И даже крика не слышно

Всё началось с неверной дороги. Кристина, печально известная своим топографическим кретинизмом, конечно, старалась изо всех сил, пока объясняла, как же доехать до нужного ему офисного многоэтажного здания, но её указания не шибко помогли, и он заблудился. Остановился у перекрёстка, ошарашенно наблюдая за парнем, который, выйдя на проезжую часть, лил себе на голову воду из бутылки и не придавал значения тому, что его, вообще-то, могут сбить в мгновение ока. Фор никогда не страдал приступами милосердия, не сказать, что его беспокоила судьба чужих людей, но помочь захотелось. Он осмотрелся. Машин не было, и, улучив момент, он бросился к этому двинутому и оттащил его за шкирку на тротуар. — Кто тебя просил? — скалится Эрик, и его глаза (те, в которых Фор привык видеть тёплые огоньки) обжигают холодом. Он сказал то же самое в их первую встречу. У Фора в сознании красной лампочкой замигало: неправильный. Странный, долбанутый, не от мира сего. Плюющий на правила, отрицающий условности и мораль. С этим типом лучше не связываться. Фор, видимо, тоже не в ладах с башкой, раз не остановил себя. Поступил вопреки всем доводам рассудка и поддался. Позволил ему войти в свою жизнь, двигать границы, расширять их, порой бесцеремонно и нагло, но ничего поделать не мог: привязывался лишь крепче. До той критической отметки, когда пути обратно нет. После сотен бурных скандалов и не менее бурных примирений, после тонн претензий и возмущений, после осознания тотальной несовместимости и взаимного нежелания отпускать пришло принятие: им не по пути. Как и всегда, он очнулся, когда стало поздно. — Не думаю, что ты в том положении, чтобы препираться. Эрик смеётся, не скрывая раздражения и отвращения. Ехидно тянет: — Твоя распрекрасная Трис — отнюдь не принцесса. Не святая, какой вы все любите её считать. Снова не смотрит — сверлит насквозь. Фор сжимает руки до побелевших костяшек. Концентрируется на глухом сердцебиении, чтобы не вспылить, не выйти из себя, хотя хочется. Чертовски хочется вмазать ему, выпустить пар, содрать руки в кровь, лишь бы не возвращаться к мысли о том, что он видел пять минут назад. Эрик прижал её к шкафчику в раздевалке. Нависал над ней и что-то грозно рычал, сдавливая хрупкое запястье. Трис с детства была частью его жизни. Эрик, разумеется, не желал проявлять терпение. Прайор платила холодной вежливостью на его выпады в её сторону, а Фор никак не мог до него достучаться. Не мог пробраться за слои слепой ревности, агрессии, беспричинной ярости и объяснить, что поводов для подобной реакции нет. — Ты всегда её ненавидел. Эрик качает головой. — Нет, Тобиас, ты так и не понял. Мне дела нет до выскочки Бе-а-трис, — цедит он. — Ненависть — слишком сильное чувство, она не уживается с безразличием. Мне параллельно. Фиолетово. Похер. Не представляю, как тебе ещё донести. — Что это было тогда? Он хмыкает. — Да так, выясняли с ней кое-что. Знаешь, — говорит со смешком, — ты всё просишь тебе доверять, но уверен: если выложу всё как есть, станешь сомневаться. Будешь стоять на своём, повесишь на меня в лучших традициях своей чудесной подружки удобный для тебя ярлык, и дело с концом. Если Эрик — это неправильность по всем параметрам, то Трис всегда была на противоположном полюсе. Примерная дочь родителей, идеальная студентка, волонтёр, компанейская, общительная. — Правильные девочки, Тоби, — обращается одновременно мягко и ядовито, словно читая его мысли, — не трахаются со своими братьями. — Он игнорирует его шокированное выражение лица и продолжает как ни в чём ни бывало: — Но что важнее, они не шантажируют других, кому, к несчастью, довелось узнать их маленький грязный секрет. Фор не успевает ответить. Его отбрасывает в сторону, а когда приходит в себя, в ушах стоит пронзительный крик Эрика и последующий писк монитора в машине скорой помощи. Продолжительный, безысходный. Какая ирония. Всё началось с неверной дороги. Всё закончилось там же.

***

После слушания она ещё посмела к нему подойти. Сбивчиво, захлёбываясь в рыданиях, говорила о том, что она не знала, что Калеб пойдёт на это в страхе потерять уважение родителей и остаться без наследства, что он решится, что обратится к Джанин Мэттьюс, коллеге их отца, влиятельному политику в стране. Она вышла сухой из воды, её причастность так и не была доказана. Так предсказуемо. Так плевать, если честно. Какая разница? — Тобиас, я... Как же выводит. Считает, что ей можно так его называть? Пусть катится к дьяволу. Им с Калебом обоим там самое место. — Меня зовут Фор, — отрезает он. — Мне начхать на тебя и твоего братца. Его вы мне не вернёте. Проваливай. Теперь он понимает Эрика: ненависть — слишком сильное чувство. И оно заполняет его до краёв.