всё ещё Ким Тэхён. Без ног, без рук, но доползёт до своей цели.       — Я сломаю тебе обе ноги и запру навсегда в этой комнате, — словно прочитав его мысли, говорит Чонгук. — И это не обещание, это — угроза.

ஐஐஐ

Ким Сокджин

«Я не видел тебя сегодня на выставке твоего странного дизайнерского тряпья. Зря пришёл только. Наверное, ты сильно занят, раз не примчался посмотреть на эту херню. Нет, честно, что ты в этом находишь?» Сокджин еле сдерживает улыбку и уже мысленно даёт подзатыльник Намджуну за то, что он называет работы лучших французских дизайнеров и модельеров «этой хернёй». Искусство прекрасно, как сама жизнь. Оно дарит людям веру, раскрывает таланты и … не даёт Джину окончательно свихнуться. Каждый ведь по-разному преодолевает проблемы и депрессию. Кто-то хоронит себя на работе, забывая про выходные и отпуск, кто-то пропивает всю свою жизнь или же, наоборот, посвящает себя спорту, а кто-то Джин, любитель всего сложного и экзотического. «Просто так модно», часто говорят про таких вот людей, и ошибаются. Счастье, оно ведь не в моде, не в трендах и прочей разноцветной шелухе, счастье — это быть собой, носить то, что тебе нравится, есть то, что ты считаешь вкусным и делать то, что именно ты хочешь делать. А если Джину нравится круглосуточно пялиться на непонятные картины и есть часто нелюбимые всеми оливки или маслины, то пусть парень развлекается. Хотя ради Намджуна он согласен немного уступить и зайти с ним в какое-нибудь небольшое кафе, чтобы выпить простой чёрный кофе и послушать совершенно безвкусную музыку. Всё нужно в жизни попробовать. «Я сильно удивился, когда узнал, что тебя не было на выставке икебаны. Ты же так любишь этих мошенников и их несчастные цветочки. Серьёзно, мне их жалко. (Я про цветы). Чёрт, и куда ты пропал? Это так странно, не видеть тебя почти целый день». Невыносимо странно. Это он верно подметил. Да их отношения вообще полностью относятся к разряду «очень странные дела», как в его любимом сериале. Намджуну этот сериал тоже, кстати, нравится. Именно благодаря ему они и разговорились на той случайной встрече на приёме у Хвана — главы, теперь уже третьего по величине клана в Корее. И на следующий день федерал с серьёзным видом завалился к Сокджину в компанию, заявив, что будет проверять документы, но на самом деле, как только закрылась дверь в кабинет, альфа затянул Джина в изголодавшемся поцелуе и повалил на стол, прямо на документы, которые собрался «проверять». Вскоре для омеги открылась дверь и в квартиру Намджуна, и в его рабочий кабинет, и в его сердце. Куда только он пожелает, везде путь был открыт. Это подкупало, потому что, кому не будет приятно, когда его любят? Когда заботятся? Когда носят на руках и пылинки сдувают? Ни один альфа до этого не тратил на Сокджина столько личного времени и не дарил ему столько тепла и уюта. Одни деньги. Мол, вот тебе безлимитная карта, хоть весь Сеул покупай, но меня оставь в покое, я занят. И Сокджин покупал, Сокджин тратил, потому что ещё остаётся, если самое лучшее в мире чувство измеряется одними нулями? Только расслабиться и получать удовольствие. «Тебя нет дома и мне совершенно не интересно, где ты опять пропадаешь». Да, лучше бы Намджуну не знать, что Джин всю ночь руководил новой поставкой валиума (диазепама), метамфетамина и кокаина. Чонгук совсем распоясался, почти в открытую заключает сделки и подкупает людей в правительстве. Только вот для этого ему нужен Юнги, поэтому Мин теперь как проклятый пашет. Ещё сильнее похудел и с трудом скрывает за своими солидными очками чёрные круги под вечно грустными глазами. Постоянно хмурится и совсем не говорит. Вот Сокджину и передали часть дел, опираясь на него теперь как не на шлюху Чона, а как на наследника клана. Новая привилегия принесла слишком большую ответственность, которая неимоверно душила. «Сегодня погиб мой друг, и ты куда-то пропал. Почему все, кого я люблю, исчезают?» Мы всегда любим не тех, кто этого достоин. Ужасно хочется приехать и поддержать Намджуна. Обнять и сказать, что Сокджин никуда не пропадал, просто он самый настоящий трусишка. Но как это сделать, если друга Джуна убили люди Чонгука, а Ким сам лично давал им на это добро? И зачем только ФБР вновь полезло в их дела? Вот зачем? Что одни, что другие всего лишь выполняли свою работу, с этим ничего не поделаешь. Однако почему всё равно так страшно просто посмотреть Намджуну в глаза? Раньше всё было проще. «Я скучаю по тебе».       — Ты собираешься выходить из машины или нет? Джин вздрагивает и переводит взгляд на застывшего около дверцы машины Юнги. Юрист колюче смотрит, так, что омеге кажется, что ещё немного и Мин точно сможет прочитать его мысли, поэтому рассеянно кивает и выключает телефон. На сегодня хватит с него ностальгии и этих уже жизненно нужных сообщений. Скоро необходимости в них вообще не будет, потому что всё пройдёт. Всё забудется и оборвётся. Джин выполнил то, что должен и теперь пришло время идти дальше.       — Я курю уже вторую сигарету, — недовольно зудит Юнги. — Догоняй. И, затушив тлеющий окурок, Мин быстро идёт к зданию. Вот он — типичный Юнги. Вечно куда-то спешит, постоянно всех подгоняет и контролирует. Ходячая записная книжка, любитель правил и сама пунктуальность. Ещё, на взгляд Джина, страшный зануда.       — Конечно, зачем нам кого-то ждать? Не королевское это дело. — Передразнивая его тон, сам себе говорит Джин. Сегодня отличная погода, нет бы погулять, ему полезно будет. Но нет, мы будем сидеть в этом доставшем всех офисе и копаться в бумагах до посинения. Это ведь здорово, каждый об этом мечтает. Сокджин оглядывает огромное здание и, вздохнув, поправляет свой лёгкий белоснежный шарфик. Шёлк приятно холодит кожу и идеально сочетается с его такой же белоснежной рубашкой и тёмными брюками. Кружевные манжеты, воротник, расстёгнутые верхние пуговицы — всё выглядит красиво и к месту. Даже вот этот вот красный мигающий огонёк в районе сердца — произведение искусства. Джин останавливается и в ужасе начинает озираться. Откуда-то с левого разворота вылетает массивный джип и несётся прямо к парню. Визжат тормоза и из машины под аккомпанемент раздавшегося выстрела, прямо на лету, выпрыгивает Намджун. Сокджин ещё никогда не видел его таким. Лицо альфы было искажено гримасой страшной боли и вряд ли преодолимого страха. С главного входа к ним бросились два охранника, по пути вынимая стволы. Обернуться парень уже не успевает, потому что Намджун со всей дури отталкивает Джина и сам падает на асфальт, прокричав что-то на английском. По инерции, буквально пролетев метра два, скорее всего, даже меньше, омега слишком больно приземляется и сильно бьётся затылком. С груди, будто вышибает весь воздух, противная тошнота и головокружение накрывают так, что не пошевелиться. Треснутый мир вокруг больше не кажется ему таким уж и прекрасным. Кто-то начинает требовательно трясти Сокджина, быстро поднимая и стаскивая с него душивший шёлковый шарфик, иначе Ким сейчас и правда задохнётся. Страх помогает ему немного прийти в себя. Он даже фокусирует взгляд на орущем Намджуне.       — В машину, быстро, — рявкает альфа и впихивает его в открывшийся чёрный джип, по которому тут же проносится череда выстрелов. И как только за Джуном захлопывается дверь, они срываются с места на такой скорости, что Сокджин едва успевает обернуться и увидеть, что один охранник убит, а второй отстреливается. С крыльца здания раздаются другие выстрелы. Видимо, они решили подстрелить снайпера. Идиоты. Ничего же не выйдет.       — Намджун? — Напарник Джуна, молодой и явно вечно весёлый парень, обеспокоенно оборачивается и цепко осматривает альфу. Сокджин прослеживает за его взглядом и вздрагивает, осознав его значения. Вспышка в голове даёт импульс всему остальному, и омега уже не может отвести взгляд от будоражащей разум дыры чуть ниже сердца, ближе к солнечному сплетению.       — Порядок, — кивает фэбээровец и, поморщившись, расстёгивает свою чёрную рубашку. Джин чуть ли не плачет от счастья, когда видит такой же чёрный бронежилет и, выдохнув, откидывается на спинку. Намджун не ранен. Намджун. Не. Ранен. Он будет жить. Теперь Ким Сокджин точно знает, что такое счастье, что значит чему-то по-настоящему радоваться, забывая про всё на свете. За свою жизнь он видел много смертей, он даже им радовался, потому что тогда умирали ублюдки, сейчас же чуть не погиб близкий ему человек. Разница слишком ощутимая и поэтому справиться с накатившими эмоциями слишком трудно.       — Только сейчас сдохну, — раскрепощено и с ноткой неутолимого пессимизма заявляет Намджун, и Джин чуть ли в горло ему не вцепляется за такие слишком опрометчивые речи. Его напарник громко ржёт и говорит что-то про какие-то слитые файлы, держась правой рукой за торчащий из уха наушник.       — Идиот, — шипит омега, — тебя могли убить, и тогда…       — Из нас двоих только на мне броня, так угадай, кто бы из нас умер первым? — Чертовски верно подмечает Намджун. Да, всё так, но от этого как-то совсем не легче, вот нисколько. «Я не знаю, как жить, если тебя убьют», — сам себе признаётся Сокджин, но ничего не произносит вслух. Лишь в который раз за эти десять минут бледнеет и пытается проанализировать ситуацию. Его отца так же просто взяли и застрелили с крыши и не исключено, что это был один и тот же снайпер. Поэтому, вероятнее всего, это был не Чонгук, потому что тот сам был в шоке, когда главу Дома Сон убили. Хотя, может, всё это была обычная фикция и все они просто отличные актёры.       — Это не Чонгук. — Джин всё-таки решает, что что-то тут явно не сходится. Хотя толика сомнения всё равно возникает, потому что в том мире, в котором он живёт постоянное подозрение, как правило, входит в привычку.       — Знаю, он бы не стал убивать Мин Юнги, — кивает Намджун и задумчиво тормошит бронежилет.       — Что, прости… Нет, с этим небом определённо точно что-то сегодня случилось. Ведь при чём тут Юнги, если стреляли именно в Джина. Это не случайность, точно не случайность. Потому что не может быть, чтобы профессионал спутал Мина с Сокджином. Интересно, в каком это месте они похожи? Высокий и широкоплечий брюнет Ким Сокджин и худой, невысокий блондин Мин Юнги. Действительно, интересно.       — Нам поступила информация, что сегодня будет совершенно покушение на Мин Юнги, юриста в компании Чон Чонгука, но почему всё пошло по пизде, вот этого я уже не знаю. А хотелось бы. — Намджун окончательно уходит в свои мысли и кажется отрешённым.       — Но кто его заказал? — Серьёзно спрашивает Джин, потому что такое нужно знать. В любом случае. Альфа недовольно смотрит по сторонам, цепляет взглядом мелькающие мимо улицы и качает головой. Всё ведь должно быть не так. Только не Джин, ему ведь и так досталось в этой жизни. И тот, кто это сделал, отлично знал про их отношения. Значит, подстава. Вся инфа самая обыкновенная фальшивка. Их отвлекали, а главной целью, между тем, был именно Ким Сокджин.       — Просто не бери в голову, — отмахивает Джун и придаёт выражению на своём лице подозрительно нечитаемый вид, будто что-то усиленно скрывает. Омега усмехается и кивает. Как всегда, в общем. Разборки крутых альф, но только вот он, слабый омега, бы умер, а крутые альфы и дальше продолжили бы мериться своими членами.       — Я не дурак, — грустно говорит Сокджин и разбито улыбается, — и мне абсолютно плевать, что за мразь в меня сегодня пальнула. Главное, что она вернётся, и тебя, скорее всего, не окажется рядом. Потому что пока не прольётся чья-нибудь кровь, никто не успокоится.

