И даже крика не слышно

Фор до сих пор не может дать себе внятный ответ на вопрос, как он вляпался в это. Отношения с Эриком сродни хождению по канату, натянутому над пропастью. Без страховки. Эрик — тот, кто разрушает всё, к чему прикасается. Делает это изысканно и со вкусом, не забывая иронизировать по этому поводу. Удивительно, что его не оттолкнула подобная открытость при их первой встрече. Быть может, Трис ошиблась, и в нём куда больше тяги к авантюрам и опасности, чем она думала (предпочитала думать и заодно убеждала его). Фор не знает, как его угораздило связаться с человеком, второе имя которого — Катастрофа. С самого начала внутренний голос надрывался: не надо, уходи, лучше беги, и внутренности крутило от каждой усмешки и презрительных ноток в его адрес. — Ты при мне не курил, — констатирует очевидное Трис, садясь рядом с ним на лавочку. И всё смотрит на него так, словно ищет подсказку, ключ к разгадке. — Ты в норме? Она дотрагивается до его плеча, наверное, в попытках приободрить. Ему хочется стряхнуть её руку. Её прикосновения больше не успокаивают, не приводят в чувство. Они ему до охуения безразличны. Она вся, целиком. Фор смеётся каким-то диким, каркающим смехом. Правильная, чудесная, хорошая Беатрис. Они были вместе около года, и не то чтобы он жаловался. Было тихо, спокойно, мило, в какой-то степени беззаботно. — Нет, Трис. Я уже чёртовых три месяца далёк от понятия нормы. Каждый день с Эриком отпечатывался намертво в памяти, запомнился фонтаном, целым взрывом эмоций, чувствами, что вечно выходили за рамки, границы. Эрик не умел по-другому. Он горел, сжигая его и себя заодно. Он пылал, а Фор тянулся, его тащило, манило, и было наплевать, к чему приведёт такое безрассудство. А потом он исчез, и из груди будто выдрали что-то с корнями. — Дело в нём? Она кривится, несмотря на то, что старается изо всех сил сохранять дружелюбное выражение лица. Какая тупость, думает Фор. Они с Эриком презирали друг друга, как только познакомились, так к чему скрывать это, выдавать за то, чем не является? — Ты стал чужим, — произносит Трис с грустью. Должно быть, её печалит то, что они отдалились, не смогли остаться даже друзьями. Должно быть, он мудак, раз ему всё равно. Он не чувствует ничего. К ней — ничего. Она ждёт, что он признается в том, что ему жаль. Она ждёт, что он скажет что-то уместное, пра-виль-но-е. То, что она хочет услышать. Нет. Так не будет. Не будет уже никогда. — Ты изменился. Фор стряхивает пепел и улыбается. Снова не то. Трис маскирует рвущееся наружу: «Он тебя изменил». — Все мы меняемся. Она фыркает, но ничего не говорит. — Вообще-то, я пришла сюда, чтобы отдать тебе кассету. — Кассету? Копается в сумке, вздыхая с раздражением. — На ней твоё имя, поэтому я посчитала, что... Фор всматривается в кассету, сверлит её взглядом — она кажется дикостью в их время, когда магнитофоны и даже диски изжили себя, когда технологии с космической скоростью ускакали вперёд. Сердце сжимается и сбивается с ритма: то стучит глухо, то барабанит о грудную клетку так, что больно дышать. — Спасибо. Извини, мне нужно идти. Он подрывается с места, не обращая на неё внимания. Слышит обрывки фраз, что летят ему в спину. Там и впрямь написано его имя. Почерком Эрика.