ஐஐஐ

Чонгук не покидал спальню несколько дней, предпочитая, там и есть. Кормил Тэхёна с ложечки фисташковым мороженным, периодически перезваниваясь с Юнги. Наполнял для них ванну и никак не мог насытиться омегой. Всячески пытался доказать свои чувства, но Тэхён всё равно не верил. Просто Ким слишком хорошо знал людскую забывчивость, слишком долго на этом обжигался. Его глаза немного потеплели лишь тогда, когда Чонгук пообещал, что вытащит его отца из тюрьмы и даже кому-то стал названивать, договорившись о повторном слушании. Именно от Юнги Чон узнал, что на Сокджина покушались, но подоспело пресловутое ФБР и всё разрулило. Это была и хорошая, и плохая новость одновременно, потому что то, что с Джином всё хорошо радовало, но то, что эти голубки уже под пули ради друг друга бросаются, слишком огорчало Чонгука. Видимо, этого Ким Намджуна, как и предполагалось, придётся убирать с их общей дороги. Что ж. Японцы всё-таки разграбили одну из самых прибыльных точек Чон Хосока в Осаке. Поэтому Хосок был вынужден на время удалится и повыдергать ноги каждому. Ли, получив серьёзное ранение в плечо, успел скрыться. Теперь он прятался не только от людей Хосока, но и от амбалов Чонгука, потому что Дом Чон никаких хвостов за собой не оставляет. Чимин же остался в Корее, стал заложником собственной жизни. Ему наглядно объяснили, что шаг вправо и шаг влево карается оторванной головой и парочкой страшных переломов, после которых он точно больше не убежит. Да и некуда. Поэтому Чимин продолжил ходить в универ и под конвоем уезжал за город в особняк Хосока, где его и запирали. Там несколько раз за вечер его проверяли, чтобы Пак, не дай бог, не наложил на себя руки, потому что, по мнению альфы, такой исход был вполне вероятен. Все были заняты своими делами, и только Юнги среди этой бесконечной рутины чувствовал себя невыносимо одиноким. С сожалением смотрел на Сокджина и всё больше и больше ненавидел Намджуна. Ведь он забрал у него последнее, что осталось — улыбку Джина.

_______________________________