***

Он знал, что их отношения могут прерваться в любой момент, если Эрику что-то взбредёт в голову. Знал и продолжал надеяться, что ничего подобного не случится. Пропал, увяз в нём куда больше, чем готов был признаться самому себе. И сейчас страх расшатывает нервы, пробираясь под кожу. Ни с того ни с сего вспоминает, как они забрались на крышу, чтобы посмотреть на огни ночного Чикаго. Высота вызывала неконтролируемую панику. До нехватки воздуха. — Ты дрожишь, — шёпотом сказал Эрик и вдруг взял его за руку. — Всё нормально, Тоби, — хрипло, так сумасшедше ласково, что мурашки вприпрыжку по позвонкам. — Ты со мной. Он поверил ему. Закрыл глаза, чтобы через мгновение ощутить, как Эрик целует его. Целует жадно и властно, подчиняя себе. Вытягивая все сомнения, глупые фобии, вселяя ненормальное умиротворение. Он вытеснил страхи, заменив их одним-единственным — потерять его. Фор не обмолвился и словом: расклад и так был не в его пользу. Он смешон. Прожигает взглядом дыру в кассете, сам не осознавая, чего так сильно боится. Включает под утро, наконец собравшись с духом. — Я даже не знаю, зачем делаю это. Просто... сейчас всё очень непросто, твоя убогая девушка, — куда же без издёвки? — спасает мир, а ты не отстаёшь, словно вам больше всех надо, а я... я меньше всего хотел выбирать сторону. Хотел выполнять свои обязанности и не лезть, понимаешь, просто не лезть в самую гущу событий. Фракции вот-вот развалятся, учитывая, что Джанин с лёгкостью настроит против себя всех до единого... Даже Дружелюбие не скрывает воинственности, это ли не показатель начала конца? Полный абсурд. Спасение мира, фракции, Джанин, о которой Фор никогда не слышал. Ставит на паузу, потому что слишком. Слишком больно. У него голова идёт кругом. От того, что он снова слышит его голос. От того, как разбито он звучит. Где бы ты ни был, возвращайся. Возвращайся ко мне, и мы справимся. Вместе. — А я даже не могу поговорить с тобой и сказать, что мне жаль. Мне пиздецки жаль, Фор. Если бы у меня была возможность отмотать, переиграть, я бы выбрал тебя. Уволок нахуй за шкирку, подальше от всяких добродетельных Трис, подальше от всего этого дерьма. — Привычно язвительно, колко. И всё же... не так. Что-то не так. — Но когда же ты слушал, что я говорю? — Он посмеивается. — Вечно лез на рожон в порыве геройства. И сейчас ты снова корчишь из себя борца за справедливость, а я... я подыхаю без тебя и всё жду, когда же мне пустят пулю в лоб. Нарываюсь, но не выходит. Они отскакивают все до единой. Я не то чтобы верю в параллельные вселенные, но если бы у меня был шанс начать всё сначала, исправить, я бы сделал это. Поставил бы на карту всё, чтобы только вернуть тебя. Тоби, я... Запись барахлит и обрывается. Это какая-то фигня, не имеющая никакого смысла, но... последние слова рвут по живому, вбиваются гвоздями в сердце. Он отматывает и слушает снова и снова, и на секундочку закрадывается идиотская мысль. А что, если параллельные вселенные и впрямь существуют? Он набирается нездоровой решимости вернуть его, чего бы ему это ни стоило. Послушать Эрика хоть раз в жизни. Даже если этот Эрик — совсем не его.

***

Странные видения накрывают его в самое неподходящее время: когда идёт на работу, общается с клиентами. Они выдёргивают его из реальности до потери в пространстве, мешают жить. Он уже было предполагает, что у него едет крыша, и не помешала бы помощь специалиста, как в одном из таких видений мелькает имя Джанин. А ещё они с Эриком держат друг друга на мушке. «Я всё жду, когда же мне пустят пулю в лоб». Он не верит в совпадения. Необъяснимые видения отступают на какое-то время, чтобы смениться душными, слишком жаркими снами. «Тише... расслабься, я всего лишь хочу...» «Ты меня убиваешь, такой нетерпеливый, Тоби». Сны прикончат его быстрее галлюцинаций, потому что в них Эрик прикасается к нему. Так, как хочет, не отказывая себе ни в чём. Всё это — охуительно ярко, до рези в лёгких. Его горячие руки, гладящие спину, на которой почему-то огромная татуировка с необычными символами, о значении которых он может лишь догадываться. Его голос, хриплый, срывающийся в шёпот, практически в свист. Эрик. Это всегда был он. Нужно было быть идиотом, чтобы отказаться. Чтобы представить всего на миг, что у него получится выкарабкаться. Получится без него. «Как там милашка Трис? Умчишь к ней на рассвете?» Фор сопоставляет, анализирует. Сны, настоящее, прошлое. Ответ до охерения простой. Настолько, что ему становится смешно. «Если бы у меня была возможность отмотать, переиграть, я бы выбрал тебя». Эрик говорил нечто подобное, когда они были вместе. «Мне не жаль, что вы разошлись с ней. Я выбираю тебя». Он говорил об этом с какой-то обречённостью, словно убедил себя в том, что в ответ не получит того же. Какой же придурок.

***

— Ну здравствуй. Эрик хмурится, но не отворачивается. Не может пошевелиться вообще. Застывает, как каменное изваяние. Смотрит на него и выдыхает обречённо: — Я не просто так ушёл. Возвращайся домой. Фор подходит к нему, не веря своему счастью. Бессонные ночи без него, серые, унылые будни. Бесконечные поиски, которые привели его в Нью-Йорк. Тоска, уничтожавшая его понемногу всё это время, постепенно улетучивается, даже несмотря на то, что он холодный, неприступный. Столь отчаянно хочет казаться таким. Фор понимает: какой бы ни была причина, по которой он исчез, не объяснившись, это больше не имеет никакого значения. — Когда это я слушал, что ты мне говоришь? — он не скрывает самодовольства и целует, сводя на нет любые попытки сопротивления. Он правда готов рискнуть. Он выбирает его.